![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurusТашкент: хлопок Нижеследующие заметки можно было бы назвать "Воспоминания младшего сержанта", а повествуют они о битвах, которые со славой вели генералы и маршалы. Из Ташкента каждой осенью выезжали на уборку хлопка двести тысяч студентов, и из них пятьюдесятью тысячами командовал по долгу службы мой тесть Григорий Борисович Окунь - секретарь парткома Ташкентского Государственного Университета. Григорий Борисович такое про этот хлопок знал, что мне и не снилось! И не только про хлопок! Если бы маршалы тоже кое-что рассказали бы народу! Но воспоминаний о хлопке Григорий Борисович так и не написал.
Зачем студентов посылали на хлопок? Библейское предание говорит, что отсутствие труда - праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие -- сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Сельскохозяйственные работы студентов напоминают военную службу во многих отношениях, в частности, и в этом. Два-три месяца обязательной и безупречной праздности на хлопке, несомненно, нравились и студентам, и преподавателям. После формального начала занятий в сентябре, ни преподавать, ни тем более, учиться, всерьез никто не думал: все с нетерпением ждали начала хлопковой кампании. В декабре, после хлопка, все мы с большим трудом возвращались к необходимости в поте лица снискивать хлеб свой.
Когда я ездил на хлопок простым сборщиком, откупиться от бригадиров можно было третью нормы - тридцатью килограммами хлопка в день, и собрать их обычно было сущей безделицей, а после этого уж ничто не мешало чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг. Когда я сам оказался на хлопке бригадиром, я со своих студентов и того не требовал, и мне это сходило с рук. Очевидно, главная цель посылки студентов на хлопок была не в сборе хлопка, а в чём-то другом.
Ясное дело, нас приучали к покорности, к готовности выполнять очевидно бессмысленные распоряжения. Здесь снова сходство с армейской службой бьёт в глаза. В посылке студентов на сельхозработы, наверное, ещё и классовые соображения играли роль: ткнуть настоящую и будущую интеллигенцию носом в дерьмо, чтобы на всю жизнь запомнили своё место. Великая задумка! Но в эпоху развитого социализма все, кажется, уже и позабыли, для чего гениальные отцы-основатели всё это изобрели, и хорошо заведённая машина просто продолжала крутиться.
Мне, конечно, не решить до конца эту великую загадку: зачем, всё-таки, студентов посылали на хлопок (на картошку, овощи и т.д. и т.п.)? Готов даже предположить, что кто-то эту картошку, хлопок и овощи действительно собирал, но не я и не мои студенты, ни в Новосибирске, ни в Ташкенте.
С самого начала хлопковой кампании наши бригады выводили на поля, по которым уже прогнали сборщиков (и после этого там еще прошла пару раз уборочная машина). На кустах сиротливо серели случайно уцелевшие запылённые клочки ваты и несколько зелёных нераскрывшихся коробочек.
Всё собранное нами ещё более сиротливо лежало в пыльных хирманах до первых дождей, после которых превращалось в грязное месиво.
Иногда рядом с нами оказывались нетронутые участки, густо, как кремом, покрытые белоснежными пышными гроздьями распустившегося хлопка. Стыдно признаться в рабском усердии, но от наших сиротских пустых полей, от всей бессмысленности нашей работы, и меня, и моих студентов так и тянуло туда - встать на грядку и вперёд, грести эту роскошь. Но эти участки, вероятно, хранили на пожарный случай и нашего брата к ним не подпускали. Уже в самом конце сезона рядом с нами трактор запахивал одно из таких неубранных полей.
В середине - конце ноября в Джизакской области обычно выпадал снег. Хлопка уже нигде не было видно. Нас выгоняли в чистое поле, мы собирали ветки и грелись у костра до обеда, а потом с обеда до вечера.
Вместе с обедом привозили газеты. Все их ждали с нетерпением: там сообщалось, сколько процентов осталось до выполнения плана. Все знали, что нас отпустят домой, когда будет выдан сто один процент. К снегу план обычно был выполнен на 90% и в каждый хлопковый сезон, при котором я присутствовал, судя по газетам, дела и дальше шли неплохо. Обычно крупный заголовок гласил: "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.5% собранного хлопка к Узбекскому хирману". Кое-кто приносил с собой транзисторы, и мы слушали про наши достижения еще утром в известиях по радио. Так что дней через десять можно было надеяться на дембель.
Не думаю, чтобы в Джизакской области в такие дни, кроме студентов у костров, мёрзла на полях еще хоть одна собака. Я, во всяком случае, не видел. Хлопок, очевидно, собирался сам собой.
Поразительно, как эти наглядные уроки двоемыслия действовали: все всё видели своими глазами, но, когда я как-то неосторожно заметил одному из своих коллег-бригадиров, молодому и неглупому парню, что наше пребывание здесь к хлопку никакого отношения не имеет, тот искренне возмутился. Он вспомнил про стратегическое значение хлопка, про то, что его продают за валюту, а всё происходящее с нами объяснил просто местной безалаберностью. Думаю, он не выламывался для скрытого микрофона, а говорил от души.
Я немного знал от отца общую ситуацию. Хлопок, собранный нами, даже если бы его увезли до дождей, не годился по качеству для производства даже самого дурного пироксилина. Тем более, на экспорт. За границу продавали только хлопок самого первого, ручного сбора. Из-за неправильной эксплуатации узбекские хлопкоуборочные машины хлопок обычно портили (хотя технически они были лучше и проще американских) и на экспорт он уже не годился.
Но в силу врождённого оппортунизма, мне, чтобы чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг, не требовалось сложных глобально - стратегических аргументов. Достаточно было прочесть в газете, что "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.7% собранного хлопка к Узбекскому хирману" - и я знал: вчерашний день был прожит не зря! И к дембелю на день ближе, а в декабре на хлопке было уже холодно и скучно, и хотелось домой. Очередная хлопковая кампания кончалась, и великая загадка оставалась неразрешённой.
Как я туда попал В составе ТашПИ (Ташкентский Политехнический Институт) я ездил на хлопок дважды, один раз в качестве простого сборщика, а второй раз бригадиром. От первой поездки, когда я работал в бригаде, составленной из ассистентов и техников, у меня остались очень приятные воспоминания, не представляющие общего интереса. Поскольку я был в этой бригаде единственный преподаватель, меня старались не трогать, и в конце, чтобы соблюсти субординацию, даже перевели на какую-то полу-командную должность, но без всякой ответственности. Наш бригадир Хасан был довольно симпатичный и неглупый парень, и без дела никому голову не морочил.
На второй раз меня повысили в должности: я был назначен бригадиром, и не просто бригадиром. Я должен был командовать сводной женской бригадой инженерно-строительного факультета! Вероятно, мне доверили этот высокий пост за скромность: Я нравлюсь дамам, ибо скромен. В первый сезон ко мне, надо полагать, присмотрелись и решили, что со мной девочки будут в полной безопасности.
Вы представляете, как я старался отпихаться! Обещал собирать по шестьдесят килограммов в день в качестве рядового сборщика, приносил справку, что я полностью развалил свою бригаду на уборке картошки в Новосибирске - ничего не помогало!
Хасана тоже повысили в должности: он перешёл в штаб хлопкового отряда инженерно-строительного факультета. Со штабом этим в дальнейшем, по долгу службы, мне пришлось основательно познакомиться. Моим непосредственным командиром в штабе был Сурен, кажется, доцент на инженерно-строительном факультете, член парткома ТашПИ и секретарь выездного парткома хлопкового отряда.
Подготовка к выезду начиналась в Ташкенте задолго до часа Ч. Формировались штабы, группы, бригады, низший командный состав - бригадиров - несколько раз собирали на инструктажи.
В день выезда ТашПИ движение в городе закрывали. Выезжали 30.000 человек - целая армия. К каждому из корпусов ТашПИ подгоняли десятки автобусов, и начиналась многочасовая процедура посадки. Мы - бригадиры - принимали команду над студентами с начала посадки в автобусы: проверяли по спискам личный состав, решали какие-то бесчисленные сложные проблемы, искали неизвестно куда пропавших людей и оборудование, ругались со штабными порученцами. Не то чтобы я с Новосибирска всему этому каким-то чудом научился, просто в этот раз я, к счастью, определённо знал, что всё решится и без моей помощи, в Ташкенте не останемся. Поэтому я спокойно делал вид, что отдаю распоряжения, решаю на месте постоянно возникающие важные проблемы, и вообще, чем-то руковожу. Подозреваю, что в этом и состоит на девяносто процентов любая руководящая работа, только многие руководители получают от неё гораздо больше удовольствия, чем я.
Но вот, наконец, двери нашего автобуса закрылись, и в колонне десятков других автобусов, надолго останавливаясь на каждом большом перекрёстке, мы начали выбираться из города.
Ташкентский Политехнический Институт занимал на хлопке целый район Джизакской области - а именно, Голодностепский район. Когда мы подъезжали туда на автобусах, Голодная Степь - узбекская целина, как её когда-то называли - открывалась глазу как бескрайняя равнина, расчерченная бетонными желобами оросительных каналов на огромные квадраты десятикилометровой ширины. В углах каждой клетки этой циклопической шахматной доски стояли бараки, и какой-то из этих бараков ожидал и нашу бригаду.
Несколько неземной вид всему пейзажу придавали поднимавшиеся кое-где над землёй овальные низкие тела, а над ними - вытянутые шеи каких-то странных динозавров. Некоторые из ископаемых животных были окружены облаком пыли, и их пасти что-то изрыгали в высокие кузова подъезжавших грузовиков. Мне и приятно и страшновато было осознавать, что эти доисторические чудовища - мои родные сёстры: очистительные машины УПХ-1.5 - творение моего папаши.
***
(Отец демобилизовался в 1948-м году, начал работать в Государственном Специальном Конструкторском Бюро (ГСКБ) по хлопководству, и параллельно учился заочно. Ему повезло - в ГСКБ он попал в ученики к замечательному инженеру, тоже фронтовику, который работал над правительственным заданием: нужна была машина для очистки хлопка. На старых фотографиях они так и стоят оба около своей машины - худые, в сапогах, ремнях и гимнастерках. Фамилия этого инженера была Гаранин. Отец с ним очень хорошо сработался и подружился на всю жизнь. Гаранин был на много лет старше отца, он через пару лет уехал в Москву, в какое-то военное КБ. Я у него останавливался в Москве много лет спустя, он был уже совсем пожилой человек, но продолжал работать вовсю. В это время он занимался гироскопами для управления полётом ракет и снарядов, его проект курировался лично Брежневым, и его механические гироскопы успешно конкурировали с модерной, по тем временам, электроникой.
Примерно с 1951 года отец остался единственным ответственным за их хлопкоочистительную машину - она получила название УПХ-1.5. Машина оказалась на редкость удачной - она делала своё дело и в пыль, и в дождь, была надёжной и простой в обращении и ремонте. Насколько я понимаю, эта машина была лучше и аналогичных американских аппаратов, по крайней мере, в одном отношении: она была существенно проще. Отец продолжал её усовершенствовать, и в конце 70-х, а может быть, и намного позже, она всё ещё оставалась единственной советской работающей хлопкоочистительной машиной. Я видел её на всех полях, на которые меня заносило во время хлопковых кампаний, сначала в школе, в 1964-м, а потом в Ташкентском Политехническом Институте, в 1975-76 годах.
Реклама техники. Все равно руками собирали до 30%
От jlm_taurus: (на видео очень смешно: девушки в лучших платьях из хан-атласа с короткими рукавами, под палящим солнцем,собирают хлопок. На самом деле, одевались в рабочую одежду, которую не жалко. например:
В 1953 году отец и Гаранин получили за УПХ-1.5 Сталинскую Премию. Отцу не было тогда и тридцати лет. У меня хранилась кремлёвская телеграмма, полученная 3 марта 1953 года: "Постановлением ... вам присуждена Сталинская Премия за 1953 год за разработку ... ". Сталинские Премии были как-то тихо отменены сразу со смертью Сталина, 5 марта 1953 года, так что не было торжественной церемонии, и ни отец, ни Гаранин официального звания лауреатов Сталинской Премии не получили. Но деньги они получили, и довольно большие.)
***
Кое-где на поверхности проступала соль. Я лишь позже понял роковой смысл этих белых разводов: вся эта земля, вся Голодная Степь, была обречена. Когда в конце пятидесятых годов поднимали узбекскую целину, была построена сеть оросительных каналов, в которую была отведена часть воды из Сыр-Дарьи. Из соображений экономии параллельная дренажная сеть не строилась и не планировалась, хотя было хорошо известно, что без дренажных отводных каналов солёные грунтовые воды поднимутся на поверхность земли, постепенно засолят верхний слой грунта, и сделают землю совершенно непригодной для произрастания чего бы то ни было, даже пустынной колючки.
Это не было трагической ошибкой - всё было точно известно, в частности, что полное засоление займёт лет тридцать. Было принято холоднокровное решение по принципу "после нас - хоть потоп". Заодно было решено пожертвовать большей частью Аральского моря: после того, как воды Сыр-Дарьи были пущены на орошение Голодной Степи, Аральское море начало быстро мелеть и сокращаться в площади. Всё прошло по плану, и к девяностым годам Голодная Степь была полностью засолена, а площадь Аральского моря сократилась в три раза. Сейчас этого моря больше нет. Кажется, это была одна из самых страшных экологических катастроф последнего времени.
Трудовые будни Но вот мы приехали. Приятный сюрприз: около барака девочек ждал горячий чай. Его с гордостью подавал мальчонка - узбек лет двенадцати. Вводивший меня в курс дел бригадир из соседнего совхоза объяснил, что это приданный нам повар, и рекомендовал беречь его как зеницу ока. Я поначалу отнёс это исключительно к нежному возрасту поварёнка, и только позже понял, какой подарок получил.
Перед самым выездом в наш автобус подсел ещё и милиционер. Точнее, это был курсант Ташкентской Школы Милиции, также приданный нашей бригаде для поддержания порядка. Это был довольно симпатичный на вид парень лет девятнадцати, кажется, татарин. Таким образом, весь руководящий состав был на месте.
Барак был разделён деревянной стеной на две неравные части. В меньшей части было три комнаты, которые мы, то есть, я, милиционер и поварёнок, и заняли, и еще что-то вроде салона или коридора. Вторая часть барака представляла собой одно большое помещение, вдоль стен которого в три яруса шли нары, разделённые на ячейки легкими деревянными перегородками. Девочки немедленно стали осваиваться в этих ячейках, и, прежде всего, завесили их простынями. В бараке было несколько лампочек, но электричество подавали нерегулярно и только до восьми вечера. Вечером девочки зажигали у себя в ячейках свечи (хоть это и было запрещено по соображениям противопожарной безопасности) и барак наш превращался в театр теней.
Никаких удобств в бараке не было. Рядом проходил один из оросительных каналов - это был широкий бетонный жёлоб, лежавший на массивных опорах, и вода в нём бежала очень холодная и довольно чистая. Утром весь руководящий состав уходил умываться в этом жёлобе метров за двести вниз по течению, а девочки плескались в нём прямо рядом с бараком. За бараком, метрах в тридцати, стояли над ямой три деревянные кабинки туалетов. Добраться туда ночью, в полной темноте, было цирковым фокусом.
Режим дня был несложный. Утром мы выходили на поле, девочки становились на грядки, а я забирался на хирман или на другое возвышенное место, с любимой математической книжкой (помню даже, это был учебник по Алгебраической Геометрии Шафаревича) и так мы проводили время до обеда. Теоретически предполагалось, что я должен обходить наши участки, проверять качество работы, поощрять отстающих, руководить, короче говоря. Но я принципиально бродил по полям в одиночестве, и подчинённым голову не морочил. Не думаю, чтобы за все три месяца девочки услышали из моих уст хоть один призыв или упрёк.
Разумеется, бригада моя всегда прочно сидела на последнем месте. Когда-то, на картошке в Новосибирске, я очень переживал из-за неудач своей тамошней бригады, и старался уговорить своих подопечных подтянуться. И меня и их это (мои уговоры) огорчало. К счастью для себя, к последней хлопковой эпопее я несколько повзрослел, и уж, во всяком случае, усвоил несколько базисных принципов двоемыслия.
Поскольку хлопок в принципе никому не был нужен, требовалось выдать на-гора что-то совсем другое. Несомненно, демонстрация с моей стороны конструктивного, оптимистического смирения перед партийной линией должна была как-то смягчить мои просчёты в руководстве бригадой. После нескольких экспериментов в этом направлении я нащупал спасительную тактику. На еженедельных собраниях в штабе, также, как и на импровизированных разборках с начальством на полевом стане, я не жаловался на недостатки снабжения, на пустые поля, на баню, которую всё не привозили, а просто винился: "Не справился, постараюсь подтянуть бригаду". Ну что на это скажешь?!
На моё счастье, всегда находился какой-нибудь бригадир на предпоследнем месте, который начинал оправдываться. И весь праведный гнев парткома обрушивался на него.
Днём на полевой стан привозили обед. Я лишь величественно обозревал диспозицию издалека, с вершины хирмана: всем командовал поварёнок. Но и он не суетился - лишь степенно наблюдал за ходом операции, изредка отдавая почти незаметные распоряжения. Его помощницы разливали суп в миски выстроившихся в очередь студенток, потом, по второму заходу раскладывали главное блюдо, справедливо делили добавку, разливали чай.
Было, всё-таки, что-то в этих феодально-байских пережитках, которые к 1975 году ещё не полностью были искоренены в Узбекистане! Лежишь себе на хирмане в позе то ли Эмира Бухарского, то ли римского патриция, как его принято копировать на еврейской пасхе, а по команде поварёнка какая-нибудь из твоих девочек, и вовсе не самая некрасивая, улыбаясь в лучших восточных традициях, подносит тебе плов в огромной пиале. Местные обычаи просто не позволяли поручить эту работу кому ни попадя: в гареме подносить султану яства дозволялось только одной из самых любимых жён.
Стоило только закончить трапезу и отставить касу в сторону, как неведомо откуда возникал сам поварёнок и учтиво эту пиалу забирал.
Как развращает власть, даже самая ничтожная! Ещё через полгода после завершения хлопковой кампании, если я встречал знакомого студента в городе, мне нестерпимо хотелось остановить его, поставить по стойке смирно, и спросить, почему он здесь болтается без дела? Стоило мне заметить компанию студентов, оживлённо болтающую о чём-то, очевидно, постороннем, и я едва удерживал себя от попытки построить их в ряд и погнать на поле работать, а в столовой я недоумевал, почему присутствовавшие там красивые девочки не торопились поднести мне пиалу плова. Жалкое создание человек! Дай ему крупицу власти, и он натворит такое, что ангелы на небесах плачут!
Как вы уже догадались, поварёнок мне попался не простой! Прежде всего, кулинар он был потрясающий! Это стало ясно уже в первый день, а через неделю об этом знал весь институт. Не менее важно, благодаря ему снабжение у нас было совсем неплохое: все связи с соседним совхозом, откуда поступали продукты, шли через него. Но, самое главное, я просто ничего и никогда и не слышал о продуктах или о проблемах с завозом продуктов: всё это было целиком и полностью в руках нашего великого шеф-повара.
Он говорил только по-узбекски, как и большинство людей в нашем подшефном совхозе, а я, хоть и заставлял себя много лет в школе учить узбекский всерьёз, говорил на нём с большим трудом. Это ещё больше упростило диспозицию: я не вникал в детали текущей жизни бригады, обсуждавшиеся поварёнком по-узбекски с надлежащими ответственными лицами, равно как и с моими девочками, как в не заслуживающие моего высокого внимания. Поскольку эта моя позиция всех устраивала, мне и не мешали с почётом её сохранять. Но настоящим командиром был мой поварёнок! Авторитет его был чрезвычайно высок, и он держался соответственно: был немногословен, сдержан и справедлив. Честно говоря, и я и мой милиционер могли бы смело покинуть отряд: наш двенадцатилетний капитан справился бы и сам, и гораздо лучше нас!
А уж какие чудеса он выделывал из добытых им продуктов! Это была вершина узбекской кухни, а для меня узбекская кухня была и остаётся вершиной земной кухни! Здесь я, конечно, своего мнения навязывать не могу, но посоветовать то можно! Я снова отсылаю заинтересованных читателей к книге "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. (И о нём у Григория Борисовича было, что рассказать! В частности, докторскую диссертацию Махмудова, человека несомненно талантливого и образованного - сужу по книге - зарубил лично Суслов).
Позволю себе небольшое отступление. Я Суслова никогда не любил. Точнее, его портреты - от личного знакомства Бог уберёг. Почти лично, хотя лишь на бумаге, я столкнулся, и очень по-дружески, только с одним членом Политбюро - Министром обороны, Маршалом Советского Союза Гречко - я уже писал об этом. Сейчас, вспоминая портреты Суслова и его бесконечные присутствия в программе "Время", я уверен, что у него была язва желудка, или что-то подобное. Возможно, он не любил еду, и, вообще, жизнь.
Я, напротив, снова предлагаю каждому жизнелюбу внимательно прочитать "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. А после того, как прочитаете, съездите бригадиром на хлопок в Джизакскую Область, или туристом в Ташкент, Бухару и Самарканд. В крайнем случае, израильтянам и гостям Израиля напоминаю, зайдите в узбекский ресторан "Встреча на троих", что у тюрьмы Абу-Кабир, по дороге в Яффо. Тема здорового питания, как и кулинарных воспоминаний молодости, настолько важна в жизни, что я призываю в защиту Махмудова и вообще узбекской кухни великого классика. Как писал Генрих Гейне,
Кто к чувству способен, тому всегда
Аромат его родины дорог.
Я очень люблю копчёную сельдь,
И яйца, и жирный творог!
Я цитирую по поваренной книге ГДР-овского издания, которую году в 70-м перевели на русский. Сегодня каждый, кто захочет, легко найдёт три строфы Гейне на любом русском сайте с рецептами немецкой кухни:
Накрыли. Весь старонемецкий стол
Найдётся здесь, вероятно.
Сердечный привет тебе, свежий салат,
Как пахнешь ты ароматно!
Каштаны с подливкой в капустных листах,
Я в детстве любил не вас ли?
Здорово, моя родная треска,
Как мудро ты плаваешь в масле!
Кто к чувству способен, тому всегда
Аромат его родины дорог.
Я очень люблю копчёную сельдь,
И яйца, и жирный творог!
Замечу ещё, что в этих первых трёх строфах своего гимна старонемецкому столу Гейне сохраняет полную кошерность, что почти немыслимо в его условиях! Правда, как раз эти первые три строфы - о детстве, о кошерном детстве Гейне.
Последующие кулинарные строфы Гейне в известных мне поваренных книгах и на кулинарных сайтах не приводятся - уж очень они личные, и какие-то многосмысленные. Вот они (это из поэмы Германия, Зимняя сказка, перевод, как и выше на мой взгляд, замечательный и неправдоподобно дословный - Вильгельма Левика):
Как бойко плясала в жиру колбаса!
А эти дрозды-милашки,
Амурчики в муссе, хихикали мне,
Лукавые строя мордашки.
Здорово, земляк! - щебетали они. -
Ты где же так долго носился?
Уж верно ты в чужой стороне
С чужою птицей водился!
Стояла гусыня на столе,
Добродушно простая особа.
Быть может, она любила меня,
Когда мы были молоды оба.
Она, подмигнув значительно мне,
Так нежно, так грустно смотрела!
Она обладала красивой душой,
Но у ней было жёсткое тело.
Смешно сказать, но до этого момента, великий Гейне, ставший христианином-протестантом в 19 лет, а потом ставший католиком в больнице, в возрасте примерно 55-ти, и без шанса выйти оттуда, на мой вкус, какое-то подобие кошерности в вышеприведённых стихах пытается ещё сохранить! Кто её знает, эту колбасу, так бойко плясавшую в жиру - может, она, всё - таки, была говяжья? Хотя шансов почти нет. Любой русско-израильский еврей, немного полюбивший еврейские традиции, и гулявший хоть как-то по миру, знает эти муки! Но Гейне (как и Пушкин - смотри отдельный текст) беспощаден!
Наконец принесли поросёнка нам,
Он выглядел очень мило.
Доныне лавровым листом у нас
Венчают свиные рыла!
У меня вкусы с Гейне во многом расходятся: поросёнка я не пробовал уже 50 лет, хотя, когда вижу по телевизору, вчуже облизываюсь! Кроме того, я не люблю зелёный салат и Карла Маркса, а Гейне не любит композитора Меербера, парижскую Grand Opera (хотя во времена Гейне имя Меербера, кажется, ещё не было высечено на её фронтоне), и много ещё чего. Все коммунисты такие! Ему всего лишь подали один раз жёсткую гусятину, а он такого наговорил, и на поросёнка ругается, и вообще, весь мир насилья собирается разрушить до основанья, а затем.
Пора с берегов Рейна возвращаться в Голодную Степь. Как вы уже поняли, если и был в нашей бригаде человек, работавший в поте лица, с утра до ночи, так это наш шеф-поварёнок. Он отобрал себе трёх официальных студенток - помощниц, и, конечно, все остальные девочки ему тоже от души помогали. Но наготовить на пятьдесят человек, и ещё так вкусно, действительно непросто.
Вот когда я вспомнил наставление местного бригадира: беречь нашего повара как зеницу ока! Слава его гремела по всей Голодной Степи. Ко мне на полевой стан приезжали пообедать самые большие начальники, и, конечно, поварёнка у меня постоянно пытались увести. Но здесь я стоял грудью, и я его успешно отбивал все три месяца, и у штаба, и у парткома, не говоря уж о других бригадах, ссылаясь на необходимость усиленного питания для девочек в этом возрасте.
Один раз его увели-таки в штаб, обещая через день вернуть, но цену таким обещаниям я, конечно, знал. Это было ЧП. Я немедленно бросил всё, подсел к первому же подъехавшему к нам штабному порученцу на его газик, и колесил с ним вместе по полевым станам, пока наши пути не пересеклись с Суреном. Тут я пересел в газик Сурена, и сказал ему, что в бригаду без поварёнка не вернусь! Сурену, как вы увидите дальше, было что терять в нашем бараке, так что он меня понял. Мы покатили прямо в штаб, Сурен, в качестве секретаря парткома, ввалил этим штабным крысам от души, мы забрали нашего поварёнка (который, кстати, успел в штабе вполне освоиться, и совершенно забыв о родной бригаде, вовсю распивал чаи со своим штабным коллегой), и я с триумфом вернулся в барак. Мои подопечные девушки это оценили.
Мой собственный скромный вклад в дело общественного питания состоял в том, что иногда по дороге домой с очередного хлопкового поля я по ошибке заводил девочек на поле арбузов или дынь. Поля эти я заранее разведывал в окрестностях в свободное время, которого у меня было много. В Израиле, проезжая мимо хлопкового поля, не могу удержаться срываю пару коробочек."
***
***
Историческая справка: В Советском Союзе соотношение машинного и ручного сбора хлопка кардинально менялось со временем, но полностью отказаться от ручного труда государству так и не удалось. В пиковые годы (1970–1980-е), когда валовой сбор официально доходил до 8–9 миллионов тонн хлопка-сырца в год, пропорции выглядели следующим образом:Машинами собиралось от 30% до 70% урожая (в зависимости от года, региона и сорта хлопка).Вручную собиралось от 30% до 70% (особенно при повторных сборах и при уборке ценных тонковолокнистых сортов).
Историческая динамика и объемы До конца 1950-х годов: Механизация находилась на зачаточном уровне. Почти 100% хлопка собиралось вручную. Первые советские комбайны (например, СХМ-48) только внедрялись, и к 1958 году доля машинного сбора составляла всего около 2% от общего объема.
1960–1970-е годы (Эпоха механизации): Произошел резкий скачок. В Узбекской ССР (главной хлопковой базе страны) к 1964 году машинами собирали уже 22% урожая (более 800 тыс. тонн из ~3,6 млн тонн). К концу 1970-х уровень механизации первого сбора в передовых хозяйствах старались довести до 60–70%.
1980-е годы: Объемы производства выросли до союзного максимума (Узбекистан сдавал около 5-6 млн тонн, Туркмения и Таджикистан — еще по 1 млн тонн). На бумаге комбайны должны были убирать большую часть урожая, но на практике техника часто ломалась, простаивала или портила волокно. Реальный сбор машинами в этот период составлял около 40–50%, а остальное приходилось добирать руками.
Почему ручной сбор оставался массовым? Многоэтапность созревания: Хлопок раскрывается неравномерно. Машина проходит по полю один раз (после дефолиации — химического сброса листьев), забирая основную массу. Однако оставшиеся 20–30% коробочек, раскрывшихся позже («курак»), комбайны собрать чисто не могли. Этот остаток всегда собирали люди.
Качество сырья: Машины собирали хлопок с большим количеством сора (листья, ветки), что снижало его сортность. Элитные тонковолокнистые сорта собирались исключительно вручную, чтобы не повредить структуру волокна.Именно из-за нехватки мощностей хлопкоуборочной техники в СССР существовала практика «добровольно-принудительной» мобилизации.
Каждую осень на поля Средней Азии массово отправляли школьников старших классов, студентов, сотрудников НИИ и рабочих заводов. Вручную они собирали миллионы тонн «белого золота».
Эпоха Шарафа Рашидова (возглавлял Узбекскую ССР с 1959 по 1983 год) стала «золотым веком» хлопковой индустрии Узбекистана и одновременно временем тяжелейшего трудового бремени для населения. Именно при нем хлопок возвели в культ стратегического сырья, а план подняли до рекордных и нереальных 5,5–6 миллионов тонн в год. [1] (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%BB%D0%BE%D0%BF%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D0%B5_%D0%B4%D0%B5%D0%BB%D0%BE), [2] (https://diletant.media/articles/41679773/), [3] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard), [4] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)Оплата за сбор хлопка коренным образом отличалась для профессиональных колхозников и для сотен тысяч «мобилизованных» горожан (студентов, школьников, интеллигенции). [1]
(https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students)Сколько платили рядовым сборщикам (студентам и горожанам)?Для тех, кого принудительно отправляли на поля,( «на хлопок»), Это была обязательная государственная повинность. [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students) Тариф за килограмм: В 1970-е и начале 1980-х годов за 1 кг собранного вручную хлопка первого сорта платили всего от 3 до 5 копеек (позже тариф подняли до 6–8 копеек). [1] (https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html). Работникам кроме того платили зарплату по месту работы.
Дневная норма: Студент или старшеклассник должен был собирать от 60 до 80–90 кг хлопка в день. При идеальном выполнении нормы за день можно было заработать около 2–4 рублей. [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students) Вычеты за еду и жилье: Из заработанных копеек администрация вычитала деньги за питание (трехразовую скудную полевую кухню). [1]
(https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students), [2] (https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html)
Итог за сезон: За 2 месяца изнурительного труда (сентябрь — октябрь) обычный студент при хорошей работе привозил домой «чистыми» от 15 до 50 рублей (для сравнения, стипендия составляла около 40 рублей). Передовики и крепкие деревенские парни, собиравшие по 120–150 кг в день, могли привезти за сезон до 200–300 рублей, что равнялось 1,5–2 хорошим месячным зарплатам инженера. Многие же городские ребята из-за вычетов за еду оставались должны государству либо выходили «в ноль». [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students), [2]
(https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html)
Сколько получали профессиональные колхозники? У местных колхозников и штатных хлопкоробов система была иной.За счет высоких государственных закупочных цен узбекские колхозы-миллионеры считались одними из самых богатых в СССР. Постоянные механизаторы, бригадиры и профессиональные сборщицы получали солидные по советским меркам деньги: [1] (https://diletant.media/articles/41679773/)Зарплаты передовиков в сезон могли достигать 400–600 рублей в месяц.Лучшим хлопкоробам вне очереди выделяли дефицитные легковые автомобили («Жигули», «Москвичи», а за особые рекорды — «Волги»), ковры, бытовую технику и путевки в санатории. [1] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)
Обратная сторона: «Хлопковое дело» и цена рекордов Из-за того, что Рашидов лично пообещал Леониду Брежневу давать стране по 6 млн тонн хлопка, нагрузка на людей стала невыносимой. Хлопок собирали вплоть до первых снегов в ноябре, когда коробочки уже замерзали. [1] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)Поскольку физически собрать такие объемы было невозможно, в республике выстроилась гигантская коррупционная система приписок: [1] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard)
На бумаге государству сдавали 6 миллионов тонн, а в реальности — около 4,5–5 миллионов.Из бюджета СССР в Узбекистан исправно переводились миллиарды рублей за несуществующий хлопок.Эти «виртуальные» деньги делились между партийной верхушкой Ташкента и Кремля в виде взяток. Директорам текстильных фабрик по всему СССР платили по 10 000 рублей (цена новой «Волги») за подписание актов о приеме пустых вагонов, в которых якобы ехал хлопок. [1] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard)Эта система вскрылась уже на закате жизни Рашидова и после его смерти (в 1983 году), вылившись в масштабное «Хлопковое дело» (или Узбекское дело), расследование которого вели следователи Гдлян и Иванов.
Зачем студентов посылали на хлопок? Библейское предание говорит, что отсутствие труда - праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие -- сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Сельскохозяйственные работы студентов напоминают военную службу во многих отношениях, в частности, и в этом. Два-три месяца обязательной и безупречной праздности на хлопке, несомненно, нравились и студентам, и преподавателям. После формального начала занятий в сентябре, ни преподавать, ни тем более, учиться, всерьез никто не думал: все с нетерпением ждали начала хлопковой кампании. В декабре, после хлопка, все мы с большим трудом возвращались к необходимости в поте лица снискивать хлеб свой.
Когда я ездил на хлопок простым сборщиком, откупиться от бригадиров можно было третью нормы - тридцатью килограммами хлопка в день, и собрать их обычно было сущей безделицей, а после этого уж ничто не мешало чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг. Когда я сам оказался на хлопке бригадиром, я со своих студентов и того не требовал, и мне это сходило с рук. Очевидно, главная цель посылки студентов на хлопок была не в сборе хлопка, а в чём-то другом.
Ясное дело, нас приучали к покорности, к готовности выполнять очевидно бессмысленные распоряжения. Здесь снова сходство с армейской службой бьёт в глаза. В посылке студентов на сельхозработы, наверное, ещё и классовые соображения играли роль: ткнуть настоящую и будущую интеллигенцию носом в дерьмо, чтобы на всю жизнь запомнили своё место. Великая задумка! Но в эпоху развитого социализма все, кажется, уже и позабыли, для чего гениальные отцы-основатели всё это изобрели, и хорошо заведённая машина просто продолжала крутиться.
Мне, конечно, не решить до конца эту великую загадку: зачем, всё-таки, студентов посылали на хлопок (на картошку, овощи и т.д. и т.п.)? Готов даже предположить, что кто-то эту картошку, хлопок и овощи действительно собирал, но не я и не мои студенты, ни в Новосибирске, ни в Ташкенте.
С самого начала хлопковой кампании наши бригады выводили на поля, по которым уже прогнали сборщиков (и после этого там еще прошла пару раз уборочная машина). На кустах сиротливо серели случайно уцелевшие запылённые клочки ваты и несколько зелёных нераскрывшихся коробочек.
Всё собранное нами ещё более сиротливо лежало в пыльных хирманах до первых дождей, после которых превращалось в грязное месиво.
Иногда рядом с нами оказывались нетронутые участки, густо, как кремом, покрытые белоснежными пышными гроздьями распустившегося хлопка. Стыдно признаться в рабском усердии, но от наших сиротских пустых полей, от всей бессмысленности нашей работы, и меня, и моих студентов так и тянуло туда - встать на грядку и вперёд, грести эту роскошь. Но эти участки, вероятно, хранили на пожарный случай и нашего брата к ним не подпускали. Уже в самом конце сезона рядом с нами трактор запахивал одно из таких неубранных полей.
В середине - конце ноября в Джизакской области обычно выпадал снег. Хлопка уже нигде не было видно. Нас выгоняли в чистое поле, мы собирали ветки и грелись у костра до обеда, а потом с обеда до вечера.
Вместе с обедом привозили газеты. Все их ждали с нетерпением: там сообщалось, сколько процентов осталось до выполнения плана. Все знали, что нас отпустят домой, когда будет выдан сто один процент. К снегу план обычно был выполнен на 90% и в каждый хлопковый сезон, при котором я присутствовал, судя по газетам, дела и дальше шли неплохо. Обычно крупный заголовок гласил: "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.5% собранного хлопка к Узбекскому хирману". Кое-кто приносил с собой транзисторы, и мы слушали про наши достижения еще утром в известиях по радио. Так что дней через десять можно было надеяться на дембель.
Не думаю, чтобы в Джизакской области в такие дни, кроме студентов у костров, мёрзла на полях еще хоть одна собака. Я, во всяком случае, не видел. Хлопок, очевидно, собирался сам собой.
Поразительно, как эти наглядные уроки двоемыслия действовали: все всё видели своими глазами, но, когда я как-то неосторожно заметил одному из своих коллег-бригадиров, молодому и неглупому парню, что наше пребывание здесь к хлопку никакого отношения не имеет, тот искренне возмутился. Он вспомнил про стратегическое значение хлопка, про то, что его продают за валюту, а всё происходящее с нами объяснил просто местной безалаберностью. Думаю, он не выламывался для скрытого микрофона, а говорил от души.
Я немного знал от отца общую ситуацию. Хлопок, собранный нами, даже если бы его увезли до дождей, не годился по качеству для производства даже самого дурного пироксилина. Тем более, на экспорт. За границу продавали только хлопок самого первого, ручного сбора. Из-за неправильной эксплуатации узбекские хлопкоуборочные машины хлопок обычно портили (хотя технически они были лучше и проще американских) и на экспорт он уже не годился.
Но в силу врождённого оппортунизма, мне, чтобы чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг, не требовалось сложных глобально - стратегических аргументов. Достаточно было прочесть в газете, что "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.7% собранного хлопка к Узбекскому хирману" - и я знал: вчерашний день был прожит не зря! И к дембелю на день ближе, а в декабре на хлопке было уже холодно и скучно, и хотелось домой. Очередная хлопковая кампания кончалась, и великая загадка оставалась неразрешённой.
Как я туда попал В составе ТашПИ (Ташкентский Политехнический Институт) я ездил на хлопок дважды, один раз в качестве простого сборщика, а второй раз бригадиром. От первой поездки, когда я работал в бригаде, составленной из ассистентов и техников, у меня остались очень приятные воспоминания, не представляющие общего интереса. Поскольку я был в этой бригаде единственный преподаватель, меня старались не трогать, и в конце, чтобы соблюсти субординацию, даже перевели на какую-то полу-командную должность, но без всякой ответственности. Наш бригадир Хасан был довольно симпатичный и неглупый парень, и без дела никому голову не морочил.
На второй раз меня повысили в должности: я был назначен бригадиром, и не просто бригадиром. Я должен был командовать сводной женской бригадой инженерно-строительного факультета! Вероятно, мне доверили этот высокий пост за скромность: Я нравлюсь дамам, ибо скромен. В первый сезон ко мне, надо полагать, присмотрелись и решили, что со мной девочки будут в полной безопасности.
Вы представляете, как я старался отпихаться! Обещал собирать по шестьдесят килограммов в день в качестве рядового сборщика, приносил справку, что я полностью развалил свою бригаду на уборке картошки в Новосибирске - ничего не помогало!
Хасана тоже повысили в должности: он перешёл в штаб хлопкового отряда инженерно-строительного факультета. Со штабом этим в дальнейшем, по долгу службы, мне пришлось основательно познакомиться. Моим непосредственным командиром в штабе был Сурен, кажется, доцент на инженерно-строительном факультете, член парткома ТашПИ и секретарь выездного парткома хлопкового отряда.
Подготовка к выезду начиналась в Ташкенте задолго до часа Ч. Формировались штабы, группы, бригады, низший командный состав - бригадиров - несколько раз собирали на инструктажи.
В день выезда ТашПИ движение в городе закрывали. Выезжали 30.000 человек - целая армия. К каждому из корпусов ТашПИ подгоняли десятки автобусов, и начиналась многочасовая процедура посадки. Мы - бригадиры - принимали команду над студентами с начала посадки в автобусы: проверяли по спискам личный состав, решали какие-то бесчисленные сложные проблемы, искали неизвестно куда пропавших людей и оборудование, ругались со штабными порученцами. Не то чтобы я с Новосибирска всему этому каким-то чудом научился, просто в этот раз я, к счастью, определённо знал, что всё решится и без моей помощи, в Ташкенте не останемся. Поэтому я спокойно делал вид, что отдаю распоряжения, решаю на месте постоянно возникающие важные проблемы, и вообще, чем-то руковожу. Подозреваю, что в этом и состоит на девяносто процентов любая руководящая работа, только многие руководители получают от неё гораздо больше удовольствия, чем я.
Но вот, наконец, двери нашего автобуса закрылись, и в колонне десятков других автобусов, надолго останавливаясь на каждом большом перекрёстке, мы начали выбираться из города.
Ташкентский Политехнический Институт занимал на хлопке целый район Джизакской области - а именно, Голодностепский район. Когда мы подъезжали туда на автобусах, Голодная Степь - узбекская целина, как её когда-то называли - открывалась глазу как бескрайняя равнина, расчерченная бетонными желобами оросительных каналов на огромные квадраты десятикилометровой ширины. В углах каждой клетки этой циклопической шахматной доски стояли бараки, и какой-то из этих бараков ожидал и нашу бригаду.
Несколько неземной вид всему пейзажу придавали поднимавшиеся кое-где над землёй овальные низкие тела, а над ними - вытянутые шеи каких-то странных динозавров. Некоторые из ископаемых животных были окружены облаком пыли, и их пасти что-то изрыгали в высокие кузова подъезжавших грузовиков. Мне и приятно и страшновато было осознавать, что эти доисторические чудовища - мои родные сёстры: очистительные машины УПХ-1.5 - творение моего папаши.
***
(Отец демобилизовался в 1948-м году, начал работать в Государственном Специальном Конструкторском Бюро (ГСКБ) по хлопководству, и параллельно учился заочно. Ему повезло - в ГСКБ он попал в ученики к замечательному инженеру, тоже фронтовику, который работал над правительственным заданием: нужна была машина для очистки хлопка. На старых фотографиях они так и стоят оба около своей машины - худые, в сапогах, ремнях и гимнастерках. Фамилия этого инженера была Гаранин. Отец с ним очень хорошо сработался и подружился на всю жизнь. Гаранин был на много лет старше отца, он через пару лет уехал в Москву, в какое-то военное КБ. Я у него останавливался в Москве много лет спустя, он был уже совсем пожилой человек, но продолжал работать вовсю. В это время он занимался гироскопами для управления полётом ракет и снарядов, его проект курировался лично Брежневым, и его механические гироскопы успешно конкурировали с модерной, по тем временам, электроникой.
Примерно с 1951 года отец остался единственным ответственным за их хлопкоочистительную машину - она получила название УПХ-1.5. Машина оказалась на редкость удачной - она делала своё дело и в пыль, и в дождь, была надёжной и простой в обращении и ремонте. Насколько я понимаю, эта машина была лучше и аналогичных американских аппаратов, по крайней мере, в одном отношении: она была существенно проще. Отец продолжал её усовершенствовать, и в конце 70-х, а может быть, и намного позже, она всё ещё оставалась единственной советской работающей хлопкоочистительной машиной. Я видел её на всех полях, на которые меня заносило во время хлопковых кампаний, сначала в школе, в 1964-м, а потом в Ташкентском Политехническом Институте, в 1975-76 годах.
Реклама техники. Все равно руками собирали до 30%
От jlm_taurus: (на видео очень смешно: девушки в лучших платьях из хан-атласа с короткими рукавами, под палящим солнцем,собирают хлопок. На самом деле, одевались в рабочую одежду, которую не жалко. например:
В 1953 году отец и Гаранин получили за УПХ-1.5 Сталинскую Премию. Отцу не было тогда и тридцати лет. У меня хранилась кремлёвская телеграмма, полученная 3 марта 1953 года: "Постановлением ... вам присуждена Сталинская Премия за 1953 год за разработку ... ". Сталинские Премии были как-то тихо отменены сразу со смертью Сталина, 5 марта 1953 года, так что не было торжественной церемонии, и ни отец, ни Гаранин официального звания лауреатов Сталинской Премии не получили. Но деньги они получили, и довольно большие.)
***
Кое-где на поверхности проступала соль. Я лишь позже понял роковой смысл этих белых разводов: вся эта земля, вся Голодная Степь, была обречена. Когда в конце пятидесятых годов поднимали узбекскую целину, была построена сеть оросительных каналов, в которую была отведена часть воды из Сыр-Дарьи. Из соображений экономии параллельная дренажная сеть не строилась и не планировалась, хотя было хорошо известно, что без дренажных отводных каналов солёные грунтовые воды поднимутся на поверхность земли, постепенно засолят верхний слой грунта, и сделают землю совершенно непригодной для произрастания чего бы то ни было, даже пустынной колючки.
Это не было трагической ошибкой - всё было точно известно, в частности, что полное засоление займёт лет тридцать. Было принято холоднокровное решение по принципу "после нас - хоть потоп". Заодно было решено пожертвовать большей частью Аральского моря: после того, как воды Сыр-Дарьи были пущены на орошение Голодной Степи, Аральское море начало быстро мелеть и сокращаться в площади. Всё прошло по плану, и к девяностым годам Голодная Степь была полностью засолена, а площадь Аральского моря сократилась в три раза. Сейчас этого моря больше нет. Кажется, это была одна из самых страшных экологических катастроф последнего времени.
Трудовые будни Но вот мы приехали. Приятный сюрприз: около барака девочек ждал горячий чай. Его с гордостью подавал мальчонка - узбек лет двенадцати. Вводивший меня в курс дел бригадир из соседнего совхоза объяснил, что это приданный нам повар, и рекомендовал беречь его как зеницу ока. Я поначалу отнёс это исключительно к нежному возрасту поварёнка, и только позже понял, какой подарок получил.
Перед самым выездом в наш автобус подсел ещё и милиционер. Точнее, это был курсант Ташкентской Школы Милиции, также приданный нашей бригаде для поддержания порядка. Это был довольно симпатичный на вид парень лет девятнадцати, кажется, татарин. Таким образом, весь руководящий состав был на месте.
Барак был разделён деревянной стеной на две неравные части. В меньшей части было три комнаты, которые мы, то есть, я, милиционер и поварёнок, и заняли, и еще что-то вроде салона или коридора. Вторая часть барака представляла собой одно большое помещение, вдоль стен которого в три яруса шли нары, разделённые на ячейки легкими деревянными перегородками. Девочки немедленно стали осваиваться в этих ячейках, и, прежде всего, завесили их простынями. В бараке было несколько лампочек, но электричество подавали нерегулярно и только до восьми вечера. Вечером девочки зажигали у себя в ячейках свечи (хоть это и было запрещено по соображениям противопожарной безопасности) и барак наш превращался в театр теней.
Никаких удобств в бараке не было. Рядом проходил один из оросительных каналов - это был широкий бетонный жёлоб, лежавший на массивных опорах, и вода в нём бежала очень холодная и довольно чистая. Утром весь руководящий состав уходил умываться в этом жёлобе метров за двести вниз по течению, а девочки плескались в нём прямо рядом с бараком. За бараком, метрах в тридцати, стояли над ямой три деревянные кабинки туалетов. Добраться туда ночью, в полной темноте, было цирковым фокусом.
Режим дня был несложный. Утром мы выходили на поле, девочки становились на грядки, а я забирался на хирман или на другое возвышенное место, с любимой математической книжкой (помню даже, это был учебник по Алгебраической Геометрии Шафаревича) и так мы проводили время до обеда. Теоретически предполагалось, что я должен обходить наши участки, проверять качество работы, поощрять отстающих, руководить, короче говоря. Но я принципиально бродил по полям в одиночестве, и подчинённым голову не морочил. Не думаю, чтобы за все три месяца девочки услышали из моих уст хоть один призыв или упрёк.
Разумеется, бригада моя всегда прочно сидела на последнем месте. Когда-то, на картошке в Новосибирске, я очень переживал из-за неудач своей тамошней бригады, и старался уговорить своих подопечных подтянуться. И меня и их это (мои уговоры) огорчало. К счастью для себя, к последней хлопковой эпопее я несколько повзрослел, и уж, во всяком случае, усвоил несколько базисных принципов двоемыслия.
Поскольку хлопок в принципе никому не был нужен, требовалось выдать на-гора что-то совсем другое. Несомненно, демонстрация с моей стороны конструктивного, оптимистического смирения перед партийной линией должна была как-то смягчить мои просчёты в руководстве бригадой. После нескольких экспериментов в этом направлении я нащупал спасительную тактику. На еженедельных собраниях в штабе, также, как и на импровизированных разборках с начальством на полевом стане, я не жаловался на недостатки снабжения, на пустые поля, на баню, которую всё не привозили, а просто винился: "Не справился, постараюсь подтянуть бригаду". Ну что на это скажешь?!
На моё счастье, всегда находился какой-нибудь бригадир на предпоследнем месте, который начинал оправдываться. И весь праведный гнев парткома обрушивался на него.
Днём на полевой стан привозили обед. Я лишь величественно обозревал диспозицию издалека, с вершины хирмана: всем командовал поварёнок. Но и он не суетился - лишь степенно наблюдал за ходом операции, изредка отдавая почти незаметные распоряжения. Его помощницы разливали суп в миски выстроившихся в очередь студенток, потом, по второму заходу раскладывали главное блюдо, справедливо делили добавку, разливали чай.
Было, всё-таки, что-то в этих феодально-байских пережитках, которые к 1975 году ещё не полностью были искоренены в Узбекистане! Лежишь себе на хирмане в позе то ли Эмира Бухарского, то ли римского патриция, как его принято копировать на еврейской пасхе, а по команде поварёнка какая-нибудь из твоих девочек, и вовсе не самая некрасивая, улыбаясь в лучших восточных традициях, подносит тебе плов в огромной пиале. Местные обычаи просто не позволяли поручить эту работу кому ни попадя: в гареме подносить султану яства дозволялось только одной из самых любимых жён.
Стоило только закончить трапезу и отставить касу в сторону, как неведомо откуда возникал сам поварёнок и учтиво эту пиалу забирал.
Как развращает власть, даже самая ничтожная! Ещё через полгода после завершения хлопковой кампании, если я встречал знакомого студента в городе, мне нестерпимо хотелось остановить его, поставить по стойке смирно, и спросить, почему он здесь болтается без дела? Стоило мне заметить компанию студентов, оживлённо болтающую о чём-то, очевидно, постороннем, и я едва удерживал себя от попытки построить их в ряд и погнать на поле работать, а в столовой я недоумевал, почему присутствовавшие там красивые девочки не торопились поднести мне пиалу плова. Жалкое создание человек! Дай ему крупицу власти, и он натворит такое, что ангелы на небесах плачут!
Как вы уже догадались, поварёнок мне попался не простой! Прежде всего, кулинар он был потрясающий! Это стало ясно уже в первый день, а через неделю об этом знал весь институт. Не менее важно, благодаря ему снабжение у нас было совсем неплохое: все связи с соседним совхозом, откуда поступали продукты, шли через него. Но, самое главное, я просто ничего и никогда и не слышал о продуктах или о проблемах с завозом продуктов: всё это было целиком и полностью в руках нашего великого шеф-повара.
Он говорил только по-узбекски, как и большинство людей в нашем подшефном совхозе, а я, хоть и заставлял себя много лет в школе учить узбекский всерьёз, говорил на нём с большим трудом. Это ещё больше упростило диспозицию: я не вникал в детали текущей жизни бригады, обсуждавшиеся поварёнком по-узбекски с надлежащими ответственными лицами, равно как и с моими девочками, как в не заслуживающие моего высокого внимания. Поскольку эта моя позиция всех устраивала, мне и не мешали с почётом её сохранять. Но настоящим командиром был мой поварёнок! Авторитет его был чрезвычайно высок, и он держался соответственно: был немногословен, сдержан и справедлив. Честно говоря, и я и мой милиционер могли бы смело покинуть отряд: наш двенадцатилетний капитан справился бы и сам, и гораздо лучше нас!
А уж какие чудеса он выделывал из добытых им продуктов! Это была вершина узбекской кухни, а для меня узбекская кухня была и остаётся вершиной земной кухни! Здесь я, конечно, своего мнения навязывать не могу, но посоветовать то можно! Я снова отсылаю заинтересованных читателей к книге "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. (И о нём у Григория Борисовича было, что рассказать! В частности, докторскую диссертацию Махмудова, человека несомненно талантливого и образованного - сужу по книге - зарубил лично Суслов).
Позволю себе небольшое отступление. Я Суслова никогда не любил. Точнее, его портреты - от личного знакомства Бог уберёг. Почти лично, хотя лишь на бумаге, я столкнулся, и очень по-дружески, только с одним членом Политбюро - Министром обороны, Маршалом Советского Союза Гречко - я уже писал об этом. Сейчас, вспоминая портреты Суслова и его бесконечные присутствия в программе "Время", я уверен, что у него была язва желудка, или что-то подобное. Возможно, он не любил еду, и, вообще, жизнь.
Я, напротив, снова предлагаю каждому жизнелюбу внимательно прочитать "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. А после того, как прочитаете, съездите бригадиром на хлопок в Джизакскую Область, или туристом в Ташкент, Бухару и Самарканд. В крайнем случае, израильтянам и гостям Израиля напоминаю, зайдите в узбекский ресторан "Встреча на троих", что у тюрьмы Абу-Кабир, по дороге в Яффо. Тема здорового питания, как и кулинарных воспоминаний молодости, настолько важна в жизни, что я призываю в защиту Махмудова и вообще узбекской кухни великого классика. Как писал Генрих Гейне,
Кто к чувству способен, тому всегда
Аромат его родины дорог.
Я очень люблю копчёную сельдь,
И яйца, и жирный творог!
Я цитирую по поваренной книге ГДР-овского издания, которую году в 70-м перевели на русский. Сегодня каждый, кто захочет, легко найдёт три строфы Гейне на любом русском сайте с рецептами немецкой кухни:
Накрыли. Весь старонемецкий стол
Найдётся здесь, вероятно.
Сердечный привет тебе, свежий салат,
Как пахнешь ты ароматно!
Каштаны с подливкой в капустных листах,
Я в детстве любил не вас ли?
Здорово, моя родная треска,
Как мудро ты плаваешь в масле!
Кто к чувству способен, тому всегда
Аромат его родины дорог.
Я очень люблю копчёную сельдь,
И яйца, и жирный творог!
Замечу ещё, что в этих первых трёх строфах своего гимна старонемецкому столу Гейне сохраняет полную кошерность, что почти немыслимо в его условиях! Правда, как раз эти первые три строфы - о детстве, о кошерном детстве Гейне.
Последующие кулинарные строфы Гейне в известных мне поваренных книгах и на кулинарных сайтах не приводятся - уж очень они личные, и какие-то многосмысленные. Вот они (это из поэмы Германия, Зимняя сказка, перевод, как и выше на мой взгляд, замечательный и неправдоподобно дословный - Вильгельма Левика):
Как бойко плясала в жиру колбаса!
А эти дрозды-милашки,
Амурчики в муссе, хихикали мне,
Лукавые строя мордашки.
Здорово, земляк! - щебетали они. -
Ты где же так долго носился?
Уж верно ты в чужой стороне
С чужою птицей водился!
Стояла гусыня на столе,
Добродушно простая особа.
Быть может, она любила меня,
Когда мы были молоды оба.
Она, подмигнув значительно мне,
Так нежно, так грустно смотрела!
Она обладала красивой душой,
Но у ней было жёсткое тело.
Смешно сказать, но до этого момента, великий Гейне, ставший христианином-протестантом в 19 лет, а потом ставший католиком в больнице, в возрасте примерно 55-ти, и без шанса выйти оттуда, на мой вкус, какое-то подобие кошерности в вышеприведённых стихах пытается ещё сохранить! Кто её знает, эту колбасу, так бойко плясавшую в жиру - может, она, всё - таки, была говяжья? Хотя шансов почти нет. Любой русско-израильский еврей, немного полюбивший еврейские традиции, и гулявший хоть как-то по миру, знает эти муки! Но Гейне (как и Пушкин - смотри отдельный текст) беспощаден!
Наконец принесли поросёнка нам,
Он выглядел очень мило.
Доныне лавровым листом у нас
Венчают свиные рыла!
У меня вкусы с Гейне во многом расходятся: поросёнка я не пробовал уже 50 лет, хотя, когда вижу по телевизору, вчуже облизываюсь! Кроме того, я не люблю зелёный салат и Карла Маркса, а Гейне не любит композитора Меербера, парижскую Grand Opera (хотя во времена Гейне имя Меербера, кажется, ещё не было высечено на её фронтоне), и много ещё чего. Все коммунисты такие! Ему всего лишь подали один раз жёсткую гусятину, а он такого наговорил, и на поросёнка ругается, и вообще, весь мир насилья собирается разрушить до основанья, а затем.
Пора с берегов Рейна возвращаться в Голодную Степь. Как вы уже поняли, если и был в нашей бригаде человек, работавший в поте лица, с утра до ночи, так это наш шеф-поварёнок. Он отобрал себе трёх официальных студенток - помощниц, и, конечно, все остальные девочки ему тоже от души помогали. Но наготовить на пятьдесят человек, и ещё так вкусно, действительно непросто.
Вот когда я вспомнил наставление местного бригадира: беречь нашего повара как зеницу ока! Слава его гремела по всей Голодной Степи. Ко мне на полевой стан приезжали пообедать самые большие начальники, и, конечно, поварёнка у меня постоянно пытались увести. Но здесь я стоял грудью, и я его успешно отбивал все три месяца, и у штаба, и у парткома, не говоря уж о других бригадах, ссылаясь на необходимость усиленного питания для девочек в этом возрасте.
Один раз его увели-таки в штаб, обещая через день вернуть, но цену таким обещаниям я, конечно, знал. Это было ЧП. Я немедленно бросил всё, подсел к первому же подъехавшему к нам штабному порученцу на его газик, и колесил с ним вместе по полевым станам, пока наши пути не пересеклись с Суреном. Тут я пересел в газик Сурена, и сказал ему, что в бригаду без поварёнка не вернусь! Сурену, как вы увидите дальше, было что терять в нашем бараке, так что он меня понял. Мы покатили прямо в штаб, Сурен, в качестве секретаря парткома, ввалил этим штабным крысам от души, мы забрали нашего поварёнка (который, кстати, успел в штабе вполне освоиться, и совершенно забыв о родной бригаде, вовсю распивал чаи со своим штабным коллегой), и я с триумфом вернулся в барак. Мои подопечные девушки это оценили.
Мой собственный скромный вклад в дело общественного питания состоял в том, что иногда по дороге домой с очередного хлопкового поля я по ошибке заводил девочек на поле арбузов или дынь. Поля эти я заранее разведывал в окрестностях в свободное время, которого у меня было много. В Израиле, проезжая мимо хлопкового поля, не могу удержаться срываю пару коробочек."
***
***
Историческая справка: В Советском Союзе соотношение машинного и ручного сбора хлопка кардинально менялось со временем, но полностью отказаться от ручного труда государству так и не удалось. В пиковые годы (1970–1980-е), когда валовой сбор официально доходил до 8–9 миллионов тонн хлопка-сырца в год, пропорции выглядели следующим образом:Машинами собиралось от 30% до 70% урожая (в зависимости от года, региона и сорта хлопка).Вручную собиралось от 30% до 70% (особенно при повторных сборах и при уборке ценных тонковолокнистых сортов).
Историческая динамика и объемы До конца 1950-х годов: Механизация находилась на зачаточном уровне. Почти 100% хлопка собиралось вручную. Первые советские комбайны (например, СХМ-48) только внедрялись, и к 1958 году доля машинного сбора составляла всего около 2% от общего объема.
1960–1970-е годы (Эпоха механизации): Произошел резкий скачок. В Узбекской ССР (главной хлопковой базе страны) к 1964 году машинами собирали уже 22% урожая (более 800 тыс. тонн из ~3,6 млн тонн). К концу 1970-х уровень механизации первого сбора в передовых хозяйствах старались довести до 60–70%.
1980-е годы: Объемы производства выросли до союзного максимума (Узбекистан сдавал около 5-6 млн тонн, Туркмения и Таджикистан — еще по 1 млн тонн). На бумаге комбайны должны были убирать большую часть урожая, но на практике техника часто ломалась, простаивала или портила волокно. Реальный сбор машинами в этот период составлял около 40–50%, а остальное приходилось добирать руками.
Почему ручной сбор оставался массовым? Многоэтапность созревания: Хлопок раскрывается неравномерно. Машина проходит по полю один раз (после дефолиации — химического сброса листьев), забирая основную массу. Однако оставшиеся 20–30% коробочек, раскрывшихся позже («курак»), комбайны собрать чисто не могли. Этот остаток всегда собирали люди.
Качество сырья: Машины собирали хлопок с большим количеством сора (листья, ветки), что снижало его сортность. Элитные тонковолокнистые сорта собирались исключительно вручную, чтобы не повредить структуру волокна.Именно из-за нехватки мощностей хлопкоуборочной техники в СССР существовала практика «добровольно-принудительной» мобилизации.
Каждую осень на поля Средней Азии массово отправляли школьников старших классов, студентов, сотрудников НИИ и рабочих заводов. Вручную они собирали миллионы тонн «белого золота».
Эпоха Шарафа Рашидова (возглавлял Узбекскую ССР с 1959 по 1983 год) стала «золотым веком» хлопковой индустрии Узбекистана и одновременно временем тяжелейшего трудового бремени для населения. Именно при нем хлопок возвели в культ стратегического сырья, а план подняли до рекордных и нереальных 5,5–6 миллионов тонн в год. [1] (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%BB%D0%BE%D0%BF%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D0%B5_%D0%B4%D0%B5%D0%BB%D0%BE), [2] (https://diletant.media/articles/41679773/), [3] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard), [4] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)Оплата за сбор хлопка коренным образом отличалась для профессиональных колхозников и для сотен тысяч «мобилизованных» горожан (студентов, школьников, интеллигенции). [1]
(https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students)Сколько платили рядовым сборщикам (студентам и горожанам)?Для тех, кого принудительно отправляли на поля,( «на хлопок»), Это была обязательная государственная повинность. [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students) Тариф за килограмм: В 1970-е и начале 1980-х годов за 1 кг собранного вручную хлопка первого сорта платили всего от 3 до 5 копеек (позже тариф подняли до 6–8 копеек). [1] (https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html). Работникам кроме того платили зарплату по месту работы.
Дневная норма: Студент или старшеклассник должен был собирать от 60 до 80–90 кг хлопка в день. При идеальном выполнении нормы за день можно было заработать около 2–4 рублей. [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students) Вычеты за еду и жилье: Из заработанных копеек администрация вычитала деньги за питание (трехразовую скудную полевую кухню). [1]
(https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students), [2] (https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html)
Итог за сезон: За 2 месяца изнурительного труда (сентябрь — октябрь) обычный студент при хорошей работе привозил домой «чистыми» от 15 до 50 рублей (для сравнения, стипендия составляла около 40 рублей). Передовики и крепкие деревенские парни, собиравшие по 120–150 кг в день, могли привезти за сезон до 200–300 рублей, что равнялось 1,5–2 хорошим месячным зарплатам инженера. Многие же городские ребята из-за вычетов за еду оставались должны государству либо выходили «в ноль». [1] (https://eurasianet.org/cotton-carries-heavy-cost-for-uzbek-students), [2]
(https://jlm-taurus.livejournal.com/2336.html)
Сколько получали профессиональные колхозники? У местных колхозников и штатных хлопкоробов система была иной.За счет высоких государственных закупочных цен узбекские колхозы-миллионеры считались одними из самых богатых в СССР. Постоянные механизаторы, бригадиры и профессиональные сборщицы получали солидные по советским меркам деньги: [1] (https://diletant.media/articles/41679773/)Зарплаты передовиков в сезон могли достигать 400–600 рублей в месяц.Лучшим хлопкоробам вне очереди выделяли дефицитные легковые автомобили («Жигули», «Москвичи», а за особые рекорды — «Волги»), ковры, бытовую технику и путевки в санатории. [1] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)
Обратная сторона: «Хлопковое дело» и цена рекордов Из-за того, что Рашидов лично пообещал Леониду Брежневу давать стране по 6 млн тонн хлопка, нагрузка на людей стала невыносимой. Хлопок собирали вплоть до первых снегов в ноябре, когда коробочки уже замерзали. [1] (https://protradnoe.ru/news?id=8177)Поскольку физически собрать такие объемы было невозможно, в республике выстроилась гигантская коррупционная система приписок: [1] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard)
На бумаге государству сдавали 6 миллионов тонн, а в реальности — около 4,5–5 миллионов.Из бюджета СССР в Узбекистан исправно переводились миллиарды рублей за несуществующий хлопок.Эти «виртуальные» деньги делились между партийной верхушкой Ташкента и Кремля в виде взяток. Директорам текстильных фабрик по всему СССР платили по 10 000 рублей (цена новой «Волги») за подписание актов о приеме пустых вагонов, в которых якобы ехал хлопок. [1] (https://press.lv/post/hlopkovoe-delo-ili-kak-ukrast-milliard)Эта система вскрылась уже на закате жизни Рашидова и после его смерти (в 1983 году), вылившись в масштабное «Хлопковое дело» (или Узбекское дело), расследование которого вели следователи Гдлян и Иванов.
