![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurusПримерно за год до моего появления в Новосибирске в 1965 году там приключилась какая-то странная и совершенно неуместная история: двух студентов исключили из Новосибирского Государственного Университета за антисемитизм (и ни один из них даже не был евреем!) Как в точности произошло это невероятное и, наверное, единственное с двадцатых годов, событие, я толком не знаю. Руководили комсомольцами НГУ в 1965 году, ну прямо как в двадцатых, одни евреи, такие же горячие и мудрые. Было комсомольское собрание, ходатайствовали перед ректором об исключении, а ректор послушался.
https://samlib.ru/j/jomdin_i/zapiski_samouchki_3.shtml
Ко времени нижеследующей истории (примерно, 1968 год, насколько я могу вспомнить) жертв комсомольского террора восстановили в университете, а их злобных преследователей выгнали. Один из двоих, Рыжиков, попал к нам, в 29 квартиру 8-го общежития, точнее, на кухню этой квартиры.
Здесь нужно объяснить, что 8-е общежитие представляло собой просто жилой дом, отданный университету под общагу. В 29-й квартире, как и в большинстве других, было две спальни, небольшой салон, санузел и кухня без плиты и, разумеется, без холодильника, но с раковиной. В каждую спальню селили троих, в салон четверых, а на кухню - одного. Как легко понять, кухня доставалась только лицам привилегированным. Счастливый хозяин кухни мог привести к себе подругу, да у него ещё и вода была! А прочим, простым смертным, оставался только групповой секс.
Рыжиков был парень очень крупный и крепкий. Ко времени восстановления в университете он уже совершенно спился, на занятия не ходил, по утрам грузил баржи в порту на Обском Море, а вечером всё пропивал. У нас в квартире из десяти человек было четыре еврея, но я не заметил, чтобы Рыжиков их как-то отличал. Он к этому времени, очевидно, отошёл от политики. Впрочем, большей частью он вообще нас не замечал.
Однажды вечером Рыжиков появился в 29-й квартире едва живой. Он был страшно бледный, руки тряслись, он еле ворочал языком. Он, видно, не рассчитал: срочно нужно было опохмелиться, хоть дело и было вечером, а ничего под рукой не оказалось, и он едва дополз домой. Я был дома один. "Выпить есть?" - я скорее догадался, чем услышал. Надо было спасать человека - выглядело всё это довольно страшно.
Помните анекдот про Чапаева: поймали беляка, нужно его расколоть, выведать военные секреты. После нескольких неудачных попыток Петька жалуется Василию Ивановичу: молчит, дескать, сукин сын. - А вы ему ноги поджаривали? - Поджаривали, Василий Иванович, молчит! А воду вы ему в глотку шлангом закачивали? Закачивали, молчит, подлец! "- Василий Иванович, а может, мы его сегодня вечером напоим, а завтра утром не дадим опохмелиться, пока не расколется?" - Да что ты, Петька, нешто мы звери!?"
Но шансов найти что-нибудь было мало - у нас в 29-й квартире к утру выпивки, как правило, не оставалось, а снова она появлялась только к ночи. Я всё обшарил, но поскольку последний раз я всё обшаривал не далее, как сегодня под утро, часа в три, чуда, конечно, не произошло. Я предложил Рыжикову сгонять за водкой в Торговый Центр - это заняло бы минут двадцать, но тот жестом показал, что столько не выдержит. Дело было худо.
Вдруг взгляд Рыжикова просветлел - он увидел на моей полке почти полную бутылку Тройного одеколона (я сам как-то не сообразил). Я ему быстро налил, даже закуску организовал, но он жестами объяснил мне, что один не пьёт ни при каких обстоятельствах. Где наша не пропадала! Мы чокнулись и выпили по первой. Рыжиков возвращался к жизни прямо на глазах. Он порозовел, руки перестали трястись, речь вернулась. Выпили по второй - совсем уж хорошо пошло. Так мы с ним славно и уговорили эту бутылочку (а было в ней не меньше поллитра) Тройного. Рыжиков потом несколько дней меня узнавал, здоровался - спаситель, дескать, - а после снова перестал.
Нынче такого Тройного одеколона больше не выпускают..
***
...Зимой в Новосибирске холодно, иногда очень холодно. Конечно, у меня было тёплое пальто, но мне объяснили, что всерьёз согреться в сибирские холода можно только облачившись в настоящий овчинный тулуп. Купить его можно было лишь на большой новосибирской толкучке, и знакомые брались меня туда доставить. Но цена тулупа была заоблачная - 40 рублей - это была моя Ленинская стипендия за месяц в университете.
..Но в конце концов я решился, и неким зимним морозным утром (ну кто же готовит сани летом) мы поехали на большую новосибирскую толкучку. Кажется, эта толкучка происходила по воскресеньям, и прибыть надо было рано утром - к полудню все тулупы разбирали. Выехали мы очень рано, часов в пять утра, сменили два автобуса и, всё ещё в полной темноте, наконец, приблизились к цели. И вот тут я раскрыл рот: казалось, вся бесконечная степь вокруг нас горит! Несчётные костры пылали вокруг и, казалось, уходили за горизонт. Ветра не было, и столбы дыма вертикально поднимались в ночное небо, освещаемые кострами. Татарское нашествие!
Пока доехали, вылезли из автобуса, огляделись, и уже начало светать. До тулупов нужно было ещё довольно долго идти. Толкучка постепенно оживала. Я прежде как-то описывал ташкентскую толкучку, особенно ту её часть, где продавали радиодетали. Новосибирская была в десять раз больше! Орда! Кстати, само слово тулуп из тюркского. Там, где мы шли, продавали одежду всех видов. Тулупы мы нашли на их обычном месте. Я поторговался немного, как меня учили, и за ожидаемую цену получил заветный овчинный тулуп. Он был прекрасен! Дублёная овечья кожа светилась и розовела в утренних лучах солнца. Мех изнутри сиял белизной. Я тут же скинул пальто и натянул свой новый тулуп. Он и правда великолепно грел. Я потом заслуженно гордился своим приобретением, и тулуп мне хорошо послужил.
***
Одна из студенческих столовых находилась на улице Пирогова, рядом с 6-м общежитием. Часа в два ночи в этой столовой начинали готовить на следующий день. Поднималась невыносимая вонь - там происходило изгнание злого духа из мяса - его выжаривали на протяжении долгих ночных часов. По началу я просыпался от этой вони, но потом привык. Мне объясняли, что мясо в студенческие столовые поступает из государственных стратегических запасов, по истечении максимального 40-летнего срока хранения. Но к обеду, после выжаривания, мясо становилось вполне съедобным.
Один раз организовался бойкот этой столовой. Не знаю, кто и как его инициировал - уж точно не я, но, кажется, в нашей с Мишей комнате был почти что штаб, туда приходило много людей, и там писали плакаты с лозунгами, которые я и Миша сочиняли.
Бойкот кончился через пару дней, без видимых последствий для столовой или для нас. К счастью, тогда и это дело начальство решило спустить на тормозах. Но, как я теперь понимаю, к нам с Мишей Френкелем присматривались...
...самые сильные кулинарные воспоминания студенческой жизни у меня не очень кошерные. Кажется, ничего вкуснее хлеба с салом, которое мне присылали из Ташкента родители, и которое хранилось на морозе за окном, я никогда не ел! А если ещё намазать его соусом "Южный" из гастронома, будет уж совсем деликатес. Но, видимо, предвидя моё кошерное будущее, из Ташкента родители мне присылали ещё и говяжье жаркое, такое вкусное, что ни соуса "Южный" ни других приправ не требовалось.
В гастрономе Торгового Центра с едой было худо, как везде. Но там можно было свободно купить и кое-какие удивительные вещи, например консервы из китового мяса или из кальмаров. Китовое мясо мне очень нравилось, особенно с соусом "Южный", а консервы из кальмаров, на мой вкус, настоящий прирождённый деликатес, без всякого соуса "Южный". Назывались эти консервы немного сурово: Кальмар натуральный обезглавленный
Я уже упоминал нескольких героев Академгородка. Ещё один великий человек, начинавший в Академгородке - это Стёпа Пачиков. О нем можно найти на гугле массу информации, включая тот факт, что Стёпа в описываемое мною время организовал в Академгородке один из первых в СССР рок-ансамблей. Я об этом тогда просто ничего не знал, хотя виделся со Стёпой довольно часто. Стёпа как-то достал ведро свежей свинины у буфетчицы 7-го общежития. Как вы догадываетесь, простые смертные не могли раздобыть в этом буфете даже сухой булки. Мы жарили эту свинину ночью, на берегу Обского Моря, и лучше шашлыка я не помню - простите, сионисты и ташкентские патриоты.
***
...Весной 1969-го года было организовано (и в университете широко разрекламировано) выступление какого-то полковника КГБ в Большой Химической аудитории - самой большой аудитории тогдашнего НГУ. Полковник начал, как водится, с общей международной обстановки, но быстро перешёл к сути, то есть к конкретным поучительным примерам. Полковник, гладко подведя дело от международной обстановки к попыткам некоторых несознательных граждан саботировать усилия советского народа, прямо произнёс нечто в таком духе: мы не будем каждого дурака пытаться образумить, пока он сидит тихо, но, если кто-то попытается тайно мешать нам жить, и не сомневайтесь, мы об этом быстро узнаем! Вот было у вас здесь в университете недавно собрание по поводу положения в Чехословакии. Известные учёные там выступали, поддерживали братскую помощь советского народа дружественному народу Чехословакии в это трудное время. А на следующий вечер одному из этих учёных из телефонной будки кто-то позвонил с руганью и даже с угрозами. Ну, утром мы этого звонаря вызвали (бурные продолжительные аплодисменты), поговорили, он, кажется, понял.
Среди прочего полковник объяснил, что попытка перехода государственной границы (в какую сторону, всем было ясно) является изменой Родине, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Описал несколько случаев: - А вот ещё прошлой осенью один студент из Минска попытался изменить Родине вплавь. Ну, мы ему дали поплавать до посинения. Когда мы его вытащили, он уж и в камеру, и куда угодно рад был попасть. Пытаются изменить Родине и с применением технических средств - один вот, даже самолёт построил, другой подводную лодку... Ничего не поможет!
Потом были вопросы, например: - Можно ли слушать "голоса"? - Слушайте, если хотите пачкаться об эту грязь. Но только вот других бы не запачкать!
Оживляя сейчас в памяти это выступление, я пытаюсь понять, что было целью, сверхзадачей полковника? И вспоминаю стукача Гога во время шухмановской истории , пытавшегося раскрутить меня на решительные действия, и майора Верхолётова, вербовавшего меня в стукачи в Ташкенте. Кажется, им всем самым важным было просто поставить галочку - задание выполнено - и с чистой совестью пойти домой. Во всяком случае, никто из них ни особого энтузиазма, ни особого вдохновения при исполнении не обнаружил.
И вот, мне этот орган предъявляют в Большой Химической аудитории, и - не впечатляет! Неужели огромный орган безопасности к тому времени уже всерьёз подустал? Если так, это многое бы объяснило в дальнейшем развитии событий в Советском Союзе.
Да, нелёгкая была задача у полковника КГБ, выступавшего в Большой Химической аудитории. Его слабый голос просто не был слышен на фоне мощного хора академгородских диссидентов. При этом, к зарубежным радиоголосам я почти не прислушивался, у меня и у большинства знакомых даже и радиоприёмника в комнате не было: лень было отстраиваться от глушилок. Зато уж все общежития на улице Пирогова были просто завалены запрещённой литературой. Её даже особо не прятали, хотя коллективные чтения вслух устраивали, всё-таки, в основном по ночам. Чего мы там только не читали: самиздат и там-издат, стихи, "Архипелаг ГУЛАГ", несколько книг Фрейда, и так далее.
Ходило, между нами, великое множество хулиганских частушек: Это наш советский герб, Сверху молот, снизу серп. Хочешь жни, а хочешь куй, Всё равно получишь мало.
Представьте, курс истории КПСС тоже давал темы для неортодоксальных размышлений. Он продолжался у нас три года, и запомнился мне, в основном, бесконечным писанием вручную конспектов сочинений классиков марксизма - ленинизма. Это было обязательной частью программы, и с полной бессмысленностью этой работы трудно было смириться. Но это был тест на покорность - так что деваться было некуда. Миша Френкель писал конспекты под "Болеро" Равеля. Запускал наш любимый проигрыватель на почти полную громкость, и пытался угнаться за всё нарастающим темпом музыки. К финалу Миша выглядел бегуном-рекордсменом в конце дистанции. Но обычно первый заход доводил максимум до середины статьи классика, и пластинка ставилась сначала. Я попытался, было, тоже пристроиться к Болеро, но сразу выпал из ритма, так что пришлось мне писать мои конспекты без музыки. Миша-то скрипач!
И были в курсе истории КПСС великие секреты, которые мы отчасти уже тогда начали постигать, и восхищённо обсуждать. Например, как они нам ухитрились так легко всучить ленинский лозунг "Поражение своего правительства в войне"? И при этом не зародить у нас даже малейшего подозрения в предательстве, никак не столкнуть этот лозунг с само собой разумеющимся нашим супер-патриотизмом? Мы также изучали и конспектировали работы Ленина, которые прямо и в деталях, называя вещи своими именами, описывают хорошо нам известное устройство Советской Власти: террор, насилие, многоэтажную ложь, двоемыслие. Всё это в нормальной советской жизни покрыто непроницаемой формулой умолчания. А у Ленина всё напрямую, без фокусов (включая и самую формулу умолчания - одно из великих ленинских изобретений). А мы это должны глотать, не поперхнувшись, конспектировать, и только крепнуть в своей коммунистической убеждённости. Это уж прямо троемыслие какое-то! А ведь работало, да ещё как!
А тут ещё подвалил самиздат с протоколами суда над известным диссидентом Амальриком. Его обвинение было, в частности, основано на цитатах из его записной книжки. Амальрик оправдывался: мало ли чего человек в записной книжке напишет! Обвинитель настаивал: человек пишет в записной книжке то, что по-настоящему, в глубине души думает. Амальрик: - Да, вот Ленин в статьях писал, что социализм - это Советская власть плюс электрификация всей страны, а в записной книжке написал, что социализм - это говно.
Историю партии вёл на нашем курсе все годы Зольников, мужик на вид простой, но уж точно неглупый. Мы с ним как-то симпатизировали друг другу, на его лекциях иногда проскакивало нечто живое, напоминавшее, что история партии, в конце концов, тоже история живых людей. Он объяснял, что Ленину было непросто вдолбить в головы своих соратников - бывших интеллигентов - несколько простых истин, необходимых для выживания партии. Поэтому Ленин многократно, прямо и без словесных прикрытий, повторял эти простые истины в своих статьях.
Много позже, вступительный экзамен в аспирантуру по истории КПСС я тоже сдавал Зольникову. Он сразу остановил мои попытки ответить на вопрос из билета по уставу: - А вот скажи-ка, какой лозунг компартии Израиля? Моя осведомлённость в этом вопросе уступала даже моему тогдашнему знакомству с принципами сионизма. - Не знаешь, а надо бы: Не с империалистами против арабов, а с арабами против империалистов! И, обернувшись к другим экзаменаторам: - Он в Израиль не поедет!
Как я попал в большую политику Я уверен, что примерно с ноября 1970 по март 1971 моей скромной персоной плотно занимался КГБ - готовили в качестве одного из обвиняемых (не главного) на предполагавшемся сионистском процессе в Новосибирске. Фактов в поддержку этой горделивой гипотезы у меня почти нет - слава Богу, меня не арестовывали, и вообще, в описываемый период никаких контактов с КГБ у меня не было. Гораздо позже, в 1975 году в Ташкенте, мне устроили на работе, в ТашПИ, встречу с неким майором КГБ Верхолётовым, причём организовали это так, чтобы знал весь Ташкентский Политехнический Институт (зачем, не понимаю и поныне). Разговор на этой встрече шёл, в основном, о новосибирских делах: майор демонстрировал детальное знание моих тогдашних встреч и разговоров, но прямых обвинений или угроз и там не было. И уже в Израиле, в 1979 году, меня здешняя служба безопасности попросила провериться на полиграфе - и в этом случае речь шла о новосибирских делах. Я ниже рассказываю о двух этих встречах c органами немного подробнее.
Но с осени 1970 по весну 1971 было мне в Новосибирске и страшно, и очень противно. При этом, признаюсь со стыдом, в этот период я всё ещё был убеждённым советским патриотом, о сионизме не имел ни малейшего понятия, и политикой не интересовался. Но, как говорил ещё Перикл, если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами.
Как можно быть таким дураком? Мою юношескую эйфорию, надеюсь, можно понять: я успел застать в Академгородке пару лет таких вольготных, каких в других частях СССР и не видали. По крайней мере, знакомые москвичи такого не упомнят. Было это в 1966-1967 годах. Я немного писал об этом выше - только о том, что сам видел, то есть, об очень немногом из того, что там ещё было. Но было здорово! И науку все любили, и лучшие фильмы со всего света почти свободно смотрели, и книги чудные, и в Академгородке, вроде, как и не запретные, по ночам публично и взахлёб читали.
В такой теплице, и в осьмнадцать лет, нетрудно было (и, по молодости, и простительно, надеюсь) остаться советским патриотом. Во всяком случае, хорошо помню, что в июне 1967 года, во время шестидневной войны, обсуждая с одним знакомым развитие событий, я вполне искренне сказал, что я во всей этой неразберихе твёрдо стою только за Советский Союз.
Мы, то есть, я, как и мои ближайшие друзья и знакомые евреи, в 1967 году ничего в происходящем, ни дома, ни на ближнем востоке, не понимали, это уж точно. Шестидневная война нас не расшевелила - далеко она случилась. Нужно было получить по горбу лично, и мы все лично и получили, но тремя годами позже.
Однако, именно с июня 1967 начала развиваться, и очень быстро, ситуация, лично для меня неожиданная. В газетах и по радио пошла совершенно непристойная антиизраильская пропаганда, и нужно было или вправду быть, или притворяться полным идиотом, чтобы не почувствовать, что всё это касается и меня лично. В 1968, ещё до ввода войск в Чехословакию, начали гнать отовсюду евреев. Выгнали из Олимпиадного движения Гену Фридмана, одного из его создателей.
Вскоре мы точно знали: имеется принципиальное решение сделать Академгородок Judenrein - то есть, по немецки, очищенным от евреев. Приём евреев в Новосибирский Государственный Университет был сокращён практически до нуля, для чего соответствующим образом был выверен состав приёмных комиссий. Уже в 1969 году один мой хороший знакомый - сокурсник, ставший членом такой приёмной комиссии, по старой дружбе рассказывал мне в деталях, как они работали. Об этих приёмных комиссиях много писали, не буду повторяться.
И вот, представьте себе, при всём при этом, и моя жизнь, и жизнь ближайших знакомых студентов, евреев и не-евреев, по началу совершенно не менялась. Вся эта высокая политика была где-то в стороне, и нас, вроде бы, совсем и не касалась. А у нас расцветал киноклуб Сигма, мы весело бойкотировали студенческую столовую, понемногу занимались наукой, и вообще, праздновали.
Я дальше, волей-неволей, буду рассказывать, в основном, о своих знакомых - евреях. Но приятно ещё и вспомнить, что жизнь сурово разделила нас всех по национальному признаку только в 1970-1971 году. А до этого всё ещё гремел интернационал, и мы все под его звуки дружно и, в целом, невинно диссидентствовали.
Ещё немного большой политики Последующие мои истории не будут понятны, если я не объясню (разумеется, почти целиком, гипотетически) их места в общей политической раскладке того времени. Я верю, что это был один из совсем не редких в истории периодов, когда большая политика напрямую вторгалась в жизнь каждого из нас.
Сейчас хорошо известно, что осенью 1970-го и ранней весной 1971-го года в Москве, на самых верхах, решался непростой вопрос: выпускать или не выпускать евреев. На основе общеизвестных сегодня фактов, и той небольшой дополнительной информации, которую можно извлечь из представленной на этих страницах истории, я думаю, что предварительно отрабатывались два основных варианта: Евреев не выпускать. Чтобы остудить кипящие умы, и осадить потенциальных выезжантов, устроить по всей стране, в каждом крупном городе, судебные процессы над местными сионистскими группировками.
Евреев осторожно выпускать. Но для острастки устроить несколько крупных и шумных судебных процессов над активистами выезда.
У каждой из этих возможностей были, с точки зрения властей, свои преимущества и недостатки. КГБ, на всякий случай, заранее готовил и отрабатывал в деталях оба варианта.
Очевидно, главные действующие лица нашей истории: Володя Шухман и Петя Гринфельд, и их ближайшие знакомые, включая меня и Мишу Френкеля, были выбраны для подготовки первой опции в Новосибирске. Нужно снова отметить, что ни я, ни другие мои знакомые, упомянутые выше, в то время об Израиле и о сионизме ничего не знали, и об отъезде не думали. Очевидно, это обстоятельство никак не мешало КГБ готовить сионистский процесс с нами в роли обвиняемых.
К нашему (и общему, хочется верить) счастью, как мы знаем, был выбран второй вариант. В конце 1970 года в Ленинграде прошёл Самолётный процесс. Было ещё несколько крупных сионистских процессов. Были приговорены к смертной казни Кузнецов и часть его подельников в Ленинграде (потом смертную казнь заменили на большие сроки). Были жертвы других сионистских процессов, и многие другие очень мужественные люди, в Ленинграде, в Москве, и по всей Руси Великой, активисты еврейской эмиграции, которым расправа угрожала каждую минуту. Они понесли на своих плечах тот груз еврейской судьбы, который хотели, меня не спросив, обрушить и на мои плечи. Я этим людям (с некоторыми из которых знаком лично) бесконечно благодарен.
Не без великого вклада этих людей, жизнь решила по-своему и нашу судьбу. Сионистский процесс в Новосибирске был отменён (как и в других бессчётных городах и весях великой Руси). Евреев стали выпускать массово.
Так мне всё это видится из нашего сегодняшнего далека. Но в 1970-71-м годах я просто ничего не знал ни о Самолётном процессе, ни о московских еврейских активистах. Уверен, что мои ближайшие друзья и знакомые тоже ничего об этом не знали. Мы не были сионистами. Пока жизнь не колупнула, мы были очень юными и наивными русскими патриотами и лёгкими диссидентами.
Но мы дышали всё тем же воздухом, ещё недавно таким бодрящим, а теперь вдруг ставшим таким душным. Мне сейчас кажется, что совершенно отчаянные, и безумные, с точки зрения здравого смысла, действия главных героев последующей истории, в чём-то похожие на самопожертвование героев Самолётного процесса, во многом обусловлены этой парадоксальной обстановкой конца 1970: вроде, всё по-старому, а дышать нечем.
Дело ШухманаНасколько я помню, Дело Шухмана началось осенью 1970 года. Летом 1970-го мои сокурсники Володя Шухман и Петя Гринфельд подрабатывали как репетиторы, их поймал кто-то из парткома Новосибирского Университета, а в сентябре, после начала занятий, история начала раскручиваться. Кажется, их исключили из комсомола, и в ответ обиженные Володя и Петя подали в суд за клевету на секретаря парткома Новосибирского Университета Сычёва. Читатели моего поколения сегодня хорошо понимают всю трагическую неуместность, в 1970 году, их последнего шага.
Я не знаю многих деталей этой истории. Некоторые мои знакомые могли бы рассказать о ней гораздо больше. Но их воспоминания, если и были, до меня пока не дошли. Ещё больше интересного, несомненно, могли бы рассказать спецслужбы России и Израиля: обе, в какие-то моменты жизни, демонстрировали мне свою глубокую осведомлённость в деталях новосибирских коллизий. Но спецслужбы, обычно, о своих делах не рассказывают. К сожалению, главный герой, Володя Шухман, и мой друг и подельник Миша Френкель, уже ничего не расскажут. Но то, что видел я сам, уж точно, не каждый день случалось, даже в Академгородке конца 60-х и начала 70-х годов. Так что продолжаю свои скромные записки.
Партком поначалу отреагировал на невиданную наглость Шухмана и Гринфельда сдержанно: было созвано комсомольское собрание нашей 612-й группы, на котором присутствовали представители парткома, в частности, Сычёв. Предлагалось подтвердить исключение Шухмана из комсомола. Да, этот злостный антисоветчик прокрался с подрывными целями в ряды ВЛКСМ. И, хотите верьте, хотите нет, но по уставу ВЛКСМ требовалось, чтобы исключение Шухмана одобрила первичная комсомольская организация, в которой он состоял, то есть, комсомольское собрание нашей 612-й группы.
Но мы всю серьёзность ситуации ещё далеко не оценили. Мы все еще веселились (помните: физики всё ещё шутят!). На этом роковом комсомольском собрании все обвинения Шухману, прозвучавшие во вступительном слове парткома, были нами как-то мягко отодвинуты в сторону. Все выступавшие от 612-й группы говорили, что, мол, ерунда, ну, погорячились ребята, чего-то там недопоняли, но не исключать же из комсомола таких милых ребят! В результате наше полномочное комсомольское собрание постановило просить райком восстановить Володю Шухмана и Петю Гринфельда в комсомоле, объявив им выговор по комсомольской линии.
Самое страшное для начальства заключалось, несомненно, в атмосфере, царившей на нашем комсомольском собрании: там откровенно потешались над присутствовавшими представителями парткома. Я следил за рожами Сычёва, и его соратников по партии, и начинал трусить. Остроумных ребят, и евреев, и русских, в 612-й группе хватало. И они не стеснялись выступать. И напоминало всё это хороший КВН - многие почти напрямую издевались над парткомом. Я, в основном, молчал, где-то в середине, насколько помню, коротко выступил, очень мирно, надеясь, что компромисс всё ещё возможен. Но мне сейчас кажется, что я уже на этом собрании почувствовал то, что позже подтвердилось вне всякого сомнения: именно там, на этом самом собрании, Рубикон был перейден, корабли были сожжены, и посуда была разбита. Моя гипотеза: то, чего партком не смог перенести по-настоящему, всерьёз - это факт, что русские там пели в один голос с евреями! Собрание закончилось тихо, но последние слова Сычёва звучали зловеще: - Не думайте, что на этом дело закончилось!
После этого судьбоносного собрания, вроде, ничего особенного довольно долго не происходило. Но уже через две недели атмосфера в нашей славной 612-й группе начала заметно меняться. Началось какое-то всеобщее отчуждение, в котором, по началу, национальные и политические барьеры, вроде, ещё и не чувствовались: просто всем стало как-то труднее говорить со всеми. А лично у меня очень быстро возникло ощущение, что мы с Мишей Френкелем вдруг повисли в безвоздушном пространстве. Все знакомые, включая и прочих евреев из 612-й группы (а таких имелось немало), как сквозь землю провалились.
Сейчас я частично знаю, что происходило. Мне рассказал об этом один хороший русский знакомый, примерно через четыре года, вернувшись из армии. В апреле 1971 мы с ним вместе гусарствовали на прощание, готовясь к совместной армейской службе. Но тогда он обо всём, что происходило в ноябре 1970-го, молчал, даже по большой пьянке. А потом жизнь нас разлучила - он, таки, пошёл служить, а меня от службы освободил лично Маршал Советского Союза, министр обороны Гречко (об этом ниже).
Так вот, оказывается, почти сразу после пресловутого комсомольского собрания 612-й группы, русских ребят стали по одному вызывать в партком. Им задавали примерно такой вопрос: - Вы понимаете, чьи песни вы поёте? И наглядно, на примерах, объясняли ситуацию. Подействовало сразу! (Но евреи ведь тоже сразу слиняли! Что им-то говорили?)
В это время я жил вместе с Мишей Френкелем в 6-м общежитии, на улице Пирогова, где мы делили с ним маленькую комнату - привилегия, полагавшаяся студентам пятого курса. Обычно, у нас бывало много гостей, но в ноябре неделями никто не появлялся. Стало страшновато. Важно отметить для дальнейшего, что и с главными обвиняемыми, Володей Шухманом и Петей Гринфельдом, мы в этот период почти не встречались.
Я уверен, что вызовы друзей и знакомых в партком - это только небольшая часть происходившего, и что всё это дело после собрания (а может, и задолго до него) развивалось под руководством ГБ. Истории, рассказанные ниже, дают тому косвенное подтверждение. В частности, отделять меня и Мишу Френкеля от прочих евреев нашей 612-й группы в ноябре 1970 года (как, впрочем, и позже) не было никаких видимых причин, кроме самых высших соображений!
Однажды, довольно неожиданно, появился у нас в комнате парень с нашего курса, по кличке Гог, то есть Жора Комаров (имена изменены). Ни со мной, ни с Мишей он никогда особо не дружил, и прежде к нам не заглядывал. Он сразу взял быка за рога:- Вижу, сидите вы тут, грустите! А партком не сидит и не грустит - они вашего Шухмана с Гринфельдом не только из комсомола, но и из универа исключить собираются. Нужно действовать! И он развернул перед нами, довольно скучным голосом, и, явно, без особого вдохновения, программу действий. Кажется, она включала сбор подписей под какой-то петицией, контакт с московскими правозащитниками и, через них, с Западом.
Не знаю, как Мише, а мне было и страшно, и противно. После какого-то мычания с нашей стороны, что, может быть, и так всё обойдётся, Жора удалился, не слишком настаивая на немедленном приведении его программы в действие. Больше он не появлялся, и ещё на месяц мы остались в нашей комнате в полном одиночестве.
Должен заметить, что Гог, как и пара других явных стукачей, с которыми мне тогда пришлось встречаться, относились к своим заданиям без энтузиазма, даже явно наплевательски. То же относится и к штатному сотруднику органов, с которым я встречался много позже. Мне очень повезло: и тем, и другому нужно было скорее поставить галочку - задание выполнено - и идти по своим более важным делам. В то время, о котором я рассказываю, я ещё не был готов к серьёзным разговорам с ними. Не знаю, как бы я из всего этого вылез, если бы за меня взялись по-настоящему.
Быт под колпаком Наступил 1971 год - год окончания Университета, защиты дипломов, распределения. Я понимаю, что в описываемое время я как-то сдавал последние экзамены, писал диплом, и, видимо, делал ещё много других важных дел, но я сейчас ничего этого не помню. Вакуум вокруг нас с Мишей остался, было страшно, и это то, что я помню хорошо.
Но вот, примерно в феврале, мы оба, совершенно неведомым для меня образом, стали активными членами некой дружеской компании, в центре которой был Петя Гринфельд. Володя Шухман тоже, хотя и не лидировал, несомненно, играл там важную роль. Было там несколько девушек, которых я раньше не знал, пара наших однокурсников, и ещё пара друзей Пети. Все были евреями, кроме одного русского. Русского звали Олег, и кличка у него была Аллигатор. У кого-то из участников, кажется, как раз у Аллигатора, была квартира в Академгородке, на которой компания собиралась вечерами, и вскоре мы с Мишей стали там появляться почти каждый вечер.
Я плохо понимал, как я туда попал, и что я там делаю. Кажется, Миша Френкель тоже пребывал в некотором недоумении. На всякий случай, чтобы познакомиться, он трахнул пару тамошних девушек, но, если верить его словам, ситуацию это не прояснило. С другой стороны, аборигены приняли нас радушно, и никакого недоумения по поводу нашего внедрения к ним явно не выказывали.
Загадка разрешилась довольно быстро. Уже через несколько дней, как-то вечером, за бутылкой, Петя Гринфельд объяснил нам, что происходит. За нашим дружеским столом собиралась сионистская группа, которую КГБ Новосибирска готовил к выступлению, в качестве обвиняемых, на предстоящем новосибирском сионистском судебном процессе. Как объяснил Петя, роли были уже распределены, и артисты-исполнители утверждены поимённо. Поэтому нам оставалось только ждать спектакля, проводя это неизбежное ожидание, по возможности, веселее.
Петя объяснил, что сведения у него, практически, из первых рук: одна из девушек за столом, теперешняя подруга Пети, оказалась дочерью зампредседателя КГБ Новосибирска.
Я никогда не пытался проверять слова Пети. Они, несомненно, многое объясняли: и физически ощутимый вакуум вокруг нас, и визит стукача Гога. А спектакль театра абсурда, который уже шёл на полную силу, и в котором мы все играли свои роли, ещё до начала предстоящего сионистского судебного процесса, был не просто естествен в нашей абсолютно абсурдной жизни. Он был спасительно неизбежен. Без него я бы просто задохнулся в созданном вокруг меня вакууме.
Господи, прости меня и их, моих кукловодов. Ведь они и вправду потратили на меня массу государственных денег. Подсылали стукача Гога. Несомненно, долго следили за моими контактами. В дальнейшем читали и задерживали, на протяжение нескольких лет, письма ко мне и мои письма. Организовали мне в 1975-м году помпезную встречу с майором КГБ Верхолётовым в ТашПИ. Эта встреча происходила в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ, и, когда я в этот кабинет зашёл, декан выпорхнул, обратив ко мне сладчайшую из мне известных его улыбок, и оставив нас с Верхолётовым вдвоём.
Вся тамошняя администрация была парализована на три дня, секретарши ещё месяца два обращались со мной крайне почтительно, а пара сотрудников перестала со мной здороваться, и снова начала, только узнав, что я всего-навсего собрался уезжать в Израиль. Если Вы понимаете, где, между престолом Господа Бога и приёмной Генсека ЦК КПСС, находится кабинет декана Инженерного факультета ТашПИ, Вы оцените торжественность оказанного мне приёма.
А разговор мой с майором КГБ Верхолётовым в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ оказался совсем никудышным (я узнал его имя и звание, внимательно изучив протянутое мне при встрече удостоверение). Он кратко упомянул трудную международную обстановку, потом рассказал (без подробностей), что пришлось пережить в китайском концлагере одному нашему преподавателю-уйгуру - этого я не знал, - и предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре. Когда я отказался, он перешёл к Новосибирску. Нехорошая у вас там была атмосфера - и в подтверждение стал напоминать, заглядывая в записи, некоторые наши беседы за столом на квартире у Аллигатора. Насколько я помнил Новосибирск, его цитаты из наших речей были дословными.
По ходу нашего разговора мне показалось, что одной из целей Верхолётова было убедить меня, что в нашей компании кто-то стучит. Этот же вопрос, то есть, стучал ли кто-то в нашей компании, несомненно, интересовал и израильских коллег Верхолётова, много позже организовавших мне проверку на полиграфе. Но микрофон на потолке мог бы предоставить Верхолётову гораздо более точные протоколы наших бесед, чем любой, самый талантливый, стукач, так что в наличии такового в нашей компании он меня не убедил. После Новосибирской экскурсии Верхолётов снова предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре, я снова отказался, и Верхолётов стал жать, но не очень пылко. Напомнил о гражданском долге, и об опасности запутаться в чуждых сетях, но прямо не угрожал, и после моего финального отказа стучать, мы мирно расстались. Мне даже показалось, что Верхолётов отпустил меня с некоторым облегчением: поставил галочку, задание выполнил, и баста!
Можно легко догадаться, во что обходилось Советской Власти нездоровое внимание к моей скромной персоне. А ещё когда я уезжал в Израиль в 1978 году, а мои родители меня провожали от Москвы до Чопа, а потом ехали обратно, их и в ту, и в другую сторону сопровождали сразу три агента КГБ. Если они и на остальных недотёп вроде меня столько сил и денег тратили, становится понятней, на чём споткнулась и свихнула себе шею Советская Власть.
Вернёмся в весну 1971 года. Ситуация прояснилась, после объяснений Пети, но мне стало ещё страшнее. Я прикидывал, какой срок может получить каждый из нас. Я был, несомненно, второстепенной фигурой. Скажем так, звездой третьей величины на сибирском сионистском небосклоне. И спокойствие главных обвиняемых мне очень помогало. Царила оптимистическая сдержанность, не чуждая умеренным развлечениям.
Одно из сионистских мероприятий нашей группы, в которых я участвовал, имело кулинарный характер. Было решено приготовить, раз уж мы сионисты, фаршированную щуку. Было подозрение, что в нашем сионистском вертепе никто её готовить не умеет (как впоследствии и оказалось). Но операция по добыче щуки на шлюзе Обского Моря заслуживает своего места в истории.
https://samlib.ru/j/jomdin_i/zapiski_samouchki_3.shtml
Ко времени нижеследующей истории (примерно, 1968 год, насколько я могу вспомнить) жертв комсомольского террора восстановили в университете, а их злобных преследователей выгнали. Один из двоих, Рыжиков, попал к нам, в 29 квартиру 8-го общежития, точнее, на кухню этой квартиры.
Здесь нужно объяснить, что 8-е общежитие представляло собой просто жилой дом, отданный университету под общагу. В 29-й квартире, как и в большинстве других, было две спальни, небольшой салон, санузел и кухня без плиты и, разумеется, без холодильника, но с раковиной. В каждую спальню селили троих, в салон четверых, а на кухню - одного. Как легко понять, кухня доставалась только лицам привилегированным. Счастливый хозяин кухни мог привести к себе подругу, да у него ещё и вода была! А прочим, простым смертным, оставался только групповой секс.
Рыжиков был парень очень крупный и крепкий. Ко времени восстановления в университете он уже совершенно спился, на занятия не ходил, по утрам грузил баржи в порту на Обском Море, а вечером всё пропивал. У нас в квартире из десяти человек было четыре еврея, но я не заметил, чтобы Рыжиков их как-то отличал. Он к этому времени, очевидно, отошёл от политики. Впрочем, большей частью он вообще нас не замечал.
Однажды вечером Рыжиков появился в 29-й квартире едва живой. Он был страшно бледный, руки тряслись, он еле ворочал языком. Он, видно, не рассчитал: срочно нужно было опохмелиться, хоть дело и было вечером, а ничего под рукой не оказалось, и он едва дополз домой. Я был дома один. "Выпить есть?" - я скорее догадался, чем услышал. Надо было спасать человека - выглядело всё это довольно страшно.
Помните анекдот про Чапаева: поймали беляка, нужно его расколоть, выведать военные секреты. После нескольких неудачных попыток Петька жалуется Василию Ивановичу: молчит, дескать, сукин сын. - А вы ему ноги поджаривали? - Поджаривали, Василий Иванович, молчит! А воду вы ему в глотку шлангом закачивали? Закачивали, молчит, подлец! "- Василий Иванович, а может, мы его сегодня вечером напоим, а завтра утром не дадим опохмелиться, пока не расколется?" - Да что ты, Петька, нешто мы звери!?"
Но шансов найти что-нибудь было мало - у нас в 29-й квартире к утру выпивки, как правило, не оставалось, а снова она появлялась только к ночи. Я всё обшарил, но поскольку последний раз я всё обшаривал не далее, как сегодня под утро, часа в три, чуда, конечно, не произошло. Я предложил Рыжикову сгонять за водкой в Торговый Центр - это заняло бы минут двадцать, но тот жестом показал, что столько не выдержит. Дело было худо.
Вдруг взгляд Рыжикова просветлел - он увидел на моей полке почти полную бутылку Тройного одеколона (я сам как-то не сообразил). Я ему быстро налил, даже закуску организовал, но он жестами объяснил мне, что один не пьёт ни при каких обстоятельствах. Где наша не пропадала! Мы чокнулись и выпили по первой. Рыжиков возвращался к жизни прямо на глазах. Он порозовел, руки перестали трястись, речь вернулась. Выпили по второй - совсем уж хорошо пошло. Так мы с ним славно и уговорили эту бутылочку (а было в ней не меньше поллитра) Тройного. Рыжиков потом несколько дней меня узнавал, здоровался - спаситель, дескать, - а после снова перестал.
Нынче такого Тройного одеколона больше не выпускают..
***
...Зимой в Новосибирске холодно, иногда очень холодно. Конечно, у меня было тёплое пальто, но мне объяснили, что всерьёз согреться в сибирские холода можно только облачившись в настоящий овчинный тулуп. Купить его можно было лишь на большой новосибирской толкучке, и знакомые брались меня туда доставить. Но цена тулупа была заоблачная - 40 рублей - это была моя Ленинская стипендия за месяц в университете.
..Но в конце концов я решился, и неким зимним морозным утром (ну кто же готовит сани летом) мы поехали на большую новосибирскую толкучку. Кажется, эта толкучка происходила по воскресеньям, и прибыть надо было рано утром - к полудню все тулупы разбирали. Выехали мы очень рано, часов в пять утра, сменили два автобуса и, всё ещё в полной темноте, наконец, приблизились к цели. И вот тут я раскрыл рот: казалось, вся бесконечная степь вокруг нас горит! Несчётные костры пылали вокруг и, казалось, уходили за горизонт. Ветра не было, и столбы дыма вертикально поднимались в ночное небо, освещаемые кострами. Татарское нашествие!
Пока доехали, вылезли из автобуса, огляделись, и уже начало светать. До тулупов нужно было ещё довольно долго идти. Толкучка постепенно оживала. Я прежде как-то описывал ташкентскую толкучку, особенно ту её часть, где продавали радиодетали. Новосибирская была в десять раз больше! Орда! Кстати, само слово тулуп из тюркского. Там, где мы шли, продавали одежду всех видов. Тулупы мы нашли на их обычном месте. Я поторговался немного, как меня учили, и за ожидаемую цену получил заветный овчинный тулуп. Он был прекрасен! Дублёная овечья кожа светилась и розовела в утренних лучах солнца. Мех изнутри сиял белизной. Я тут же скинул пальто и натянул свой новый тулуп. Он и правда великолепно грел. Я потом заслуженно гордился своим приобретением, и тулуп мне хорошо послужил.
***
Одна из студенческих столовых находилась на улице Пирогова, рядом с 6-м общежитием. Часа в два ночи в этой столовой начинали готовить на следующий день. Поднималась невыносимая вонь - там происходило изгнание злого духа из мяса - его выжаривали на протяжении долгих ночных часов. По началу я просыпался от этой вони, но потом привык. Мне объясняли, что мясо в студенческие столовые поступает из государственных стратегических запасов, по истечении максимального 40-летнего срока хранения. Но к обеду, после выжаривания, мясо становилось вполне съедобным.
Один раз организовался бойкот этой столовой. Не знаю, кто и как его инициировал - уж точно не я, но, кажется, в нашей с Мишей комнате был почти что штаб, туда приходило много людей, и там писали плакаты с лозунгами, которые я и Миша сочиняли.
Бойкот кончился через пару дней, без видимых последствий для столовой или для нас. К счастью, тогда и это дело начальство решило спустить на тормозах. Но, как я теперь понимаю, к нам с Мишей Френкелем присматривались...
...самые сильные кулинарные воспоминания студенческой жизни у меня не очень кошерные. Кажется, ничего вкуснее хлеба с салом, которое мне присылали из Ташкента родители, и которое хранилось на морозе за окном, я никогда не ел! А если ещё намазать его соусом "Южный" из гастронома, будет уж совсем деликатес. Но, видимо, предвидя моё кошерное будущее, из Ташкента родители мне присылали ещё и говяжье жаркое, такое вкусное, что ни соуса "Южный" ни других приправ не требовалось.
В гастрономе Торгового Центра с едой было худо, как везде. Но там можно было свободно купить и кое-какие удивительные вещи, например консервы из китового мяса или из кальмаров. Китовое мясо мне очень нравилось, особенно с соусом "Южный", а консервы из кальмаров, на мой вкус, настоящий прирождённый деликатес, без всякого соуса "Южный". Назывались эти консервы немного сурово: Кальмар натуральный обезглавленный
Я уже упоминал нескольких героев Академгородка. Ещё один великий человек, начинавший в Академгородке - это Стёпа Пачиков. О нем можно найти на гугле массу информации, включая тот факт, что Стёпа в описываемое мною время организовал в Академгородке один из первых в СССР рок-ансамблей. Я об этом тогда просто ничего не знал, хотя виделся со Стёпой довольно часто. Стёпа как-то достал ведро свежей свинины у буфетчицы 7-го общежития. Как вы догадываетесь, простые смертные не могли раздобыть в этом буфете даже сухой булки. Мы жарили эту свинину ночью, на берегу Обского Моря, и лучше шашлыка я не помню - простите, сионисты и ташкентские патриоты.
***
...Весной 1969-го года было организовано (и в университете широко разрекламировано) выступление какого-то полковника КГБ в Большой Химической аудитории - самой большой аудитории тогдашнего НГУ. Полковник начал, как водится, с общей международной обстановки, но быстро перешёл к сути, то есть к конкретным поучительным примерам. Полковник, гладко подведя дело от международной обстановки к попыткам некоторых несознательных граждан саботировать усилия советского народа, прямо произнёс нечто в таком духе: мы не будем каждого дурака пытаться образумить, пока он сидит тихо, но, если кто-то попытается тайно мешать нам жить, и не сомневайтесь, мы об этом быстро узнаем! Вот было у вас здесь в университете недавно собрание по поводу положения в Чехословакии. Известные учёные там выступали, поддерживали братскую помощь советского народа дружественному народу Чехословакии в это трудное время. А на следующий вечер одному из этих учёных из телефонной будки кто-то позвонил с руганью и даже с угрозами. Ну, утром мы этого звонаря вызвали (бурные продолжительные аплодисменты), поговорили, он, кажется, понял.
Среди прочего полковник объяснил, что попытка перехода государственной границы (в какую сторону, всем было ясно) является изменой Родине, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Описал несколько случаев: - А вот ещё прошлой осенью один студент из Минска попытался изменить Родине вплавь. Ну, мы ему дали поплавать до посинения. Когда мы его вытащили, он уж и в камеру, и куда угодно рад был попасть. Пытаются изменить Родине и с применением технических средств - один вот, даже самолёт построил, другой подводную лодку... Ничего не поможет!
Потом были вопросы, например: - Можно ли слушать "голоса"? - Слушайте, если хотите пачкаться об эту грязь. Но только вот других бы не запачкать!
Оживляя сейчас в памяти это выступление, я пытаюсь понять, что было целью, сверхзадачей полковника? И вспоминаю стукача Гога во время шухмановской истории , пытавшегося раскрутить меня на решительные действия, и майора Верхолётова, вербовавшего меня в стукачи в Ташкенте. Кажется, им всем самым важным было просто поставить галочку - задание выполнено - и с чистой совестью пойти домой. Во всяком случае, никто из них ни особого энтузиазма, ни особого вдохновения при исполнении не обнаружил.
И вот, мне этот орган предъявляют в Большой Химической аудитории, и - не впечатляет! Неужели огромный орган безопасности к тому времени уже всерьёз подустал? Если так, это многое бы объяснило в дальнейшем развитии событий в Советском Союзе.
Да, нелёгкая была задача у полковника КГБ, выступавшего в Большой Химической аудитории. Его слабый голос просто не был слышен на фоне мощного хора академгородских диссидентов. При этом, к зарубежным радиоголосам я почти не прислушивался, у меня и у большинства знакомых даже и радиоприёмника в комнате не было: лень было отстраиваться от глушилок. Зато уж все общежития на улице Пирогова были просто завалены запрещённой литературой. Её даже особо не прятали, хотя коллективные чтения вслух устраивали, всё-таки, в основном по ночам. Чего мы там только не читали: самиздат и там-издат, стихи, "Архипелаг ГУЛАГ", несколько книг Фрейда, и так далее.
Ходило, между нами, великое множество хулиганских частушек: Это наш советский герб, Сверху молот, снизу серп. Хочешь жни, а хочешь куй, Всё равно получишь мало.
Представьте, курс истории КПСС тоже давал темы для неортодоксальных размышлений. Он продолжался у нас три года, и запомнился мне, в основном, бесконечным писанием вручную конспектов сочинений классиков марксизма - ленинизма. Это было обязательной частью программы, и с полной бессмысленностью этой работы трудно было смириться. Но это был тест на покорность - так что деваться было некуда. Миша Френкель писал конспекты под "Болеро" Равеля. Запускал наш любимый проигрыватель на почти полную громкость, и пытался угнаться за всё нарастающим темпом музыки. К финалу Миша выглядел бегуном-рекордсменом в конце дистанции. Но обычно первый заход доводил максимум до середины статьи классика, и пластинка ставилась сначала. Я попытался, было, тоже пристроиться к Болеро, но сразу выпал из ритма, так что пришлось мне писать мои конспекты без музыки. Миша-то скрипач!
И были в курсе истории КПСС великие секреты, которые мы отчасти уже тогда начали постигать, и восхищённо обсуждать. Например, как они нам ухитрились так легко всучить ленинский лозунг "Поражение своего правительства в войне"? И при этом не зародить у нас даже малейшего подозрения в предательстве, никак не столкнуть этот лозунг с само собой разумеющимся нашим супер-патриотизмом? Мы также изучали и конспектировали работы Ленина, которые прямо и в деталях, называя вещи своими именами, описывают хорошо нам известное устройство Советской Власти: террор, насилие, многоэтажную ложь, двоемыслие. Всё это в нормальной советской жизни покрыто непроницаемой формулой умолчания. А у Ленина всё напрямую, без фокусов (включая и самую формулу умолчания - одно из великих ленинских изобретений). А мы это должны глотать, не поперхнувшись, конспектировать, и только крепнуть в своей коммунистической убеждённости. Это уж прямо троемыслие какое-то! А ведь работало, да ещё как!
А тут ещё подвалил самиздат с протоколами суда над известным диссидентом Амальриком. Его обвинение было, в частности, основано на цитатах из его записной книжки. Амальрик оправдывался: мало ли чего человек в записной книжке напишет! Обвинитель настаивал: человек пишет в записной книжке то, что по-настоящему, в глубине души думает. Амальрик: - Да, вот Ленин в статьях писал, что социализм - это Советская власть плюс электрификация всей страны, а в записной книжке написал, что социализм - это говно.
Историю партии вёл на нашем курсе все годы Зольников, мужик на вид простой, но уж точно неглупый. Мы с ним как-то симпатизировали друг другу, на его лекциях иногда проскакивало нечто живое, напоминавшее, что история партии, в конце концов, тоже история живых людей. Он объяснял, что Ленину было непросто вдолбить в головы своих соратников - бывших интеллигентов - несколько простых истин, необходимых для выживания партии. Поэтому Ленин многократно, прямо и без словесных прикрытий, повторял эти простые истины в своих статьях.
Много позже, вступительный экзамен в аспирантуру по истории КПСС я тоже сдавал Зольникову. Он сразу остановил мои попытки ответить на вопрос из билета по уставу: - А вот скажи-ка, какой лозунг компартии Израиля? Моя осведомлённость в этом вопросе уступала даже моему тогдашнему знакомству с принципами сионизма. - Не знаешь, а надо бы: Не с империалистами против арабов, а с арабами против империалистов! И, обернувшись к другим экзаменаторам: - Он в Израиль не поедет!
Как я попал в большую политику Я уверен, что примерно с ноября 1970 по март 1971 моей скромной персоной плотно занимался КГБ - готовили в качестве одного из обвиняемых (не главного) на предполагавшемся сионистском процессе в Новосибирске. Фактов в поддержку этой горделивой гипотезы у меня почти нет - слава Богу, меня не арестовывали, и вообще, в описываемый период никаких контактов с КГБ у меня не было. Гораздо позже, в 1975 году в Ташкенте, мне устроили на работе, в ТашПИ, встречу с неким майором КГБ Верхолётовым, причём организовали это так, чтобы знал весь Ташкентский Политехнический Институт (зачем, не понимаю и поныне). Разговор на этой встрече шёл, в основном, о новосибирских делах: майор демонстрировал детальное знание моих тогдашних встреч и разговоров, но прямых обвинений или угроз и там не было. И уже в Израиле, в 1979 году, меня здешняя служба безопасности попросила провериться на полиграфе - и в этом случае речь шла о новосибирских делах. Я ниже рассказываю о двух этих встречах c органами немного подробнее.
Но с осени 1970 по весну 1971 было мне в Новосибирске и страшно, и очень противно. При этом, признаюсь со стыдом, в этот период я всё ещё был убеждённым советским патриотом, о сионизме не имел ни малейшего понятия, и политикой не интересовался. Но, как говорил ещё Перикл, если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами.
Как можно быть таким дураком? Мою юношескую эйфорию, надеюсь, можно понять: я успел застать в Академгородке пару лет таких вольготных, каких в других частях СССР и не видали. По крайней мере, знакомые москвичи такого не упомнят. Было это в 1966-1967 годах. Я немного писал об этом выше - только о том, что сам видел, то есть, об очень немногом из того, что там ещё было. Но было здорово! И науку все любили, и лучшие фильмы со всего света почти свободно смотрели, и книги чудные, и в Академгородке, вроде, как и не запретные, по ночам публично и взахлёб читали.
В такой теплице, и в осьмнадцать лет, нетрудно было (и, по молодости, и простительно, надеюсь) остаться советским патриотом. Во всяком случае, хорошо помню, что в июне 1967 года, во время шестидневной войны, обсуждая с одним знакомым развитие событий, я вполне искренне сказал, что я во всей этой неразберихе твёрдо стою только за Советский Союз.
Мы, то есть, я, как и мои ближайшие друзья и знакомые евреи, в 1967 году ничего в происходящем, ни дома, ни на ближнем востоке, не понимали, это уж точно. Шестидневная война нас не расшевелила - далеко она случилась. Нужно было получить по горбу лично, и мы все лично и получили, но тремя годами позже.
Однако, именно с июня 1967 начала развиваться, и очень быстро, ситуация, лично для меня неожиданная. В газетах и по радио пошла совершенно непристойная антиизраильская пропаганда, и нужно было или вправду быть, или притворяться полным идиотом, чтобы не почувствовать, что всё это касается и меня лично. В 1968, ещё до ввода войск в Чехословакию, начали гнать отовсюду евреев. Выгнали из Олимпиадного движения Гену Фридмана, одного из его создателей.
Вскоре мы точно знали: имеется принципиальное решение сделать Академгородок Judenrein - то есть, по немецки, очищенным от евреев. Приём евреев в Новосибирский Государственный Университет был сокращён практически до нуля, для чего соответствующим образом был выверен состав приёмных комиссий. Уже в 1969 году один мой хороший знакомый - сокурсник, ставший членом такой приёмной комиссии, по старой дружбе рассказывал мне в деталях, как они работали. Об этих приёмных комиссиях много писали, не буду повторяться.
И вот, представьте себе, при всём при этом, и моя жизнь, и жизнь ближайших знакомых студентов, евреев и не-евреев, по началу совершенно не менялась. Вся эта высокая политика была где-то в стороне, и нас, вроде бы, совсем и не касалась. А у нас расцветал киноклуб Сигма, мы весело бойкотировали студенческую столовую, понемногу занимались наукой, и вообще, праздновали.
Я дальше, волей-неволей, буду рассказывать, в основном, о своих знакомых - евреях. Но приятно ещё и вспомнить, что жизнь сурово разделила нас всех по национальному признаку только в 1970-1971 году. А до этого всё ещё гремел интернационал, и мы все под его звуки дружно и, в целом, невинно диссидентствовали.
Ещё немного большой политики Последующие мои истории не будут понятны, если я не объясню (разумеется, почти целиком, гипотетически) их места в общей политической раскладке того времени. Я верю, что это был один из совсем не редких в истории периодов, когда большая политика напрямую вторгалась в жизнь каждого из нас.
Сейчас хорошо известно, что осенью 1970-го и ранней весной 1971-го года в Москве, на самых верхах, решался непростой вопрос: выпускать или не выпускать евреев. На основе общеизвестных сегодня фактов, и той небольшой дополнительной информации, которую можно извлечь из представленной на этих страницах истории, я думаю, что предварительно отрабатывались два основных варианта: Евреев не выпускать. Чтобы остудить кипящие умы, и осадить потенциальных выезжантов, устроить по всей стране, в каждом крупном городе, судебные процессы над местными сионистскими группировками.
Евреев осторожно выпускать. Но для острастки устроить несколько крупных и шумных судебных процессов над активистами выезда.
У каждой из этих возможностей были, с точки зрения властей, свои преимущества и недостатки. КГБ, на всякий случай, заранее готовил и отрабатывал в деталях оба варианта.
Очевидно, главные действующие лица нашей истории: Володя Шухман и Петя Гринфельд, и их ближайшие знакомые, включая меня и Мишу Френкеля, были выбраны для подготовки первой опции в Новосибирске. Нужно снова отметить, что ни я, ни другие мои знакомые, упомянутые выше, в то время об Израиле и о сионизме ничего не знали, и об отъезде не думали. Очевидно, это обстоятельство никак не мешало КГБ готовить сионистский процесс с нами в роли обвиняемых.
К нашему (и общему, хочется верить) счастью, как мы знаем, был выбран второй вариант. В конце 1970 года в Ленинграде прошёл Самолётный процесс. Было ещё несколько крупных сионистских процессов. Были приговорены к смертной казни Кузнецов и часть его подельников в Ленинграде (потом смертную казнь заменили на большие сроки). Были жертвы других сионистских процессов, и многие другие очень мужественные люди, в Ленинграде, в Москве, и по всей Руси Великой, активисты еврейской эмиграции, которым расправа угрожала каждую минуту. Они понесли на своих плечах тот груз еврейской судьбы, который хотели, меня не спросив, обрушить и на мои плечи. Я этим людям (с некоторыми из которых знаком лично) бесконечно благодарен.
Не без великого вклада этих людей, жизнь решила по-своему и нашу судьбу. Сионистский процесс в Новосибирске был отменён (как и в других бессчётных городах и весях великой Руси). Евреев стали выпускать массово.
Так мне всё это видится из нашего сегодняшнего далека. Но в 1970-71-м годах я просто ничего не знал ни о Самолётном процессе, ни о московских еврейских активистах. Уверен, что мои ближайшие друзья и знакомые тоже ничего об этом не знали. Мы не были сионистами. Пока жизнь не колупнула, мы были очень юными и наивными русскими патриотами и лёгкими диссидентами.
Но мы дышали всё тем же воздухом, ещё недавно таким бодрящим, а теперь вдруг ставшим таким душным. Мне сейчас кажется, что совершенно отчаянные, и безумные, с точки зрения здравого смысла, действия главных героев последующей истории, в чём-то похожие на самопожертвование героев Самолётного процесса, во многом обусловлены этой парадоксальной обстановкой конца 1970: вроде, всё по-старому, а дышать нечем.
Дело ШухманаНасколько я помню, Дело Шухмана началось осенью 1970 года. Летом 1970-го мои сокурсники Володя Шухман и Петя Гринфельд подрабатывали как репетиторы, их поймал кто-то из парткома Новосибирского Университета, а в сентябре, после начала занятий, история начала раскручиваться. Кажется, их исключили из комсомола, и в ответ обиженные Володя и Петя подали в суд за клевету на секретаря парткома Новосибирского Университета Сычёва. Читатели моего поколения сегодня хорошо понимают всю трагическую неуместность, в 1970 году, их последнего шага.
Я не знаю многих деталей этой истории. Некоторые мои знакомые могли бы рассказать о ней гораздо больше. Но их воспоминания, если и были, до меня пока не дошли. Ещё больше интересного, несомненно, могли бы рассказать спецслужбы России и Израиля: обе, в какие-то моменты жизни, демонстрировали мне свою глубокую осведомлённость в деталях новосибирских коллизий. Но спецслужбы, обычно, о своих делах не рассказывают. К сожалению, главный герой, Володя Шухман, и мой друг и подельник Миша Френкель, уже ничего не расскажут. Но то, что видел я сам, уж точно, не каждый день случалось, даже в Академгородке конца 60-х и начала 70-х годов. Так что продолжаю свои скромные записки.
Партком поначалу отреагировал на невиданную наглость Шухмана и Гринфельда сдержанно: было созвано комсомольское собрание нашей 612-й группы, на котором присутствовали представители парткома, в частности, Сычёв. Предлагалось подтвердить исключение Шухмана из комсомола. Да, этот злостный антисоветчик прокрался с подрывными целями в ряды ВЛКСМ. И, хотите верьте, хотите нет, но по уставу ВЛКСМ требовалось, чтобы исключение Шухмана одобрила первичная комсомольская организация, в которой он состоял, то есть, комсомольское собрание нашей 612-й группы.
Но мы всю серьёзность ситуации ещё далеко не оценили. Мы все еще веселились (помните: физики всё ещё шутят!). На этом роковом комсомольском собрании все обвинения Шухману, прозвучавшие во вступительном слове парткома, были нами как-то мягко отодвинуты в сторону. Все выступавшие от 612-й группы говорили, что, мол, ерунда, ну, погорячились ребята, чего-то там недопоняли, но не исключать же из комсомола таких милых ребят! В результате наше полномочное комсомольское собрание постановило просить райком восстановить Володю Шухмана и Петю Гринфельда в комсомоле, объявив им выговор по комсомольской линии.
Самое страшное для начальства заключалось, несомненно, в атмосфере, царившей на нашем комсомольском собрании: там откровенно потешались над присутствовавшими представителями парткома. Я следил за рожами Сычёва, и его соратников по партии, и начинал трусить. Остроумных ребят, и евреев, и русских, в 612-й группе хватало. И они не стеснялись выступать. И напоминало всё это хороший КВН - многие почти напрямую издевались над парткомом. Я, в основном, молчал, где-то в середине, насколько помню, коротко выступил, очень мирно, надеясь, что компромисс всё ещё возможен. Но мне сейчас кажется, что я уже на этом собрании почувствовал то, что позже подтвердилось вне всякого сомнения: именно там, на этом самом собрании, Рубикон был перейден, корабли были сожжены, и посуда была разбита. Моя гипотеза: то, чего партком не смог перенести по-настоящему, всерьёз - это факт, что русские там пели в один голос с евреями! Собрание закончилось тихо, но последние слова Сычёва звучали зловеще: - Не думайте, что на этом дело закончилось!
После этого судьбоносного собрания, вроде, ничего особенного довольно долго не происходило. Но уже через две недели атмосфера в нашей славной 612-й группе начала заметно меняться. Началось какое-то всеобщее отчуждение, в котором, по началу, национальные и политические барьеры, вроде, ещё и не чувствовались: просто всем стало как-то труднее говорить со всеми. А лично у меня очень быстро возникло ощущение, что мы с Мишей Френкелем вдруг повисли в безвоздушном пространстве. Все знакомые, включая и прочих евреев из 612-й группы (а таких имелось немало), как сквозь землю провалились.
Сейчас я частично знаю, что происходило. Мне рассказал об этом один хороший русский знакомый, примерно через четыре года, вернувшись из армии. В апреле 1971 мы с ним вместе гусарствовали на прощание, готовясь к совместной армейской службе. Но тогда он обо всём, что происходило в ноябре 1970-го, молчал, даже по большой пьянке. А потом жизнь нас разлучила - он, таки, пошёл служить, а меня от службы освободил лично Маршал Советского Союза, министр обороны Гречко (об этом ниже).
Так вот, оказывается, почти сразу после пресловутого комсомольского собрания 612-й группы, русских ребят стали по одному вызывать в партком. Им задавали примерно такой вопрос: - Вы понимаете, чьи песни вы поёте? И наглядно, на примерах, объясняли ситуацию. Подействовало сразу! (Но евреи ведь тоже сразу слиняли! Что им-то говорили?)
В это время я жил вместе с Мишей Френкелем в 6-м общежитии, на улице Пирогова, где мы делили с ним маленькую комнату - привилегия, полагавшаяся студентам пятого курса. Обычно, у нас бывало много гостей, но в ноябре неделями никто не появлялся. Стало страшновато. Важно отметить для дальнейшего, что и с главными обвиняемыми, Володей Шухманом и Петей Гринфельдом, мы в этот период почти не встречались.
Я уверен, что вызовы друзей и знакомых в партком - это только небольшая часть происходившего, и что всё это дело после собрания (а может, и задолго до него) развивалось под руководством ГБ. Истории, рассказанные ниже, дают тому косвенное подтверждение. В частности, отделять меня и Мишу Френкеля от прочих евреев нашей 612-й группы в ноябре 1970 года (как, впрочем, и позже) не было никаких видимых причин, кроме самых высших соображений!
Однажды, довольно неожиданно, появился у нас в комнате парень с нашего курса, по кличке Гог, то есть Жора Комаров (имена изменены). Ни со мной, ни с Мишей он никогда особо не дружил, и прежде к нам не заглядывал. Он сразу взял быка за рога:- Вижу, сидите вы тут, грустите! А партком не сидит и не грустит - они вашего Шухмана с Гринфельдом не только из комсомола, но и из универа исключить собираются. Нужно действовать! И он развернул перед нами, довольно скучным голосом, и, явно, без особого вдохновения, программу действий. Кажется, она включала сбор подписей под какой-то петицией, контакт с московскими правозащитниками и, через них, с Западом.
Не знаю, как Мише, а мне было и страшно, и противно. После какого-то мычания с нашей стороны, что, может быть, и так всё обойдётся, Жора удалился, не слишком настаивая на немедленном приведении его программы в действие. Больше он не появлялся, и ещё на месяц мы остались в нашей комнате в полном одиночестве.
Должен заметить, что Гог, как и пара других явных стукачей, с которыми мне тогда пришлось встречаться, относились к своим заданиям без энтузиазма, даже явно наплевательски. То же относится и к штатному сотруднику органов, с которым я встречался много позже. Мне очень повезло: и тем, и другому нужно было скорее поставить галочку - задание выполнено - и идти по своим более важным делам. В то время, о котором я рассказываю, я ещё не был готов к серьёзным разговорам с ними. Не знаю, как бы я из всего этого вылез, если бы за меня взялись по-настоящему.
Быт под колпаком Наступил 1971 год - год окончания Университета, защиты дипломов, распределения. Я понимаю, что в описываемое время я как-то сдавал последние экзамены, писал диплом, и, видимо, делал ещё много других важных дел, но я сейчас ничего этого не помню. Вакуум вокруг нас с Мишей остался, было страшно, и это то, что я помню хорошо.
Но вот, примерно в феврале, мы оба, совершенно неведомым для меня образом, стали активными членами некой дружеской компании, в центре которой был Петя Гринфельд. Володя Шухман тоже, хотя и не лидировал, несомненно, играл там важную роль. Было там несколько девушек, которых я раньше не знал, пара наших однокурсников, и ещё пара друзей Пети. Все были евреями, кроме одного русского. Русского звали Олег, и кличка у него была Аллигатор. У кого-то из участников, кажется, как раз у Аллигатора, была квартира в Академгородке, на которой компания собиралась вечерами, и вскоре мы с Мишей стали там появляться почти каждый вечер.
Я плохо понимал, как я туда попал, и что я там делаю. Кажется, Миша Френкель тоже пребывал в некотором недоумении. На всякий случай, чтобы познакомиться, он трахнул пару тамошних девушек, но, если верить его словам, ситуацию это не прояснило. С другой стороны, аборигены приняли нас радушно, и никакого недоумения по поводу нашего внедрения к ним явно не выказывали.
Загадка разрешилась довольно быстро. Уже через несколько дней, как-то вечером, за бутылкой, Петя Гринфельд объяснил нам, что происходит. За нашим дружеским столом собиралась сионистская группа, которую КГБ Новосибирска готовил к выступлению, в качестве обвиняемых, на предстоящем новосибирском сионистском судебном процессе. Как объяснил Петя, роли были уже распределены, и артисты-исполнители утверждены поимённо. Поэтому нам оставалось только ждать спектакля, проводя это неизбежное ожидание, по возможности, веселее.
Петя объяснил, что сведения у него, практически, из первых рук: одна из девушек за столом, теперешняя подруга Пети, оказалась дочерью зампредседателя КГБ Новосибирска.
Я никогда не пытался проверять слова Пети. Они, несомненно, многое объясняли: и физически ощутимый вакуум вокруг нас, и визит стукача Гога. А спектакль театра абсурда, который уже шёл на полную силу, и в котором мы все играли свои роли, ещё до начала предстоящего сионистского судебного процесса, был не просто естествен в нашей абсолютно абсурдной жизни. Он был спасительно неизбежен. Без него я бы просто задохнулся в созданном вокруг меня вакууме.
Господи, прости меня и их, моих кукловодов. Ведь они и вправду потратили на меня массу государственных денег. Подсылали стукача Гога. Несомненно, долго следили за моими контактами. В дальнейшем читали и задерживали, на протяжение нескольких лет, письма ко мне и мои письма. Организовали мне в 1975-м году помпезную встречу с майором КГБ Верхолётовым в ТашПИ. Эта встреча происходила в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ, и, когда я в этот кабинет зашёл, декан выпорхнул, обратив ко мне сладчайшую из мне известных его улыбок, и оставив нас с Верхолётовым вдвоём.
Вся тамошняя администрация была парализована на три дня, секретарши ещё месяца два обращались со мной крайне почтительно, а пара сотрудников перестала со мной здороваться, и снова начала, только узнав, что я всего-навсего собрался уезжать в Израиль. Если Вы понимаете, где, между престолом Господа Бога и приёмной Генсека ЦК КПСС, находится кабинет декана Инженерного факультета ТашПИ, Вы оцените торжественность оказанного мне приёма.
А разговор мой с майором КГБ Верхолётовым в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ оказался совсем никудышным (я узнал его имя и звание, внимательно изучив протянутое мне при встрече удостоверение). Он кратко упомянул трудную международную обстановку, потом рассказал (без подробностей), что пришлось пережить в китайском концлагере одному нашему преподавателю-уйгуру - этого я не знал, - и предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре. Когда я отказался, он перешёл к Новосибирску. Нехорошая у вас там была атмосфера - и в подтверждение стал напоминать, заглядывая в записи, некоторые наши беседы за столом на квартире у Аллигатора. Насколько я помнил Новосибирск, его цитаты из наших речей были дословными.
По ходу нашего разговора мне показалось, что одной из целей Верхолётова было убедить меня, что в нашей компании кто-то стучит. Этот же вопрос, то есть, стучал ли кто-то в нашей компании, несомненно, интересовал и израильских коллег Верхолётова, много позже организовавших мне проверку на полиграфе. Но микрофон на потолке мог бы предоставить Верхолётову гораздо более точные протоколы наших бесед, чем любой, самый талантливый, стукач, так что в наличии такового в нашей компании он меня не убедил. После Новосибирской экскурсии Верхолётов снова предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре, я снова отказался, и Верхолётов стал жать, но не очень пылко. Напомнил о гражданском долге, и об опасности запутаться в чуждых сетях, но прямо не угрожал, и после моего финального отказа стучать, мы мирно расстались. Мне даже показалось, что Верхолётов отпустил меня с некоторым облегчением: поставил галочку, задание выполнил, и баста!
Можно легко догадаться, во что обходилось Советской Власти нездоровое внимание к моей скромной персоне. А ещё когда я уезжал в Израиль в 1978 году, а мои родители меня провожали от Москвы до Чопа, а потом ехали обратно, их и в ту, и в другую сторону сопровождали сразу три агента КГБ. Если они и на остальных недотёп вроде меня столько сил и денег тратили, становится понятней, на чём споткнулась и свихнула себе шею Советская Власть.
Вернёмся в весну 1971 года. Ситуация прояснилась, после объяснений Пети, но мне стало ещё страшнее. Я прикидывал, какой срок может получить каждый из нас. Я был, несомненно, второстепенной фигурой. Скажем так, звездой третьей величины на сибирском сионистском небосклоне. И спокойствие главных обвиняемых мне очень помогало. Царила оптимистическая сдержанность, не чуждая умеренным развлечениям.
Одно из сионистских мероприятий нашей группы, в которых я участвовал, имело кулинарный характер. Было решено приготовить, раз уж мы сионисты, фаршированную щуку. Было подозрение, что в нашем сионистском вертепе никто её готовить не умеет (как впоследствии и оказалось). Но операция по добыче щуки на шлюзе Обского Моря заслуживает своего места в истории.
