![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"...Я же решил, что мне самому необходимо принимать срочные меры. Я написал два письма аналогичного содержания и отправил в Москву двум академикам – И. В. Обреимову и Г. С. Ландсбергу. В письме я, изложив свою историю, просил каждого из них в отдельности рекомендовать мне тему диссертации и быть моим научным руководителем. Первый ответ я получил от Ландсберга, где он написал, что руководить аспирантом на расстоянии трех тысяч километров он не может, а насчет темы он считает возможным что-либо интересующее В. Г. Фесенкова, может быть, исследование по фотометрии. И. В. Обреимов, который всегда отличался своей оригинальностью, прежде всего, спросил почем яблоки в Алма-Ате (Алма-Ата в переводе с казахского – отец яблок). Затем, уже серьезно, сообщил, что он награжден орденом и, как орденоносец, имеет право бесплатного проезда по железной дороге раз в году.
Он давно хотел побывать в Алма-Ате и готов сейчас туда приехать. Я ответил, что яблоки в Алма-Ате дешевые и что ему здесь будут созданы все условия для приятного отдыха. Я договорился с Якубовичами, что они сдадут ему хорошую комнату и обеспечат полный пансион и фрукты из сада.
В начале августа в Алма-Ату вернулся В. Г. Фесенков с жестоким приступом своего хронического радикулита. А на следующий день я встречал на вокзале И. В. Обреимова. Я его сразу отвез к Якубовичам, где ему очень понравилось. Говоря о своей ситуации, мне много дополнять не пришлось, так как И. В. ясно оценил основную суть дела. Узнав от меня, что Фесенков не совсем здоров и находится дома, он в первый же вечер решил его проведать. Я ждал его возвращения, сидя за чайным столом у Якубовичей.
Первыми словами И. В., когда он вошел в комнату, было восклицание: «Вы тут чаи распиваете! А знаете ли вы, какую мировую тему предложил вам Фесенков? Спектрографическое исследование Сихотэ-Алинского метеорита! В.Г. подчеркнул, что эту работу нужно выполнить на высоком уровне и в короткий срок. И я за вас поручился, сказав, что вы справитесь с ней. Это для вас последний экзамен, Шура. Выдержите его – останетесь в науке».
Я не знал, как мне благодарить И. В. и, конечно же, заверил его, что приложу все усилия, чтобы его не подвести. Как я потом узнал, И. В. за время моей аспирантуры неоднократно справлялся у В. Г. Фесенкова о моих успехах и, по-видимому, остался удовлетворен ими. Так И. В. Обреимов во второй раз сыграл важную роль в моей научной судьбе.
Иван Васильевич в Алма-Ате провел несколько дней. Во время наших встреч мы вели с ним беседы, содержащие в основном воспоминания последних лет. Конечно, больше говорил он, чем я. Особенно мне запомнился его рассказ о том, что книгу по практическому приложению френелевой дифракции, удостоенную впоследствии Сталинской премии, он написал в Бутырской тюрьме. Чтобы бесперебойно получать материалы, необходимые для этой работы, ему пришлось объявить голодовку.
В. Г. продолжал болеть, но однажды Казачевский передал мне от него программу кандидатского минимума по физике. Она предусматривала два экзамена вместо полагающегося одного. Кроме того, часть литературы была на французском языке, которым В. Г., окончивший Сорбонну, владел в совершенстве. Но главное было не в этом. К программе прилагалось название диссертационной темы, которое, к моему удивлению, выглядело следующим образом: «Сравнительное исследование спектрографов средней дисперсии фирм «Хильгер» и «Цейсс». Я сказал Казачевскому, что В. Г. предполагал дать мне тему по спектрографическому исследованию Сихотэ-Алинского метеорита. Валентин Михайлович подтвердил, что, действительно, такая тема для меня была, но ее взял для своей лаборатории Калинин.
На 10 часов утра следующего дня было назначено заседание ученого совета института под председательством В. Г. Фесенкова. Я его поджидал перед дверью кабинета. Без пяти минут десять появился В. Г. Поздоровавшись, я зашел за ним в кабинет и сразу же обратился к нему с просьбой передать тему по исследованию Сихотэ-Алинского метеорита мне, указав, что я не только спектроскопист, но и металловед. А ввиду того, что метеорит железный, то я, кроме спектрального анализа его состава, могу провести металлографическое исследование его структуры. Когда В. Г. согласился, я тут же сказал, что, так как он уже дал мне диссертационную тему и программу кандидатского минимума, я прошу его сделать последний шаг – согласиться быть моим научным руководителем. Он сначала возразил, что он не специалист в этой области. Но я заверил его, что не буду докучать мелкими вопросами и, может быть, попрошу только командировку в Москву за консультацией. Он, немного подумав, сказал: «Хорошо, но нам уже надо идти на заседание».
На ученом совете Хренов докладывал об аттестации аспирантов, произведенной на предыдущем заседании. Он сказал: «Все аспиранты, кроме Явнеля, прошли аттестацию. У Явнеля же нет темы, руководителя и рабочего места. Поэтому я предлагаю отчислить Явнеля из аспирантуры. На это В. Г. возразил, указав, что: «тема у Явнеля есть, это – спектрографическое и металлографическое исследование Сихотэ-Алинского метеорита. Руководитель его диссертационной работы тоже есть – это я».
После этого я приступил, прежде всего, к исследованию структуры метеорита металлографическим методом. Эта работа проводилась в заводской лаборатории, где работала Мифа. Сихотэ-Алинский метеорит разрушился в атмосфере. Самые крупные обломки весом в несколько тонн образовали воронки и раздробились на осколки, а мелкие экземпляры вплоть до сантиметровых размеров и меньше рассеялись на большой площади. В моем распоряжении было несколько образцов, самый крупный из них нужно было распилить. Эта работа производилась в инструментальном цехе того же завода. Метеорит, представляющий собой сплав железа с 6% никеля, имел высокую вязкость, и распиловка образца заняла полсмены.
По заводу разнесся слух о метеорите, и в цех постоянно подходили люди, в том числе и руководители завода, чтобы посмотреть на «небесный сплав». Все это время я, не отходя от пилы, читал посетителям лекцию о метеоритах.
Наступила очередная аттестация аспирантов, которую проводила специальная комиссия под председательством Чердынцева. К этому времени у него испортились отношения с Фесенковым, из-за чего он впоследствии ушел из института, оставшись членом ученого совета. Чтобы «уколоть» Фесенкова, он на комиссии заявил, что моя тема не может быть диссертационной, так как анализ метеоритов ранее уже проводился немецкими химиками Вальтером и Идой Ноддак. «Они хоть и фашисты, – сказал Чердынцев, – но хорошие аналитики. Поэтому ничего нового к их данным добавить нельзя». Я ответил, что тему мне дал Фесенков, так что этот вопрос относится к нему. Что же касается работы Ноддаков, то они анализировали каменные метеориты, а у меня объектом исследования является железный метеорит и минеральные включения в нем.
Но Чердынцев на этом не успокоился. На кафедре физики университета, где он работал, была электролизная установка, на которой я собирался проводить обогащение проб метеорита. Однажды, увидев меня там, Чердынцев запретил мне появляться на кафедре. Лишь благодаря моим дружеским отношениям с лаборантами кафедры, мы в течение нескольких ночей провели эту работу.
Тем временем, в нашей жизни произошли приятные перемены. Мифа стала заведующей высокочастотной лабораторией, часто бывала в командировках. Ее работу высоко ценили и в результате выделили ей комнату с удобствами в заводском доме.
Моя работа продвигалась, и в 1949 году я выступил с докладом на 1-й метеоритной конференции в Москве. В. Г. Фесенков договорился с членом-корреспондентом Академии наук Александром Павловичем Виноградовым о моей консультации с ним по теме диссертации. А. П. Виноградов был учеником крупного геохимика академика Владимира Ивановича Вернадского и заведовал большой лабораторией, преобразованной впоследствии в Институт геохимии и аналитической химии АН СССР. Когда я рассказал Виноградову о своей работе, он заметил, что это – тема докторской диссертации и анализ метеорита проведет его лаборатория. Мне же он посоветовал взять тему попроще, например, сравнение соотношения двух геохимически связанных элементов в разных метеоритах. Я в растерянности пришел к Фесенкову. Он мне сказал: «Продолжайте работу. Вы ее сделаете раньше Виноградова». Так и случилось. Собственно говоря, Виноградов даже не приступил к этой работе.
В это время Академия наук заканчивала строительство жилого дома. Нашему институту была в нем выделена одна комната. Я был первым кандидатом на ее получение. Институт должен был вскоре подать соответствующую заявку в Президиум Академии наук. Такибаев уезжал в командировку в Москву, оставив своим заместителем Калинина. На вокзал мы поехали втроем. Когда Такибаев уже стоял на подножке вагона, Калинин еще раз спросил его: «Так комнату мы выделяем Явнелю?» – «Да, конечно», – ответил тот. Через несколько дней заявка с моей фамилией была подана в Президиум.
Академик-секретарь Отделения физико-математических наук Константин Петрович Персидский не имел своего кабинета. Его стол стоял в одной комнате с моим столом ученого секретаря. И вот однажды, зайдя в кабинет, я увидел на своем столе телеграмму. Она была открыта и адресована Персидскому. Очевидно, утром курьер по ошибке положил ее на мой стол. Я невольно посмотрел на подпись и увидел: «Такибаев». После этого я прочитал телеграмму, где было написано, что Такибаев просит Персидского зарезервировать комнату, выделенную институту, для Чайки, которого он пригласил на работу.
Таким образом, Такибаев не только вероломно нарушил свое обещание, но решил это сделать через голову Калинина, который бы на это не пошел, подставив, к тому же, Персидского. Я положил телеграмму на стол Персидского, а сам пошел к Сатпаеву. Я ему все рассказал, и он мне пообещал, что в любом случае комната будет за мной. Калинину я ничего не рассказал. У Такибаева история с Чайкой, которого он хотел взять в свою лабораторию, очевидно, по какой-то причине расстроилась. Когда он вернулся, мы снова с Калининым его встречали. В машине Калинин сказал ему, что я получил комнату, и Такибаев, как ни в чем не бывало, сразу поздравил меня.
Когда мы получили ключи от квартиры, Мифа отправилась туда, чтобы никто не захватил явочным порядком комнату. А я вечером нанял запряженную ишаком повозку, на которую погрузил все наше имущество. На самую верхотуру взгромоздилась Мифина мама. В таком виде мы отправились через весь город в путь. Как Мария Ильинична при этом не слетела вниз, до сих пор удивляюсь. Эта картина могла бы послужить сюжетом для очередного анекдота про тещу. Комната была на первом этаже. Под ней находилась котельная, где все время гудел мотор. Но вскоре мы этот постоянный шум перестали замечать. Большим удобством являлся установленный в квартире телефон.
Квартира была двухкомнатной, вторую комнату занимала семья с двумя маленькими детьми – Салык и Шарбан Зимановы. Оба они закончили аспирантуру в Москве, он был юристом, она – химиком. Это была культурная казахская семья, но с национальными пережитками. Как-то зимой Мифа увидела из кухонного окна, как Салык тащит в квартиру живого барана, чтобы зарезать его в ванной комнате, как это недавно сделал сосед – директор Института горного дела. Увидев ужас в Мифиных глазах, Салык, выставив детей на мороз, зарезал и освежевал барана в комнате.
Моя работа над диссертацией подошла к концу. В результате исследования структуры метеорита я определил его структурный тип и обнаружил включения трех минералов. Спектральный анализ никелистого железа и этих включений, произведенный по разным методикам, принес новые данные о составе метеоритов. Некоторые из них, как оказалось впоследствии, имели принципиальное значение для выяснения условий образования метеоритного вещества.
Следует сказать, что Тихов на старости лет увлекся проблемой возможности растительной жизни на других планетах. В Академии наук Казахстана он заведовал сектором астроботаники, где экспериментировал над свойствами ели, так как серьезно считал, что эти деревья растут на Марсе. Почти как в той песне: «И на Марсе будут яблони цвести». Непримиримым противником этой идеи был Фесенков, который везде выступал с ее резкой критикой. Возникла опасность, что на защите Рожковского срежутся между собой Тихов и Фесенков, что приведет к срыву этой защиты. Это могло сорвать и мою защиту, если бы она проводилась позже нее. Поэтому ее поставили первой. Защита прошла успешно, голосование было единогласным. Первым меня поздравил сидевший за моей спиной Чердынцев, который был членом ученого совета. У Рожковского тоже все окончилось благополучно.
Мифа по случаю этого события устроила дома банкет, на который собрались наши друзья. Трудности, которые мы переживали пока я был аспирантом, оказались не напрасными и остались позади. Меня сразу назначили старшим научным сотрудником спектральной лаборатории с окладом 2500 рублей вместо 790 рублей аспирантской стипендии.
Институт астрономии и физики вскоре разделился на два института: астрофизический, который возглавил В. Г. Фесенков, и физико-технический. Директором последнего был назначен заведующий лабораторией космических лучей Жавкен Такибаев, недавно закончивший аспирантуру в Москве. Спектральная лаборатория вошла в состав физико-технического института, и мне было поручено также исполнение обязанностей его ученого секретаря. Казахстан готовился к празднованию своего юбилея. Здесь нужно сказать, что в республике еще сохранились остатки феодализма, когда ее территория была разделена между разными родовыми кланами. Они вели между собой ожесточенную борьбу за сферы влияния. И сейчас представители клана, стоящего у власти, везде продвигали своих, оттесняя на второй план других, находившихся в оппозиции.
***
...я получил приглашение Фесенкова перейти к нему на работу в Комитет по метеоритам (КМЕТ) в Москву. ...В Москву я приехал 15 января 1954 года. Первым, самым трудным, вопросом была московская прописка. Обычно это был заколдованный круг – прописку не давали из-за отсутствия работы в Москве, а на работу не брали из-за отсутствия московской прописки. Последнее препятствие для меня не существовало, работа у меня была. Но прописка осложнялась еще другими требованиями, первое из которых – наличие так называемой «санитарной нормы» 9 квадратных метров на человека в квартире.
Нечего говорить, что в Москве, при ее перенаселенности, это требование было трудновыполнимо. Тем не менее, мне удалось преодолеть это препятствие благодаря тому, что меня согласилась временно поселить у себя и прописать мама Ильи Израилевича Новикова, которая жила одна в двухкомнатной квартире. Но в милиции отказали в прописке по новой причине – из-за того, что я не имел никакого отношения к хозяйке квартиры.
Тут мне на помощь пришел сотрудник Комитета по метеоритам Сергей Сергеевич Фонтон. Он участвовал в экспедициях к месту падения Сихотэ-Алинского метеорита. Когда он получал разрешение на приобретение охотничьего ружья в Московском отделе милиции, он увлек его сотрудников рассказами о метеоритах и подружился с начальником отдела. По просьбе Фонтона, тот дал указание начальнику районного отделения милиции временно меня прописать.
После первой квартиры мы поменяли еще восемь (!) московских адресов. Мифа собиралась ко мне приехать в мае, а Юленька осталась у моей сестры в Алма-Ате до окончания восьмого класса.
Наиболее удачной была комната, которую мы снимали в квартире на Смоленской площади уже после приезда Юленьки. У хозяина была машина «Волга». Осенью мы иногда ездили за 150 километров по Минскому шоссе и привозили оттуда почти полный багажник белых грибов. К сожалению, услышав о том, что лиц, сдающих жилплощадь, будут якобы уплотнять, хозяйка квартиры срочно нас выставила.
После этого мы попали на проезд Серова. Хозяин комнаты, с громкой фамилией Македонский, нас принял для осмотра вечером. Мы обратили внимание, что вплотную к окну примыкает высокая стена соседнего дома. На это он ответил, что в комнате «читать и писать» без электрического освещения нельзя. Оказалось, что это освещение необходимо постоянно.
Среди других хозяев, у которых мы снимали комнаты, с теплым чувством вспоминаем семью Гринфельд, друзей Мифиной подруги Жени, которые приютили нас в трудную минуту. В их маленькой квартирке без удобств мы себя очень хорошо чувствовали, несмотря на то, что они боялись, чтобы соседи там нас не увидали. В Академии наук мне обещали жилплощадь в течение года, но, несмотря на обращения В.Г. Фесенкова в Президиум, срок все время отодвигался. Я сам обращался к академику-секретарю Отделения физико-математических наук, в состав которого входил Комитет по метеоритам. Он ответил, что вопрос был бы давно решен, если бы я занимался более актуальными проблемами, например, атомной энергией.
Наконец, в ноябре 1958 года Академия наук выделила мне 18-метровую комнату в квартире, которую освободил сотрудник Академии профессор Радушкевич. Я получил ордер в райисполкоме и, придя к управдому, обязанности которого исполнял комендант, узнал, что этот дом принадлежит Министерству обороны. У Министерства был договор с Академией наук, действие которого закончилось. По приказу министра маршала Малиновского освобождающаяся площадь в доме должна быть передана обслуживающему персоналу дома, живущему в подвале. Поэтому комендант мне в прописке отказал.
Я без доклада явился к председателю райисполкома с заявлением, что ордер, выданный советской властью, не признается законным документом. Он сначала возмутился, но, узнав адрес, сказал, что этот дом ведомственный и он ничего не может сделать.
Я вернулся к коменданту. В конце концов, он сказал, что может прописать только по разрешению начальника квартирно-эксплуатационного управления (КЭУ) Московского военного округа. Тем временем после выезда Радушкевича мы врезали в дверь комнаты свой замок, а Мифа вечером явилась туда с раскладушкой и банкой, чтобы выдержать, при необходимости, осаду нижних жильцов дома.
На следующий день я попал на прием к начальнику КЭУ инженеру-полковнику Хотимскому. Он мне повторил все, что я уже слышал. Я описал свое положение, сказав, что мне, кандидату наук, приходится вместе с семьей так мытарствовать. Он неожиданно спросил меня, могу ли я подтвердить, что являюсь кандидатом наук. Я ответил, что у меня есть диплом кандидата, но я его с собой не ношу. Тогда он попросил меня прийти завтра с дипломом. Утром я предъявил ему диплом, после чего он подписал ордер и, достав из сейфа печать, поставил ее сверху, сказав, что ответственность берет на себя. Так я выиграл (конечно, благодаря Хотимскому) заочный бой у маршала Малиновского. Когда я после этого принес ордер коменданту, тот был поражен, так как был уверен, что у меня ничего не выйдет.
Теперь мы, наконец, получили свою жилплощадь и постоянную прописку в Москве.
Вступление в жилищный кооператив. В 1964 году исполнилось 10 лет нашего проживания в Москве, что по существовавшим законам дало право вступить в жилищно-строительный кооператив (ЖСК).
В это время в Москве развернулось массовое строительство пятиэтажных панельных домов, так называемых «хрущоб». Стали создаваться многочисленные ЖСК, так что при вступлении туда можно было даже выбрать по желанию район города. Мы остановились на западе Москвы из-за преимущественно западных ветров. К тому же, с этой стороны к городу примыкает лес, что в итоге создает наиболее благоприятные экологические условия.
В Киевском районе в это время заканчивалось строительство 160-квартирного дома ЖСК «Спутник», в котором остались еще свободные двухкомнатные квартиры. Мы уплатили вступительный взнос и ожидали жеребьевки при распределении квартир.
Жеребьевку проводили председатель правления ЖСК Власов и его заместитель Шумов. Они, как и другие члены правления, уже выбрали себе лучшие двухкомнатные квартиры с раздельными комнатами и большими прихожими. Поэтому, как они заявили, пайщики могут им доверить проведение жеребьевки. Мы все, не ожидая подвоха, конечно, согласились. Прежде всего, они предложили тем, кто боится оказаться владельцем квартиры на первом этаже, выбрать себе без жеребьевки квартиру на пятом. Сразу несколько человек записались на такие квартиры с указанием их номеров. Мифа спросила меня, может быть и нам последовать их примеру, но я решил рискнуть и участвовать в жеребьевке.
Далее устроители показали два мешка, в одном из которых находятся кубики лото с номерами фамилий согласно списку пайщиков, а в другом – с номерами квартир, причем кубики по одному будут выниматься одновременно. Решили, что сначала будет объявляться фамилия, а затем номер квартиры. Жеребьевка началась, и я обратил внимание, что значительно чаще выпадали квартиры на первом и пятом этажах, чем на втором и третьем, хотя вероятности были одинаковыми.
Наконец, вытащили номер с нашей фамилией. Из другого мешка вынули номер с квартирой на пятом этаже, но она перед жеребьевкой уже была выбрана, хотя соответствующий ей кубик остался в мешке. Операцию пришлось повторить, и, когда вытащили второй кубик, то и на этот раз оказалась другая занятая квартира на пятом этаже. Можно себе представить, как мы переживали в это время! И только с третьего раза нам повезло – выпала квартира на втором этаже.
Позже на собрании мы увидели многих пайщиков, живущих на втором и третьем этажах, которые не участвовали в жеребьевке. Как я случайно узнал, они дали за это взятки Власову с Шумовым. Я догадался, как это было сделано. Эти жулики просто не положили в мешки кубики с номерами соответствующих фамилий и квартир. Таким образом, эти лица и квартиры не фигурировали при жеребьевке. Вот почему номера престижных квартир выпадали реже других. Нам же в голову не пришло проверить содержимое мешков перед жеребьевкой.
Это жульничество было не единственным. Стоимость квартир была определена этими мошенниками по полезной площади, что занижало цену их квартир за счет большинства пайщиков. Особенно много переплачивали при этом владельцы трехкомнатных квартир. Это было нарушением закона, согласно которому стоимость квартир должны была рассчитываться по общей площади.
Когда мы поселились, соседи узнали, что у меня есть пишущая машинка. И ко мне зачастили двое из живущих в трехкомнатных квартирах – Ланцман и Тарасов. Они просили меня перепечатывать их многочисленные жалобы на неправильный расчет стоимости квартир, которые не дали результата. В конце концов, мне это надоело, и я предложил им вместе с другими пайщиками коллективно подать в суд на руководителей правления ЖСК. Я составил исковое заявление, был нанят адвокат, и дело решилось в пользу большинства пайщиков сначала в районном, а затем, после апелляции, в Мосгорсуде. Через некоторое время нам удалось избрать новый состав правления и навести порядок в кооперативе.
Это была наша первая и, к сожалению, последняя квартира. Правда, кухня была очень маленькой, как говорят, «узкая в бедрах». Но нас двоих квартира вполне устраивала. Перед вселением мы покрыли паркетный пол лаком, который Мифа, тщательно мывшая пол, за год полностью стерла. Кроме того, удлинили батареи, что сделало квартиру очень теплой зимой. Мы купили чехословацкий мебельный гарнитур, который дополнили еще одной тахтой, письменным столом и книжным шкафом.
Украшением квартиры был балкон-полулоджия, которая утопала в ярких цветах. В основном это были герани разного цвета. Редко и кратковременно, но исключительно красиво цвели кактусы. Не было ни одного человека, проходившего мимо дома, чтобы он не оглянулся на наш балкон. Это была, безусловно, заслуга Мифы, которая очень любит цветы. Каждой осенью она раздавала рассаду цветов соседям, по их просьбе.
На первых порах мы остро ощущали отсутствие метро вблизи дома. От ближайшей станции «Пионерская» мы несколько остановок ехали перегруженным автобусом. Кругом еще продолжалось строительство, и в распутицу по дороге до остановки приходилось преодолевать горы размокшей глины. Только через два с лишним года была построена станция метро «Молодежная» в семи минутах ходьбы от нас.
Другим крупным недостатком квартиры было отсутствие домашнего телефона. Несмотря на ходатайство Академии наук, понадобилось больше четырех лет, чтобы нам, в числе первых в доме, был поставлен телефон. Многие жильцы получили телефоны со спаренными номерами.
***
...Проблема Тунгусского метеорита Кроме основного направления моих исследований, о которых я писал выше, я занимался многими другими вопросами. Особое место среди них занимает проблема Тунгусского метеорита. Я к ней обратился в 1957 году во время работы по созданию научно-документального фильма «Тунгусский метеорит», выпущенного на экран студией научно-популярных фильмов (режиссер Израиль Цезаревич Градов).
Падение этого метеорита произошло 30 июня 1908 года, ровно за 30 лет до нашей с Мифой свадьбы. Оно сопровождалось пролетом по небу огненного шара-болида, наблюдавшегося многими жителями Восточной Сибири, и закончилось землетрясением, которое было зарегистрировано на Иркутской геофизической обсерватории.
Директор обсерватории Аркадий Викторович Вознесенский определил место его эпицентра в районе реки Подкаменная Тунгуска, но опубликовал этот результат только в 1925 году. К этому времени в указанном районе побывал геолог Сергей Владимирович Обручев, обнаруживший там грандиозный вывал леса. А этнографу Иннокентию Михайловичу Суслову, который устанавливал там советскую власть, местные жители-эвенки рассказали, что лес повалил сошедший с неба огненный бог Огды. Стало ясно, что в этом месте произошло падение огромного метеорита, вызвавшее вывал леса и землетрясение.
По инициативе академика Владимира Ивановича Вернадского туда в 1927 году направилась экспедиция Академии наук во главе с заведующим метеоритным отделом Леонидом Алексеевичем Куликом. Она установила, что сплошной вывал леса произошел на большой площади и имеет радиальный характер. Последняя экспедиция Кулика к месту падения метеорита произошла в 1939 году, и на этом исследования Тунгусской проблемы прервались на много лет.
На месте падения метеорита не было найдено его обломков. Можно было предположить, что его вещество осело на землю в распыленном состоянии. Узнав, что в Комитете сохранились пробы почвы, отобранные в центральной части района падения во время экспедиции Кулика, я исследовал их магнитную фракцию и обнаружил там микроскопические оплавленные магнетитовые (из окисленного железа) шарики, которые образуются при падении метеоритов. Я сделал вывод о необходимости новой экспедиции к месту падения Тунгусского метеорита для проверки предположения о принадлежности шариков этому метеориту.
Эти результаты дали толчок новому этапу исследований Тунгусской проблемы. Организацию новой экспедиции Фесенков поручил мне, хотя более естественно было заняться этим ученому секретарю Комитета Евгению Леонидовичу Кринову. Он был участником экспедиции Кулика и опубликовал монографию о Тунгусском метеорите, где собрал сведения о нем и сделал вывод, что метеорит взорвался при ударе о Землю, образовав большой кратер. Этот кратер впоследствии, якобы, заполнился водой и превратился в находящееся там Южное болото.
Однако Кринов на такое предложение Фесенкова ответил отказом, мотивируя тем, что к выводам его монографии, удостоенной Сталинской премии, добавить нечего и дальнейшие экспедиции и исследования этой проблемы бесполезны.
Я предложил назначить начальником экспедиции геохимика Кирилла Павловича Флоренского, который успешно справился с этой задачей. Новые экспедиции Комитета по метеоритам обнаружили повышенное содержание магнетитовых, а также силикатных шариков космического состава в торфяниках, находящихся в десятках километров к северо-западу от эпицентра, куда они, вероятно, были снесены ветром. Кроме того, в дальнейшем было установлено, что шарики сконцентрированы в слое торфа, образованном в 1908 году. Таким образом, было найдено распыленное вещество Тунгусского метеорита. Немногочисленные шарики, обнаруженные в центральной части, очевидно, относятся к фону космической пыли на земной поверхности.
Для определения того, какому космическому телу – астероиду или комете, – это вещество принадлежит, требовалось оценить орбиту этого тела в межпланетном пространстве. Здесь я также внес свой вклад, уточнив угол наклона траектории болида в земной атмосфере, который был необходим для расчетов орбиты.
В итоге расчетов оказалось, что Тунгусский метеорит был ядром небольшой кометы массой порядка миллиона тонн, ворвавшимся в атмосферу со скоростью 30 километров в секунду. В результате прогрессивного дробления тело на заключительной стадии полета очень быстро измельчилось и резко затормозилось с мгновенным выделением большого количества энергии, что равносильно его взрыву. Математическое моделирование вывала леса, имеющего площадь около 2200 квадратных километров, показало, что метеорит взорвался в воздухе на высоте 5-10 километров, а вывал был произведен энергией полутора тысяч атомных бомб Хиросимы.
Следует сказать, что в это время на Тунгуску устремились различные самодеятельные экспедиции, воодушевленные версией писателя-фантаста Казанцева, что Тунгусский феномен был результатом атомного взрыва инопланетного космического корабля. Поэтому их основной целью были поиски радиоактивности на месте падения.
Не была исключением и экспедиция молодых сотрудников института, который возглавлял известный создатель ракет академик Сергей Павлович Королев. К Фесенкову пришел инженер института Владимир Алексеевич Кошелев с просьбой согласовать программу их экспедиции. Фесенков направил его ко мне.
Кошелев сказал, что, так как эта экспедиция не может проходить под маркой их засекреченного института, Королев обратился к главному редактору газеты «Известия» Аджубею с просьбой этой экспедиции присвоить марку газеты. Внешне это должно было напоминать экспедицию лондонской газеты «Таймс», возглавленную Стенли, в Центральную Африку в XIX веке. Аджубей ему ответил, что он не возражает, если программа экспедиции будет согласована с Комитетом по метеоритам. Кошелев добавил, что, кроме Королева, программу может подписать также академик Мстислав Всеволодович Келдыш, который тогда был вице-президентом Академии наук и курировал космические исследования.
Я, просмотрев программу, возразил против пункта радиометрических исследований радиоактивности на месте падения метеорита. Прежде всего, сама постановка изучения там радиоактивности лишена основания. Кроме того, радиометрические измерения не могут разделить естественное и искусственное происхождение радиоактивности. Поэтому подпись Келдыша тут ничем помочь не может. Я добавил, что если уж заняться этим вопросом, то следует провести радиохимическое изучение соотношения изотопов определенных элементов, например, в деревьях, переживших Тунгусскую катастрофу. Такие исследования могут быть осуществлены в Институте геохимии и аналитической химии Академии наук (ГЕОХИ).
Нужно заметить, что директор ГЕОХИ академик Александр Павлович Виноградов упорно сопротивлялся проведению таких исследований, справедливо считая их необоснованными. Поэтому совершенно неожиданно через некоторое время мы получили из ГЕОХИ акт, утвержденный Виноградовым, в котором содержались результаты радиохимических исследований, проведенных в лаборатории ГЕОХИ. Их них следовало, что радиоактивные изотопы стронция и церия в районе Тунгусского падения оказались там в результате выпадения осадков от атомных взрывов после 1945 года.
Я спросил руководителя лаборатории, почему Виноградов поручил ему эту работу, изменив свое отношение к ней. Он сказал, что Виноградов получил соответствующее указание сверху.
Я понял, что «сверху» был Аджубей – зять Хрущева, очевидно, позвонивший ему с моей подачи по цепочке: Явнель – Кошелев – Королев – Аджубей. Виноградов, по-видимому, послал результаты исследования Аджубею. После этого экспедиция Кошелева в количестве 22 человек формально включилась в состав очередной самодеятельной экспедиции. Следует заметить, что она была прекрасно оснащена: имела свой вертолет и рацию.
Кошелев там нырял в глубоководное озеро Чеко, которое считал связанным с Тунгусским падением, очевидно, в поисках обломков космического корабля. Вследствие этого у него пострадала барабанная перепонка в ухе. Никаких специальных публикаций результатов этой экспедиции не было.
В итоге, спекуляции об атомном взрыве инопланетного корабля постепенно стали утихать. Должен сказать, что я неоднократно публично разоблачал основанную на фальсификации данных версию Казанцева, поддержанную его многочисленными горячими сторонниками.
Во время одной метеоритной конференции, проходившей в Новосибирском научном городке, в кафе «Под интегралом» была также неофициальная дискуссия, в которой участвовали энтузиасты, фанатически увлеченные версией Казанцева. Когда я собрался вечером туда пойти, Фесенков серьезно меня спросил, не боюсь ли я, что меня там побьют.
Я здесь описал только один эпизод этой истории, в которую, кроме указанных выше академиков Вернадского, Фесенкова, Виноградова, Королева, Келдыша, были активно вовлечены академики Георгий Иванович Петров, Борис Павлович Константинов, Михаил Александрович Леонтович, а также Михаил Алексеевич Лаврентьев, Лев Андреевич Арцимович и много других ученых различных специальностей. О Тунгусском метеорите написано несколько книг, высказано много гипотез и фантастических версий."
Источник https://vgulage.name/matters/otdelnye-jepizody-zhizni/
Он давно хотел побывать в Алма-Ате и готов сейчас туда приехать. Я ответил, что яблоки в Алма-Ате дешевые и что ему здесь будут созданы все условия для приятного отдыха. Я договорился с Якубовичами, что они сдадут ему хорошую комнату и обеспечат полный пансион и фрукты из сада.
В начале августа в Алма-Ату вернулся В. Г. Фесенков с жестоким приступом своего хронического радикулита. А на следующий день я встречал на вокзале И. В. Обреимова. Я его сразу отвез к Якубовичам, где ему очень понравилось. Говоря о своей ситуации, мне много дополнять не пришлось, так как И. В. ясно оценил основную суть дела. Узнав от меня, что Фесенков не совсем здоров и находится дома, он в первый же вечер решил его проведать. Я ждал его возвращения, сидя за чайным столом у Якубовичей.
Первыми словами И. В., когда он вошел в комнату, было восклицание: «Вы тут чаи распиваете! А знаете ли вы, какую мировую тему предложил вам Фесенков? Спектрографическое исследование Сихотэ-Алинского метеорита! В.Г. подчеркнул, что эту работу нужно выполнить на высоком уровне и в короткий срок. И я за вас поручился, сказав, что вы справитесь с ней. Это для вас последний экзамен, Шура. Выдержите его – останетесь в науке».
Я не знал, как мне благодарить И. В. и, конечно же, заверил его, что приложу все усилия, чтобы его не подвести. Как я потом узнал, И. В. за время моей аспирантуры неоднократно справлялся у В. Г. Фесенкова о моих успехах и, по-видимому, остался удовлетворен ими. Так И. В. Обреимов во второй раз сыграл важную роль в моей научной судьбе.
Иван Васильевич в Алма-Ате провел несколько дней. Во время наших встреч мы вели с ним беседы, содержащие в основном воспоминания последних лет. Конечно, больше говорил он, чем я. Особенно мне запомнился его рассказ о том, что книгу по практическому приложению френелевой дифракции, удостоенную впоследствии Сталинской премии, он написал в Бутырской тюрьме. Чтобы бесперебойно получать материалы, необходимые для этой работы, ему пришлось объявить голодовку.
В. Г. продолжал болеть, но однажды Казачевский передал мне от него программу кандидатского минимума по физике. Она предусматривала два экзамена вместо полагающегося одного. Кроме того, часть литературы была на французском языке, которым В. Г., окончивший Сорбонну, владел в совершенстве. Но главное было не в этом. К программе прилагалось название диссертационной темы, которое, к моему удивлению, выглядело следующим образом: «Сравнительное исследование спектрографов средней дисперсии фирм «Хильгер» и «Цейсс». Я сказал Казачевскому, что В. Г. предполагал дать мне тему по спектрографическому исследованию Сихотэ-Алинского метеорита. Валентин Михайлович подтвердил, что, действительно, такая тема для меня была, но ее взял для своей лаборатории Калинин.
На 10 часов утра следующего дня было назначено заседание ученого совета института под председательством В. Г. Фесенкова. Я его поджидал перед дверью кабинета. Без пяти минут десять появился В. Г. Поздоровавшись, я зашел за ним в кабинет и сразу же обратился к нему с просьбой передать тему по исследованию Сихотэ-Алинского метеорита мне, указав, что я не только спектроскопист, но и металловед. А ввиду того, что метеорит железный, то я, кроме спектрального анализа его состава, могу провести металлографическое исследование его структуры. Когда В. Г. согласился, я тут же сказал, что, так как он уже дал мне диссертационную тему и программу кандидатского минимума, я прошу его сделать последний шаг – согласиться быть моим научным руководителем. Он сначала возразил, что он не специалист в этой области. Но я заверил его, что не буду докучать мелкими вопросами и, может быть, попрошу только командировку в Москву за консультацией. Он, немного подумав, сказал: «Хорошо, но нам уже надо идти на заседание».
На ученом совете Хренов докладывал об аттестации аспирантов, произведенной на предыдущем заседании. Он сказал: «Все аспиранты, кроме Явнеля, прошли аттестацию. У Явнеля же нет темы, руководителя и рабочего места. Поэтому я предлагаю отчислить Явнеля из аспирантуры. На это В. Г. возразил, указав, что: «тема у Явнеля есть, это – спектрографическое и металлографическое исследование Сихотэ-Алинского метеорита. Руководитель его диссертационной работы тоже есть – это я».
После этого я приступил, прежде всего, к исследованию структуры метеорита металлографическим методом. Эта работа проводилась в заводской лаборатории, где работала Мифа. Сихотэ-Алинский метеорит разрушился в атмосфере. Самые крупные обломки весом в несколько тонн образовали воронки и раздробились на осколки, а мелкие экземпляры вплоть до сантиметровых размеров и меньше рассеялись на большой площади. В моем распоряжении было несколько образцов, самый крупный из них нужно было распилить. Эта работа производилась в инструментальном цехе того же завода. Метеорит, представляющий собой сплав железа с 6% никеля, имел высокую вязкость, и распиловка образца заняла полсмены.
По заводу разнесся слух о метеорите, и в цех постоянно подходили люди, в том числе и руководители завода, чтобы посмотреть на «небесный сплав». Все это время я, не отходя от пилы, читал посетителям лекцию о метеоритах.
Наступила очередная аттестация аспирантов, которую проводила специальная комиссия под председательством Чердынцева. К этому времени у него испортились отношения с Фесенковым, из-за чего он впоследствии ушел из института, оставшись членом ученого совета. Чтобы «уколоть» Фесенкова, он на комиссии заявил, что моя тема не может быть диссертационной, так как анализ метеоритов ранее уже проводился немецкими химиками Вальтером и Идой Ноддак. «Они хоть и фашисты, – сказал Чердынцев, – но хорошие аналитики. Поэтому ничего нового к их данным добавить нельзя». Я ответил, что тему мне дал Фесенков, так что этот вопрос относится к нему. Что же касается работы Ноддаков, то они анализировали каменные метеориты, а у меня объектом исследования является железный метеорит и минеральные включения в нем.
Но Чердынцев на этом не успокоился. На кафедре физики университета, где он работал, была электролизная установка, на которой я собирался проводить обогащение проб метеорита. Однажды, увидев меня там, Чердынцев запретил мне появляться на кафедре. Лишь благодаря моим дружеским отношениям с лаборантами кафедры, мы в течение нескольких ночей провели эту работу.
Тем временем, в нашей жизни произошли приятные перемены. Мифа стала заведующей высокочастотной лабораторией, часто бывала в командировках. Ее работу высоко ценили и в результате выделили ей комнату с удобствами в заводском доме.
Моя работа продвигалась, и в 1949 году я выступил с докладом на 1-й метеоритной конференции в Москве. В. Г. Фесенков договорился с членом-корреспондентом Академии наук Александром Павловичем Виноградовым о моей консультации с ним по теме диссертации. А. П. Виноградов был учеником крупного геохимика академика Владимира Ивановича Вернадского и заведовал большой лабораторией, преобразованной впоследствии в Институт геохимии и аналитической химии АН СССР. Когда я рассказал Виноградову о своей работе, он заметил, что это – тема докторской диссертации и анализ метеорита проведет его лаборатория. Мне же он посоветовал взять тему попроще, например, сравнение соотношения двух геохимически связанных элементов в разных метеоритах. Я в растерянности пришел к Фесенкову. Он мне сказал: «Продолжайте работу. Вы ее сделаете раньше Виноградова». Так и случилось. Собственно говоря, Виноградов даже не приступил к этой работе.
В это время Академия наук заканчивала строительство жилого дома. Нашему институту была в нем выделена одна комната. Я был первым кандидатом на ее получение. Институт должен был вскоре подать соответствующую заявку в Президиум Академии наук. Такибаев уезжал в командировку в Москву, оставив своим заместителем Калинина. На вокзал мы поехали втроем. Когда Такибаев уже стоял на подножке вагона, Калинин еще раз спросил его: «Так комнату мы выделяем Явнелю?» – «Да, конечно», – ответил тот. Через несколько дней заявка с моей фамилией была подана в Президиум.
Академик-секретарь Отделения физико-математических наук Константин Петрович Персидский не имел своего кабинета. Его стол стоял в одной комнате с моим столом ученого секретаря. И вот однажды, зайдя в кабинет, я увидел на своем столе телеграмму. Она была открыта и адресована Персидскому. Очевидно, утром курьер по ошибке положил ее на мой стол. Я невольно посмотрел на подпись и увидел: «Такибаев». После этого я прочитал телеграмму, где было написано, что Такибаев просит Персидского зарезервировать комнату, выделенную институту, для Чайки, которого он пригласил на работу.
Таким образом, Такибаев не только вероломно нарушил свое обещание, но решил это сделать через голову Калинина, который бы на это не пошел, подставив, к тому же, Персидского. Я положил телеграмму на стол Персидского, а сам пошел к Сатпаеву. Я ему все рассказал, и он мне пообещал, что в любом случае комната будет за мной. Калинину я ничего не рассказал. У Такибаева история с Чайкой, которого он хотел взять в свою лабораторию, очевидно, по какой-то причине расстроилась. Когда он вернулся, мы снова с Калининым его встречали. В машине Калинин сказал ему, что я получил комнату, и Такибаев, как ни в чем не бывало, сразу поздравил меня.
Когда мы получили ключи от квартиры, Мифа отправилась туда, чтобы никто не захватил явочным порядком комнату. А я вечером нанял запряженную ишаком повозку, на которую погрузил все наше имущество. На самую верхотуру взгромоздилась Мифина мама. В таком виде мы отправились через весь город в путь. Как Мария Ильинична при этом не слетела вниз, до сих пор удивляюсь. Эта картина могла бы послужить сюжетом для очередного анекдота про тещу. Комната была на первом этаже. Под ней находилась котельная, где все время гудел мотор. Но вскоре мы этот постоянный шум перестали замечать. Большим удобством являлся установленный в квартире телефон.
Квартира была двухкомнатной, вторую комнату занимала семья с двумя маленькими детьми – Салык и Шарбан Зимановы. Оба они закончили аспирантуру в Москве, он был юристом, она – химиком. Это была культурная казахская семья, но с национальными пережитками. Как-то зимой Мифа увидела из кухонного окна, как Салык тащит в квартиру живого барана, чтобы зарезать его в ванной комнате, как это недавно сделал сосед – директор Института горного дела. Увидев ужас в Мифиных глазах, Салык, выставив детей на мороз, зарезал и освежевал барана в комнате.
Моя работа над диссертацией подошла к концу. В результате исследования структуры метеорита я определил его структурный тип и обнаружил включения трех минералов. Спектральный анализ никелистого железа и этих включений, произведенный по разным методикам, принес новые данные о составе метеоритов. Некоторые из них, как оказалось впоследствии, имели принципиальное значение для выяснения условий образования метеоритного вещества.
Следует сказать, что Тихов на старости лет увлекся проблемой возможности растительной жизни на других планетах. В Академии наук Казахстана он заведовал сектором астроботаники, где экспериментировал над свойствами ели, так как серьезно считал, что эти деревья растут на Марсе. Почти как в той песне: «И на Марсе будут яблони цвести». Непримиримым противником этой идеи был Фесенков, который везде выступал с ее резкой критикой. Возникла опасность, что на защите Рожковского срежутся между собой Тихов и Фесенков, что приведет к срыву этой защиты. Это могло сорвать и мою защиту, если бы она проводилась позже нее. Поэтому ее поставили первой. Защита прошла успешно, голосование было единогласным. Первым меня поздравил сидевший за моей спиной Чердынцев, который был членом ученого совета. У Рожковского тоже все окончилось благополучно.
Мифа по случаю этого события устроила дома банкет, на который собрались наши друзья. Трудности, которые мы переживали пока я был аспирантом, оказались не напрасными и остались позади. Меня сразу назначили старшим научным сотрудником спектральной лаборатории с окладом 2500 рублей вместо 790 рублей аспирантской стипендии.
Институт астрономии и физики вскоре разделился на два института: астрофизический, который возглавил В. Г. Фесенков, и физико-технический. Директором последнего был назначен заведующий лабораторией космических лучей Жавкен Такибаев, недавно закончивший аспирантуру в Москве. Спектральная лаборатория вошла в состав физико-технического института, и мне было поручено также исполнение обязанностей его ученого секретаря. Казахстан готовился к празднованию своего юбилея. Здесь нужно сказать, что в республике еще сохранились остатки феодализма, когда ее территория была разделена между разными родовыми кланами. Они вели между собой ожесточенную борьбу за сферы влияния. И сейчас представители клана, стоящего у власти, везде продвигали своих, оттесняя на второй план других, находившихся в оппозиции.
***
...я получил приглашение Фесенкова перейти к нему на работу в Комитет по метеоритам (КМЕТ) в Москву. ...В Москву я приехал 15 января 1954 года. Первым, самым трудным, вопросом была московская прописка. Обычно это был заколдованный круг – прописку не давали из-за отсутствия работы в Москве, а на работу не брали из-за отсутствия московской прописки. Последнее препятствие для меня не существовало, работа у меня была. Но прописка осложнялась еще другими требованиями, первое из которых – наличие так называемой «санитарной нормы» 9 квадратных метров на человека в квартире.
Нечего говорить, что в Москве, при ее перенаселенности, это требование было трудновыполнимо. Тем не менее, мне удалось преодолеть это препятствие благодаря тому, что меня согласилась временно поселить у себя и прописать мама Ильи Израилевича Новикова, которая жила одна в двухкомнатной квартире. Но в милиции отказали в прописке по новой причине – из-за того, что я не имел никакого отношения к хозяйке квартиры.
Тут мне на помощь пришел сотрудник Комитета по метеоритам Сергей Сергеевич Фонтон. Он участвовал в экспедициях к месту падения Сихотэ-Алинского метеорита. Когда он получал разрешение на приобретение охотничьего ружья в Московском отделе милиции, он увлек его сотрудников рассказами о метеоритах и подружился с начальником отдела. По просьбе Фонтона, тот дал указание начальнику районного отделения милиции временно меня прописать.
После первой квартиры мы поменяли еще восемь (!) московских адресов. Мифа собиралась ко мне приехать в мае, а Юленька осталась у моей сестры в Алма-Ате до окончания восьмого класса.
Наиболее удачной была комната, которую мы снимали в квартире на Смоленской площади уже после приезда Юленьки. У хозяина была машина «Волга». Осенью мы иногда ездили за 150 километров по Минскому шоссе и привозили оттуда почти полный багажник белых грибов. К сожалению, услышав о том, что лиц, сдающих жилплощадь, будут якобы уплотнять, хозяйка квартиры срочно нас выставила.
После этого мы попали на проезд Серова. Хозяин комнаты, с громкой фамилией Македонский, нас принял для осмотра вечером. Мы обратили внимание, что вплотную к окну примыкает высокая стена соседнего дома. На это он ответил, что в комнате «читать и писать» без электрического освещения нельзя. Оказалось, что это освещение необходимо постоянно.
Среди других хозяев, у которых мы снимали комнаты, с теплым чувством вспоминаем семью Гринфельд, друзей Мифиной подруги Жени, которые приютили нас в трудную минуту. В их маленькой квартирке без удобств мы себя очень хорошо чувствовали, несмотря на то, что они боялись, чтобы соседи там нас не увидали. В Академии наук мне обещали жилплощадь в течение года, но, несмотря на обращения В.Г. Фесенкова в Президиум, срок все время отодвигался. Я сам обращался к академику-секретарю Отделения физико-математических наук, в состав которого входил Комитет по метеоритам. Он ответил, что вопрос был бы давно решен, если бы я занимался более актуальными проблемами, например, атомной энергией.
Наконец, в ноябре 1958 года Академия наук выделила мне 18-метровую комнату в квартире, которую освободил сотрудник Академии профессор Радушкевич. Я получил ордер в райисполкоме и, придя к управдому, обязанности которого исполнял комендант, узнал, что этот дом принадлежит Министерству обороны. У Министерства был договор с Академией наук, действие которого закончилось. По приказу министра маршала Малиновского освобождающаяся площадь в доме должна быть передана обслуживающему персоналу дома, живущему в подвале. Поэтому комендант мне в прописке отказал.
Я без доклада явился к председателю райисполкома с заявлением, что ордер, выданный советской властью, не признается законным документом. Он сначала возмутился, но, узнав адрес, сказал, что этот дом ведомственный и он ничего не может сделать.
Я вернулся к коменданту. В конце концов, он сказал, что может прописать только по разрешению начальника квартирно-эксплуатационного управления (КЭУ) Московского военного округа. Тем временем после выезда Радушкевича мы врезали в дверь комнаты свой замок, а Мифа вечером явилась туда с раскладушкой и банкой, чтобы выдержать, при необходимости, осаду нижних жильцов дома.
На следующий день я попал на прием к начальнику КЭУ инженеру-полковнику Хотимскому. Он мне повторил все, что я уже слышал. Я описал свое положение, сказав, что мне, кандидату наук, приходится вместе с семьей так мытарствовать. Он неожиданно спросил меня, могу ли я подтвердить, что являюсь кандидатом наук. Я ответил, что у меня есть диплом кандидата, но я его с собой не ношу. Тогда он попросил меня прийти завтра с дипломом. Утром я предъявил ему диплом, после чего он подписал ордер и, достав из сейфа печать, поставил ее сверху, сказав, что ответственность берет на себя. Так я выиграл (конечно, благодаря Хотимскому) заочный бой у маршала Малиновского. Когда я после этого принес ордер коменданту, тот был поражен, так как был уверен, что у меня ничего не выйдет.
Теперь мы, наконец, получили свою жилплощадь и постоянную прописку в Москве.
Вступление в жилищный кооператив. В 1964 году исполнилось 10 лет нашего проживания в Москве, что по существовавшим законам дало право вступить в жилищно-строительный кооператив (ЖСК).
В это время в Москве развернулось массовое строительство пятиэтажных панельных домов, так называемых «хрущоб». Стали создаваться многочисленные ЖСК, так что при вступлении туда можно было даже выбрать по желанию район города. Мы остановились на западе Москвы из-за преимущественно западных ветров. К тому же, с этой стороны к городу примыкает лес, что в итоге создает наиболее благоприятные экологические условия.
В Киевском районе в это время заканчивалось строительство 160-квартирного дома ЖСК «Спутник», в котором остались еще свободные двухкомнатные квартиры. Мы уплатили вступительный взнос и ожидали жеребьевки при распределении квартир.
Жеребьевку проводили председатель правления ЖСК Власов и его заместитель Шумов. Они, как и другие члены правления, уже выбрали себе лучшие двухкомнатные квартиры с раздельными комнатами и большими прихожими. Поэтому, как они заявили, пайщики могут им доверить проведение жеребьевки. Мы все, не ожидая подвоха, конечно, согласились. Прежде всего, они предложили тем, кто боится оказаться владельцем квартиры на первом этаже, выбрать себе без жеребьевки квартиру на пятом. Сразу несколько человек записались на такие квартиры с указанием их номеров. Мифа спросила меня, может быть и нам последовать их примеру, но я решил рискнуть и участвовать в жеребьевке.
Далее устроители показали два мешка, в одном из которых находятся кубики лото с номерами фамилий согласно списку пайщиков, а в другом – с номерами квартир, причем кубики по одному будут выниматься одновременно. Решили, что сначала будет объявляться фамилия, а затем номер квартиры. Жеребьевка началась, и я обратил внимание, что значительно чаще выпадали квартиры на первом и пятом этажах, чем на втором и третьем, хотя вероятности были одинаковыми.
Наконец, вытащили номер с нашей фамилией. Из другого мешка вынули номер с квартирой на пятом этаже, но она перед жеребьевкой уже была выбрана, хотя соответствующий ей кубик остался в мешке. Операцию пришлось повторить, и, когда вытащили второй кубик, то и на этот раз оказалась другая занятая квартира на пятом этаже. Можно себе представить, как мы переживали в это время! И только с третьего раза нам повезло – выпала квартира на втором этаже.
Позже на собрании мы увидели многих пайщиков, живущих на втором и третьем этажах, которые не участвовали в жеребьевке. Как я случайно узнал, они дали за это взятки Власову с Шумовым. Я догадался, как это было сделано. Эти жулики просто не положили в мешки кубики с номерами соответствующих фамилий и квартир. Таким образом, эти лица и квартиры не фигурировали при жеребьевке. Вот почему номера престижных квартир выпадали реже других. Нам же в голову не пришло проверить содержимое мешков перед жеребьевкой.
Это жульничество было не единственным. Стоимость квартир была определена этими мошенниками по полезной площади, что занижало цену их квартир за счет большинства пайщиков. Особенно много переплачивали при этом владельцы трехкомнатных квартир. Это было нарушением закона, согласно которому стоимость квартир должны была рассчитываться по общей площади.
Когда мы поселились, соседи узнали, что у меня есть пишущая машинка. И ко мне зачастили двое из живущих в трехкомнатных квартирах – Ланцман и Тарасов. Они просили меня перепечатывать их многочисленные жалобы на неправильный расчет стоимости квартир, которые не дали результата. В конце концов, мне это надоело, и я предложил им вместе с другими пайщиками коллективно подать в суд на руководителей правления ЖСК. Я составил исковое заявление, был нанят адвокат, и дело решилось в пользу большинства пайщиков сначала в районном, а затем, после апелляции, в Мосгорсуде. Через некоторое время нам удалось избрать новый состав правления и навести порядок в кооперативе.
Это была наша первая и, к сожалению, последняя квартира. Правда, кухня была очень маленькой, как говорят, «узкая в бедрах». Но нас двоих квартира вполне устраивала. Перед вселением мы покрыли паркетный пол лаком, который Мифа, тщательно мывшая пол, за год полностью стерла. Кроме того, удлинили батареи, что сделало квартиру очень теплой зимой. Мы купили чехословацкий мебельный гарнитур, который дополнили еще одной тахтой, письменным столом и книжным шкафом.
Украшением квартиры был балкон-полулоджия, которая утопала в ярких цветах. В основном это были герани разного цвета. Редко и кратковременно, но исключительно красиво цвели кактусы. Не было ни одного человека, проходившего мимо дома, чтобы он не оглянулся на наш балкон. Это была, безусловно, заслуга Мифы, которая очень любит цветы. Каждой осенью она раздавала рассаду цветов соседям, по их просьбе.
На первых порах мы остро ощущали отсутствие метро вблизи дома. От ближайшей станции «Пионерская» мы несколько остановок ехали перегруженным автобусом. Кругом еще продолжалось строительство, и в распутицу по дороге до остановки приходилось преодолевать горы размокшей глины. Только через два с лишним года была построена станция метро «Молодежная» в семи минутах ходьбы от нас.
Другим крупным недостатком квартиры было отсутствие домашнего телефона. Несмотря на ходатайство Академии наук, понадобилось больше четырех лет, чтобы нам, в числе первых в доме, был поставлен телефон. Многие жильцы получили телефоны со спаренными номерами.
***
...Проблема Тунгусского метеорита Кроме основного направления моих исследований, о которых я писал выше, я занимался многими другими вопросами. Особое место среди них занимает проблема Тунгусского метеорита. Я к ней обратился в 1957 году во время работы по созданию научно-документального фильма «Тунгусский метеорит», выпущенного на экран студией научно-популярных фильмов (режиссер Израиль Цезаревич Градов).
Падение этого метеорита произошло 30 июня 1908 года, ровно за 30 лет до нашей с Мифой свадьбы. Оно сопровождалось пролетом по небу огненного шара-болида, наблюдавшегося многими жителями Восточной Сибири, и закончилось землетрясением, которое было зарегистрировано на Иркутской геофизической обсерватории.
Директор обсерватории Аркадий Викторович Вознесенский определил место его эпицентра в районе реки Подкаменная Тунгуска, но опубликовал этот результат только в 1925 году. К этому времени в указанном районе побывал геолог Сергей Владимирович Обручев, обнаруживший там грандиозный вывал леса. А этнографу Иннокентию Михайловичу Суслову, который устанавливал там советскую власть, местные жители-эвенки рассказали, что лес повалил сошедший с неба огненный бог Огды. Стало ясно, что в этом месте произошло падение огромного метеорита, вызвавшее вывал леса и землетрясение.
По инициативе академика Владимира Ивановича Вернадского туда в 1927 году направилась экспедиция Академии наук во главе с заведующим метеоритным отделом Леонидом Алексеевичем Куликом. Она установила, что сплошной вывал леса произошел на большой площади и имеет радиальный характер. Последняя экспедиция Кулика к месту падения метеорита произошла в 1939 году, и на этом исследования Тунгусской проблемы прервались на много лет.
На месте падения метеорита не было найдено его обломков. Можно было предположить, что его вещество осело на землю в распыленном состоянии. Узнав, что в Комитете сохранились пробы почвы, отобранные в центральной части района падения во время экспедиции Кулика, я исследовал их магнитную фракцию и обнаружил там микроскопические оплавленные магнетитовые (из окисленного железа) шарики, которые образуются при падении метеоритов. Я сделал вывод о необходимости новой экспедиции к месту падения Тунгусского метеорита для проверки предположения о принадлежности шариков этому метеориту.
Эти результаты дали толчок новому этапу исследований Тунгусской проблемы. Организацию новой экспедиции Фесенков поручил мне, хотя более естественно было заняться этим ученому секретарю Комитета Евгению Леонидовичу Кринову. Он был участником экспедиции Кулика и опубликовал монографию о Тунгусском метеорите, где собрал сведения о нем и сделал вывод, что метеорит взорвался при ударе о Землю, образовав большой кратер. Этот кратер впоследствии, якобы, заполнился водой и превратился в находящееся там Южное болото.
Однако Кринов на такое предложение Фесенкова ответил отказом, мотивируя тем, что к выводам его монографии, удостоенной Сталинской премии, добавить нечего и дальнейшие экспедиции и исследования этой проблемы бесполезны.
Я предложил назначить начальником экспедиции геохимика Кирилла Павловича Флоренского, который успешно справился с этой задачей. Новые экспедиции Комитета по метеоритам обнаружили повышенное содержание магнетитовых, а также силикатных шариков космического состава в торфяниках, находящихся в десятках километров к северо-западу от эпицентра, куда они, вероятно, были снесены ветром. Кроме того, в дальнейшем было установлено, что шарики сконцентрированы в слое торфа, образованном в 1908 году. Таким образом, было найдено распыленное вещество Тунгусского метеорита. Немногочисленные шарики, обнаруженные в центральной части, очевидно, относятся к фону космической пыли на земной поверхности.
Для определения того, какому космическому телу – астероиду или комете, – это вещество принадлежит, требовалось оценить орбиту этого тела в межпланетном пространстве. Здесь я также внес свой вклад, уточнив угол наклона траектории болида в земной атмосфере, который был необходим для расчетов орбиты.
В итоге расчетов оказалось, что Тунгусский метеорит был ядром небольшой кометы массой порядка миллиона тонн, ворвавшимся в атмосферу со скоростью 30 километров в секунду. В результате прогрессивного дробления тело на заключительной стадии полета очень быстро измельчилось и резко затормозилось с мгновенным выделением большого количества энергии, что равносильно его взрыву. Математическое моделирование вывала леса, имеющего площадь около 2200 квадратных километров, показало, что метеорит взорвался в воздухе на высоте 5-10 километров, а вывал был произведен энергией полутора тысяч атомных бомб Хиросимы.
Следует сказать, что в это время на Тунгуску устремились различные самодеятельные экспедиции, воодушевленные версией писателя-фантаста Казанцева, что Тунгусский феномен был результатом атомного взрыва инопланетного космического корабля. Поэтому их основной целью были поиски радиоактивности на месте падения.
Не была исключением и экспедиция молодых сотрудников института, который возглавлял известный создатель ракет академик Сергей Павлович Королев. К Фесенкову пришел инженер института Владимир Алексеевич Кошелев с просьбой согласовать программу их экспедиции. Фесенков направил его ко мне.
Кошелев сказал, что, так как эта экспедиция не может проходить под маркой их засекреченного института, Королев обратился к главному редактору газеты «Известия» Аджубею с просьбой этой экспедиции присвоить марку газеты. Внешне это должно было напоминать экспедицию лондонской газеты «Таймс», возглавленную Стенли, в Центральную Африку в XIX веке. Аджубей ему ответил, что он не возражает, если программа экспедиции будет согласована с Комитетом по метеоритам. Кошелев добавил, что, кроме Королева, программу может подписать также академик Мстислав Всеволодович Келдыш, который тогда был вице-президентом Академии наук и курировал космические исследования.
Я, просмотрев программу, возразил против пункта радиометрических исследований радиоактивности на месте падения метеорита. Прежде всего, сама постановка изучения там радиоактивности лишена основания. Кроме того, радиометрические измерения не могут разделить естественное и искусственное происхождение радиоактивности. Поэтому подпись Келдыша тут ничем помочь не может. Я добавил, что если уж заняться этим вопросом, то следует провести радиохимическое изучение соотношения изотопов определенных элементов, например, в деревьях, переживших Тунгусскую катастрофу. Такие исследования могут быть осуществлены в Институте геохимии и аналитической химии Академии наук (ГЕОХИ).
Нужно заметить, что директор ГЕОХИ академик Александр Павлович Виноградов упорно сопротивлялся проведению таких исследований, справедливо считая их необоснованными. Поэтому совершенно неожиданно через некоторое время мы получили из ГЕОХИ акт, утвержденный Виноградовым, в котором содержались результаты радиохимических исследований, проведенных в лаборатории ГЕОХИ. Их них следовало, что радиоактивные изотопы стронция и церия в районе Тунгусского падения оказались там в результате выпадения осадков от атомных взрывов после 1945 года.
Я спросил руководителя лаборатории, почему Виноградов поручил ему эту работу, изменив свое отношение к ней. Он сказал, что Виноградов получил соответствующее указание сверху.
Я понял, что «сверху» был Аджубей – зять Хрущева, очевидно, позвонивший ему с моей подачи по цепочке: Явнель – Кошелев – Королев – Аджубей. Виноградов, по-видимому, послал результаты исследования Аджубею. После этого экспедиция Кошелева в количестве 22 человек формально включилась в состав очередной самодеятельной экспедиции. Следует заметить, что она была прекрасно оснащена: имела свой вертолет и рацию.
Кошелев там нырял в глубоководное озеро Чеко, которое считал связанным с Тунгусским падением, очевидно, в поисках обломков космического корабля. Вследствие этого у него пострадала барабанная перепонка в ухе. Никаких специальных публикаций результатов этой экспедиции не было.
В итоге, спекуляции об атомном взрыве инопланетного корабля постепенно стали утихать. Должен сказать, что я неоднократно публично разоблачал основанную на фальсификации данных версию Казанцева, поддержанную его многочисленными горячими сторонниками.
Во время одной метеоритной конференции, проходившей в Новосибирском научном городке, в кафе «Под интегралом» была также неофициальная дискуссия, в которой участвовали энтузиасты, фанатически увлеченные версией Казанцева. Когда я собрался вечером туда пойти, Фесенков серьезно меня спросил, не боюсь ли я, что меня там побьют.
Я здесь описал только один эпизод этой истории, в которую, кроме указанных выше академиков Вернадского, Фесенкова, Виноградова, Королева, Келдыша, были активно вовлечены академики Георгий Иванович Петров, Борис Павлович Константинов, Михаил Александрович Леонтович, а также Михаил Алексеевич Лаврентьев, Лев Андреевич Арцимович и много других ученых различных специальностей. О Тунгусском метеорите написано несколько книг, высказано много гипотез и фантастических версий."
Источник https://vgulage.name/matters/otdelnye-jepizody-zhizni/
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-02-13 05:16 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Космос (https://www.livejournal.com/category/kosmos?utm_source=frank_comment), Наука (https://www.livejournal.com/category/nauka?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2025-02-14 02:39 am (UTC)