![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus..."Мне позднее даже подумалось, что кое-кому из журналистов было бы полезно тогда временно поменять свою профессию на мою и несколько месяцев отработать монтёром ГТС. С такими бы персонажами для своих исследований он мог познакомиться. Но идея "журналист меняет профессию" в то время в моду ещё не вошла.
Самые интересные истории о своей жизни я услышал от стариков-ветеранов. Жили они часто одиноко, порой словом перекинуться было не с кем, а тут живой человек, который молчит, потому что во рту держит гвоздики, и кивает головой в знак согласия. Как не поделиться с таким добряком своими мыслями.
Запомнился мне дедушка - ветеран, живший в Ленинском районе города. Дед был немцем. Советским немцем он, и как все другие, в июне 1941-го попал под раздачу. Его сразу ущемили в правах и заподозрили в личных связях с Гитлером. На фронт он , естественно, не годился, в лагерях таких содержать и кормить было накладно, поэтому подобных немцев мобилизовали на трудовой фронт. Перебежать к фюреру они не могли, а ударно и бесплатно трудиться на благо страны - сколько угодно. Мой рассказчик попал то ли на Станкомаш, то ли на Трубопрокатный завод, где пахал, как проклятый. Но эта часть его рассказа прозвучала мельком, так, между прочим. Гораздо важнее для него был эпизод о том, как он узнал, что он - свободен. Он шёл по улице, никого не трогал, да и к кому может приставать человек, пораженный во всех гражданских правах, если только к голубям и воробьям.
Тут его настиг Ветер Свободы. Порыв этого ветра поднял с земли и метнул ему прямо в лицо брошенную кем-то газету. Сам немец никаких газет не выписывал и не читал, зачем затруднять службу следившего за ним сотрудника МГБ.
Вынужденный отбиваться от наскока советской прессы молодой ссыльно-поселенец (тогда ему было чуть за тридцать) поневоле выставил руки и поймал газетный лист. Это был свежий номер "Правды". На первой странице, которая попалась ему на глаза, он инстинктивно прочёл первую фразу, и... немедленно стал читать дальше. Если верить "Правде", то он неожиданно стал свободен и получил все права советского гражданина! Ему не надо было больше отмечаться у сотрудника органов, он имел право менять место работы и жительства, он стал таким же, как все остальные граждане страны!
Естественно, он первым делом побежал посоветоваться с такими же, как и он, горемыками, и когда никто их сходку не накрыл, и никто их не разогнал, угрожая лагерем, они поверили, что "Правда" написала правду. Он потом несколько лет хранил тот номер газеты...Случались встречи и с прежними знакомыми.
Один раз я сам сознательно по своей воле познакомился с интересным для меня абонентом. Произошло это уже ближе к закату моей пролетарской карьеры. Как-то я узнал, что кому-то из наших монтеров дали наряд в квартиру Гроссмана Марка Соломоновича. Тогда только-только построили "детский дом" по адресу Сони Кривой, 26 и Гроссману, как весьма заслуженному человеку, выделили там двухкомнатную квартиру. Нарядов на установку телефонов в этом доме было много, но из всех его жильцов меня заинтересовал только Марк Соломонович. Я поменялся нарядами с кем-то из наших парней и отправился к ветерану и писателю с вполне официальным визитом.
Для тех, кто плохо знаком с челябинской топонимикой, поясню, что дом по улице Сони Кривой, 26 соответствует жилью в начале Невского проспекта в Ленинграде или возле Кремля в Москве. Квартиры в нём давали очень хорошим, очень нужным и сильно заслуженным челябинцам. Поскольку влиятельные и начальственные лица часто не стремились переезжать в эту новостройку, то они ловко переоформляли это престижное житьё на своих детей. Отсюда и пошло название "Детский дом", поскольку дом густо заселили дети больших начальников.
Нашему народу в остроумии не откажешь. Хотя выше 12 этажа попадались и обычные, ничем не примечательные, граждане. Я сам видел таких людей, которые не верили своему счастью, что сначала им повезло получить в этом доме жильё, а теперь вот и телефон им ставят, а они в очередь на него вставали, когда жили ещё в какой-нибудь коммуналке. Партия иногда подмешивала в элитные дома немножко пролетариев, чтобы было на кого при случае показать пальцем, рассказывая о равенстве граждан нашей страны.
1 марта 1981 годе меня ожидала новая засада на работе. Да не только меня, а всю нашу группу развития. Родную ГТС решили разделить на два узла: Калининский, включавший в себя все старые АТС центра города, и Промышленный узел, в который входили АТС заводских окраин Челябинска: Ленинского района, Металлургического и Тракторозаводского.
Нашей группе сказали, что поскольку новую АТС планируют пускать в районе ЧТЗ, то теперь нашим новым местом сбора будет АТС-72, располагавшаяся на улице Котина, 18.
Напомню, лично я устраивался на ГТС потому, что мне удобно было добираться на работу и устраивал график трудового дня. Распорядок дня у меня и теперь не изменился, но меня вынуждали ездить на работу, затрачивая больше времени и сил в неудобном для меня направлении. Прямого транспорта до АТС-72 от моего дома не было никакого, нужно было либо чуть не километр, если не больше, шлёпать пешком от трамвая до улицы Котина, либо пересаживаться с трамвая на 34-й автобус и на нём в тесном сплочённом кругу тракторостроителей добираться до нужной остановки. Это сейчас на заводах Челябинска не так много работяг, да и добираются они нынче, кому как удобно.
А тогда маршруток ещё не было совсем, личных машин было мало и на работу сотрудники всех организаций любили ездить за 3 копейки на трамвае или за 5 копеек на автобусе. Поскольку я садился в середине маршрута, то салоны трамваев и автобусов всегда встречали меня большой толпой желающих потрудиться на благо родной страны. В общем, всей нашей бригаде развития новое место работы не нравилось.
***
...Неожиданно выяснилось, что прямого поезда из Челябинска на Северный Кавказ уже не существует. Я не знаю, что за эксперимент решило провести МПС, но добираться до Кизляра мне в этот раз пришлось с двумя пересадками. Сначала я двое суток ехал тягомотным поездом Челябинск - Саратов до станции Урбах, а там несколько часов был вынужден ждать скорого поезда "Лотос" Москва - Астрахань.
Эта фраза звучит безобидно, но только потому, что вы не знаете, какой "дырой" была эта станция Урбах. Она и сейчас проходит как остановочный пункт четвёртой категории, а в те далёкие славные времена на станции не было ничего! Ничего для транзитных пассажиров. Ни кафе, ни комнаты отдыха, ни цивилизованного туалета. Отхожее место, впрочем, было, но для очень и очень не брезгливых граждан. В общем в этом населенном пункте некуда было пойти, нечего было посмотреть, и нечем себя занять. Единственно, что оставалось транзитному пассажиру, стоять возле кассы и ждать, когда придёт этот самый "Лотос", чтобы попытаться забронировать на него свой билет.
Вам не знакомо слово "бронь"? Ах, как вы молоды! В те далёкие времена, если вам нужно было ехать по железной дороге с пересадками на большое расстояние, то билет с местом вы приобретали только на ту часть пути, которую обслуживала данная железная дорога. Дальше нужно было дождаться нужного вам попутного поезда, и показав свой билет проводнику, получить право на дальнейшую дорогу, доплатив необходимую сумму за комфортность поездки. Сложно? Но Интернета, напомню, тогда ещё не было и того, куда и сколько пассажиров соберётся поехать, никто не знал, даже всемогущее МПС.
В тот день на станции Урбах таких пассажиров, как я, рассчитывающих уехать в Астрахань, набралось человек пятьдесят, если не больше. Я ехал по этому маршруту впервые и не знал местных порядков и обычаев, потому занял место в очереди в кассу ближе к концу. Изучив расписание, я выяснил ещё один неожиданный аспект. Оказалось, что, кроме этого "Лотоса", других нормальных поездов в нужном мне направлении нет и не бывает. Был ещё какой-то почтово-пассажирский поезд, но поскольку он на любом полустанке тормозил и проводил погрузочно-разгрузочные мероприятия с попутными почтовыми отправлениями, то в Астрахань он приходил ... бог весть когда.
Стало ясно, если я не сяду на "Лотос" сегодня, то мне нужно будет сутки (!) ждать следующего скорого поезда. Перспектива провести целые день в дыре, где даже комнаты отдыха и гостиницы нет, мне не понравилась. Это походило на какой-то мазохизм за собственные деньги. ..все прятались в тени и ждали, ждали, ждали. Как развлечение, можно было поглазеть на трёхзначный почтовый "экспресс". После его отправления снова ждали, ждали и ждали.
Наконец объявили о начале регистрации билетов. У кассы сгрудилась толпа народу, я по головам лезть был не готов и потому ожидал в задних рядах. Объявили, что билетов всего пятнадцать. Народ загудел, но расходиться не спешил. Билеты кончились быстро, но все продолжали толпиться возле кассы. А куда ещё было идти в этом странном посёлке.
Радостно прогудев, прибыл "Лотос". Толпа вся: и с билетами и без оных, рванула к вагонам. И я, как народ! Толпой овладела одна мысль, проникнуть в поезд любой ценой. Ехать до Астрахани на скором поезде было недолго. Даже ночевать не придётся. Можно эти несколько часов и на чемодане просидеть, всё лучше, чем любоваться на собак и гусей станции Урбах.
В большинстве вагонов на площадках стояли проводницы в белоснежных фирменных курточках "Лотоса" и сообщали, сколько лишних пассажиров могут взять в свой вагон. К середине поезда я уже был в первых рядах бегущих. Крупная женщина в красивой униформе сказала, что у неё есть то ли два, то ли три места, я взлетел к ней как на крыльях, отдал свой билет и побежал по вагону в поисках названного ею места.
Когда я вошёл в купе, то обалдел. В таких комфортабельных условиях мне ещё ездить не доводилось. Даже в купе скорого поезда "Москва-Челябинск", в котором я вёз аппаратуру ЗАС, было заметно скромнее. В этом вагоне даже кондиционер работал. Не просто гудел, а именно почти бесшумно нагнетал прохладу. После жаркого саратовского зноя оказаться в благодати новенького комфортного вагона производства ГДР было очень приятно.
Когда поезд тронулся, я посмотрел на уплывающий перрон станции Урбах. На нём не было ни души. Интересно, как на пятнадцать свободных мест поместилось пять десятков или даже пять дюжин пассажиров? Но долго об этом думать мне не пришлось, в купе вошла хозяйка поезда и с ласковой улыбкой сообщила, что вагон у неё купейный и нам надо доплатить за эти удобства что-то вроде пяти или шести рублей. Измученные ожиданием на станции Урбах, мы с радостью согласились с её условиями. Я думаю, если она и взяла себе что-то из этой суммы, то вряд ли речь шла больше, чем о полутора- двух рублях с человека. Кстати, я недаром назвал эту женщину хозяйкой поезда, а не вагона, оказалось, что крупная женщина не просто проводница, а является бригадиром поезда.
На остановках я выходил из вагона, исследовал состояние станций, где что на них находится, в общем, изучал маршрут, по которому потом проеду ещё не раз.
Особенно запомнилась мне станция Палласовка. На ней я тогда впервые увидел отставших от поезда пассажиров. Всё дело в том, что скорый поезд "Лотос" на ней ставили почему-то на второй путь. За пять минут до отправления скорого по радио делали соответствующее объявление. И буквально тут же, через минуту, сообщали, что по первому пути будет проходить грузовой состав и призывали быть внимательными и осторожными.
Всё, после этого ловушка захлопывалась! На всех парах с ревом по первому пути мчался грузовой состав - длинный, как путь к коммунизму. А где-то за ним, на перроне станции маячили зазевавшиеся пассажиры "Лотоса". Они думали, что за последние пять минут успеют сесть в свои вагоны, но грузовой состав не дал им этого сделать.
Я стоял на площадке нашего тронувшегося на юг вагона и смотрел на проносившийся на север грузовой состав. Наша бригадирша стояла в дверях и как положено держала в руке жёлтый флажок. - О, какая толстенькая, а куда-то бежит, - заметила она вслух. - За нами,- заметил я лениво. - Она с нашего поезда, в 6-м или 7 вагоне ехала.
- Тьфу, зараза, опять протоколы писать,- в сердцах произнесла железнодорожница.- А тут ещё начальство набежало. Как раз на станции Палассовка в наш вагон сели два новых пассажира, для которых бригадир открыла ещё одно свободное купе в нашем вагоне. Мужчины расположились в нём. Я не разбираюсь в железнодорожных званиях, но, судя по золотым вензелям на их роскошных погонах на белой униформе, они были, если не железнодорожными генералами, то, как минимум, полковниками.
В тот раз нашей бригадирше пришлось оформлять порядка 15 протоколов на отставших пассажиров. Напомню, по этому маршруту проходил один приличный поезд в сутки. Так что все эти граждане встретились со своими чемоданами в лучшем случае на следующий день. Правда, Паласская была более приличным местом, чем станция Урбах. Здесь, по крайней мере, росли деревья и были какие-то магазины и киоски.
Увидев, сколько сложностей поджидает путешественника на железной дороге, я сообразил, что нужно, даже необходимо, приобретать обратные билеты заранее. И когда я прибыл в Крайновку, у меня на руках уже были все билеты на обратный путь, купленные заранее в Астрахани и Кизляре.
Приехав в Челябинск и выйдя на работу, я узнал, что нам дают помощников: целую дюжину, если не больше, практикантов - молодых пацанов из училища связи. Мы и так были не сильно загружены работой, а тут ещё и подмастерьев предлагают. Но оказалось, что у руководства Промышленного телефонного узла возникла гениальная идея, как всех нас использовать.
Новое задание для бригады развития было явно не по профилю. Нам предложили тянуть распределительные кабели в новых девятиэтажках вокруг АТС-72. Вообще-то это была работа специализированной конторы, к которой мы не имели никакого отношения, но время поджимало, и электромонтёров решили подрядить на несвойственную бригаде работу. Сказать, что эта задание нас обрадовало, было бы неправдой. Одно дело - тянуть в квартиры тоненький ТРП, принимая от новоявленных абонентов ГТС зримую порой благодарность. Другое дело - пропихивать с этажа на этаж кабель толщиной в палец, который плохо гнётся и весьма тяжёл. Да и тянуть его надо из подвала аж до шестого или седьмого этажа.
Шурик Слободянский сразу сообразил, как нам выйти из этого положения. Мы, его бригада, стали инструкторами для подрастающего поколения, а юным будущим связистам предстояло выполнить всю эту грязную и тяжёлую работу. В начале мы действительно добросовестно просвещали молодёжь о том, где и как им нужно протянуть кабель, но поскольку все дома в округе были однотипными девятиэтажками, то консультации наши вскоре оказались ненужными и нас приглашали уже в исключительных случаях.
Надо сказать, что цемент в те времена был качественный, а лень строителей была не хуже теперешней. В этих домах строители столько мусора забивали в кабельные каналы, заливая остатками цемента, что в паре мест пацаны реально выдолбили межэтажные дырки прямо в железобетонной плите, причем сделали они это только с помощью ломика и кувалды, ведь никаких супер свёрл с победитом им никто не давал. Правда, все слова про ядрёну мать пацаны уже знали и умели ими пользоваться.
Поскольку в наших инструктажах молодёжь уже почти не нуждалась, сачковать они и без нас успешно учились, то порой целые дни наши проходили на свежем воздухе на какой - нибудь лавочке в ближайшем дворе. Так как "точить лясы" впустую было привилегией бабушек, а нам это казалось скучным, то почти сразу появилась колода карт и пошла игра в тысячу, шестьдесят шесть, мавра и кинга. возник и заговор.
Тема была одна - что мы тут делаем? Возможно, это и хорошо - получать повременную зарплату за игру в карты, но лично мне где-то внутри было неловко. Хотелось делать что-то полезное для людей и для Родины. Вот оно - проклятое коммунистическое воспитание!
Через две-три недели такой "работы" созрело решение. Сплочённо, всей бригадой, мы подали по два заявления: на перевод и на увольнение. Выбирать предстояло начальству. Начальник Промышленного телефонного узла - некто Масленников - был озадачен этим бунтом, но спорить со сплочённым трудовым коллективом не мог. Это при капитализме у нас мог возникнуть вопрос, а куда мы пойдем искать работу? В те времена рабочие руки требовались везде и, даже не имея запасного варианта, мы знали, что без работы не останемся.
Трудящиеся, как всегда, победили. Это всё враньё, что при развитом социализме у работяг не было прав. Были. Начальники больше переживали за свои должности, чем мы за свои места. Начальство прогнулось, из Промышленного телефонного узла нас уволили переводом в Калининский телефонный узел.
Мы успели вовремя, ещё немного и непогода загнала бы нас в какой-нибудь подъезд, а так уже 24 августа 1981 года я вышел на работу в линейную бригаду АТС-35, которая располагалась совсем рядом с родным домом - на улице Калинина, 21 .
Теперь я выходил из дома в 7-30 утра и, даже если шёл на работу пешком, без десяти восемь был на месте. Если добирался на транспорте, приезжал ещё раньше.
В новом здании традиции ГТС не нарушали, мужиков-линейщиков держали в полуподвальных апартаментах. Выше, на первом этаже, находилась мастерская по ремонту телефонных аппаратов - очень популярное у челябинцев место. Телефонные аппараты усилиями абонентов ломались тогда довольно часто, и любые регулировки номеронабирателя или замену конденсаторов и резисторов внутри аппарата производили только в этой мастерской. Таких мастерских было всего три на весь город. Одна - в Металлургическом районе на севере, другая - где-то в Ленинском районе на юге города, а между ними в центре - эта мастерская на улице Калинина.
По тогдашним обычаям монтёр на месте в лучшем случае мог либо устранить обрыв телефонного шнура, либо заменить повреждённый участок ТРП или отрегулировать громкость звонка, а что-то перепаивать внутри аппарата разрешалось только в мастерской.
На верхних - втором и третьем этажах АТС-35 было бабье царство или девичьи светлицы, это в зависимости от того, кого ты там заставал: либо молоденькие выпускницы училища связи, либо зрелые и опытные работницы кросса и ЛАЗа (линейно аппаратного зала). На 35-й совсем уж молоденьких девушек практически не было, а дамы из кросса и бюро ремонта были опытными и умными. С ними приятно было работать.
Как знающий монтёр, я легко вписался в новый коллектив и успешно справлялся со всеми поставленными задачами. Меня можно было поставить на любой участок, дать наряд на установку телефона любой сложности и даже послать к "чёрту на Кулички".
В зону ответственности АТС-35 такие Кулички были посёлки Колхозный и имени Бабушкина. Это сейчас они утыканы многоэтажками и находятся практически в центре города, а тогда это была отдаленная глухомань, сплошь застроенная частными домиками. Транспортом там служил единственный автобус, ходивший по такому расписанию, что я ни разу не смог на нём прокатиться. Оба посёлка пересекала единственная асфальтированная дорога, настолько извилистая, что её так и звали "38 поворотов", хотя их могло быть и больше, я не считал. Даже в этой глухомани было с пяток телефонов: в администрации, в школах, в магазинах и в одном частном доме.
Одно радовало, что плохой телефон на Колхозном посёлке был только один: в каком-то магазине, по-моему ! 24. Связь проходила воздушной линией, и в одном месте была протянута над дорогой. Три - четыре раза в год какой-нибудь зловредно высокий грузовик цеплялся негабаритом за эту воздушную линию и... "приходи, кума, любоваться!" Провод рвался, телефон в магазине умолкал, а участковому монтёру давали заявку на устранение неисправности. Убедившись, что повреждение опять там же, я, тяжело вздохнув, брал когти и с их помощью лез на столб. Конечно, удобней было бы делать всё с помощью шестиметровой лестницы, но таскать такую по участку ни один
но таскать такую по участку ни один нормальный человек не согласился бы. Кошки и пояс с цепью - тоже не подарок, но их хотя бы в сумке можно было с собой носить. Так я научился лазать по столбам на когтях, освоил и эту науку.
В конце концов, эта проблема настолько всем надоела, что в один прекрасный день начальство решило не экономить и выделило большой кусок специального провода со стальной жилкой внутри. Новую воздушную линию протянули уже не напрямую по нашим столбам, а чуть подальше, где зацепили провод за какие-то высоковольтные столбы на таком расстоянии от земли, что до них ни один грузовик с негабаритным багажом в кузове допрыгнуть уже не мог.
Кроме трудовых подвигов линейщикам 35-й АТС не чужд был и нормальный отдых. В обеденный перерыв парни либо резались в настольный теннис, либо тренировались в легендарную "тысячу" и разные доминошные игры. Однако занимались этим исключительно в обеденное время. Наш начальник строго следил за трудовой дисциплиной.
Произошли серьёзные изменения и в жизни старших братьев. Юрий Алексеевич устал двигать советскую науку за зарплату младшего научного сотрудника и решил, что заработает больше в рядах пролетариата. Он уволился из НИИ и пошел трудиться простым работягой на Вторчермет. Денег у него стало чуть больше, но тогда он на себе ощутил неизбывную истину, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Ощущения молодости не возвращаются.
В юности Юрий действительно вертелся в рабочем коллективе и чувствовал себя там нормально. Сейчас же, снова в него окунувшись, он понял, что в моральном плане он сам уже настолько изменился, что чувствует в пролетарской среде себя не в своей тарелке. В НИИ его окружали интеллигентные люди, умеющие обмениваться между собой словами без мата. В сельской школе учителя тоже разговаривали без ругательных слов, а учеников Юрий Алексеевич сам наказывал за использование ненормативной лексики.
На Вторчермете же в бригаде слесарей без крепкого слова невозможно было ни поднять железяку, ни загрузить её в вагон или на машину. Да и все разговоры в курилке без мата, связывающего иные слова в нужную мысль, тоже получались не у всех. Не говоря уже о тематике разговоров, которые обычно сводились к тому, кто и что пил и кто кому вдул, иначе говоря про баб-с и водку.
В общем, братца, увлекающегося фотографией,и собирательством книг и марок, хватило только на четыре месяца. Он уволился с завода и снова вернулся в тот же НИИ судовых покрытий. В институте хотя бы не надо было пить, отмечая аванс, получку и каждую пятницу.
Самого же большого успеха в 1981 году достиг братец Володя. Он в тот год защитил диссертацию и стал полноценным кандидатом наук в области математики. Именно математики, а то ведь тогда многие преподаватели педвузов защищали диссертации по методике преподавания своей науки и получали такое же звание и все положенные кандидату наук плюшки. Владимир Алексеевич защитил диссертацию на тему теории групп. Эта такая теория, которую изучают только математики и даже инженеры с ней обычно не сталкиваются и потому не знакомы. Володя несколько раз рассказывал мне основы этой области высшей математики, но уже через полчаса я всё успешно забывал и лекцию по основам теории групп можно было повторить для меня заново.
Поскольку брат Владимир был единственным специалистом по теории групп в Челябинске (его куратором был математик из Свердловска), он иногда шутил на эту тему и гордо заявлял, что он - лучший групповик Челябинской области. После официального подтверждения звания из ВАК зарплата Володи резко возросла, достигнув 300 рублей, и он уверенно начал делать преподавательскую карьеру.
...В июне 1982 года я перестал платить членские взносы в ВЛКСМ, поскольку вступил в ряды КПСС. Я ведь не даром так много пишу про все политические события каждого года. Просто, у меня была общественная нагрузка: ведение политинформации для коллектива нашей бригады и мои еженедельные сообщения слушали не без интереса.
Сразу после сессии я пошёл в отпуск и опять поехал на Каспий, но то ли уже появился прямой летний поезд из Челябинска до Астрахани, то ли ещё что-то случилось, но пересадка на станции Урбах больше в моей памяти не отложилась. Хотя на станции Палассовка от нашего поезда вновь отстал народ всё по той же схеме: поезд на юг ставят на второй путь, а по первому за пять минут до отправления скорого пускают длинный-предлинный грузовой состав. И опять несколько зазевавшихся пассажиров не успели вернуться в свой вагон. Я подозреваю, что в этот раз это могли быть двое или трое молодых парней, купивших на станции пиво и их руководитель, который требовал, чтобы они сдали пенный напиток назад в буфет, а парни молча возражали. Чем закончился этот принципиальный разговор, я не знаю, поскольку поспешил в свой вагон, а преподаватель с молодёжью остались упорствовать в своём противостоянии дальше.
Братец Ванька Нечаев завязал с колхозной жизнью и подался на Донбасс за длинным шахтёрским рублём, поэтому в Крайновке я почти не пил, не с кем было. Как и ранее съездил в Грозный прогуляться по его улицам и убедиться, что хороших книг там так и не продают.
Вернувшись из Дагестана, я опять приступил к работе. Там для меня снова нашли особо важное задание. Для каких-то целей ГТС понадобились строительные материалы, а поскольку всё в стране было расписано на годы вперёд, то получить что-то внеплановое можно было только по бартеру. Великая формула: ты - мне, я - тебе работала исправно.
Поскольку завод ЖБИ в лишних телефонах не нуждался, он потребовал от ГТС живой товар. ГТС должна была прислать работников. Вот в их число попал и я. Мне предстояло целый месяц отработать на заводе ЖБИ в отдаленном металлургическом районе города. Где-то на улице Хлебозаводской.
Во всей этой истории был один весьма приятный бонус. Поскольку я числился за ГТС, а "пахать" мне предстояло на ЖБИ, то в обеих организациях мне обещали начислять зарплату. Так что денег от подневольного труда я получить должен был больше обычного.
Явившись на завод ЖБИ, я после краткого как миг инструктажа по технике безопасности сразу был поставлен к бетономешалке. В теории я знал что, смешав в известных пропорциях песок, цемент и воду, можно получить строительный раствор. А если добавить туда ещё и щебня, то получится настоящий бетон. Вот приготовлением раствора и бетона мне как раз и предстояло заниматься. Закреплять теорию практикой.
До этого изготовлением подобных смесей я занимался только один раз. Было это осенью 1977 года, когда я, молодой боец, совковой лопатой мешал бетон для заливки площадки на КПП своей воинской части. Всё, это был весь мой опыт в изготовлении стройматериалов. Сколько сыпать цемента и песка решали умудренные опытом прапорщики, а мы - группа салаг - должны были просто всю эту массу хорошо размешать лопатами и залить потом в указанное место.
На ЖБИ опытных прапорщиков мне не дали. Всё надо было делать самому. Бетономешалка, с которой мне предстояло работать, была огромной, кубов этак на шесть. Такую огромную штуковину я видел первый раз в жизни. Мне показали две кнопки "Вкл" и "Выкл" и сказали: пользуйся. Первый замес я сделал под присмотром какой-то опытной женщины, а потом она намекнула, что я теперь уже готовый специалист, а ей некогда за мной наблюдать, у неё есть свой такой же агрегат.
Моя бетономешалка находилась на уровне второго этажа. Этажом выше сидела неведомая мне женщина, которая по переговорной трубе отдавала мне команды, что именно мы с ней мешаем. Какой раствор или бетон готовим. Она отвешивала цемент и песок, ссыпая всё это в мою мешалку. В мои обязанности входило доливать воду, открыв кран и, при необходимости, добавлять в эту смесь щебень, открыв нужную заслонку.
Размешав всё это и убедившись, что подо мной уже стоит самосвал с раскрытым кузовом, я щедро вываливал свою смесь в его нутро. Получалось, что за окончательное качество раствора и бетона отвечал уже я.
Надо ли говорить, с каким шумом работала моя бетономешалка. Зверски гудел могучий электродвигатель, его дополнял грохот перекатывающейся в железном нутре смеси со щебенкой. И весь этот грохот нужно было умножить в четыре раза, поскольку в цеху стояло четыре подобных агрегата. Шум стоял такой, что просто поговорить с соседом было невозможно. Можно было только орать другу другу в ухо. Первая смена на ЖБИ заканчивалась в 17-00.
На второй день мне пришлось осваивать очистку бетономешалки с помощью совковой лопаты и отбойного молотка. Если с лопатой я худо бедно обращаться умел, то тяжесть пневномолота ощутил впервые. Мне показали, как им пользоваться, и я полез внутрь своей мешалки, где худо-бедно срубил со стенок остатки бетона. Потом приходилось делать это в конце каждой смены.
Но всё это было просто семечки по сравнению с "местом каторжника", находившимся на уровне полуподвала. Там был цементный участок, куда привозили машинами цемент и ссыпали в специальную яму. Затем, с помощью подъемника, его подавали наверх в распоряжение женщины оператора, которая и распределяла цемент по мешалкам.
В этом подвале не было сильного шума, но весь воздух был пропитан цементной пылью. Работать там можно было только в респираторе и спецочках. Человек почти гарантированно мог получить там легочное заболевание. В мое время с цементом работал молодой парень, чуть старше меня, командированный на ЖБИ с ЧТЗ. Он согласился отпахать на этом месте целый год, при условии, что тракторный завод выделит его молодой семье квартиру. В общем, парень рисковал здоровьем ради жилья для своей семьи. Я с ним после этого больше не пересекался, но надеюсь, что его никто не обманул, ни завод, ни молодая жена.
Естественно, что работали в этом растворно-бетонном цеху в основном женщины. Кроме меня была там ещё пара парней, но они, как и я, оказались прикомандированными от различных предприятий города. Почему там не работали мужики? Да просто зарплата на этих должностях была такая низкая, что уважающий себя работяга пахать за такие деньги в таких условиях никогда бы не согласился.
Я, будучи монтёром связи пятого разряда, получал больше, чем местные женщины, работавшие на постоянке. Так на моей работе не было столько вредных факторов, как здесь.
В обеденный перерыв почти все сотрудницы этого цеха собирались в кружок возле своей раздевалки и вели беседы "за жизнь". Я всегда любил послушать разные истории. В детстве внимал разговорам соседок-пенсионерок на лавочке возле дома, потом слушал байки строителей-кровельщиков, участвовал в беседах в армейской курилке. Спорил я и в дискуссиях в родной телефонной бригаде. На ЗЖБИ мне впервые повезло узнать, о чём говорят зрелые пролетарские матроны. В коллективе не было ни одной молодой и привлекательной девушки. Образованием дамы тоже не отличались - в лучшем случае десятилетка. Это были те самые женщины, что наполняют улицы наших городов и везде и всюду создают эффект толпы, являясь основой различных очередей.
Тем для разговоров у них было три: о детях, о внуках и самая главная - о мужиках. Про первых говорили по-разному, кто радовался успехам отпрысков, кто огорчался их непутёвости.
До сих пор помнится рассказ одной гражданки про то, как она боролась с тягой сына одеться в американские джинсы. Парень за немыслимые для этой тётеньки деньги купил у друзей заношенные, местами до дыр, американские штаны и чувствовал себя модным и современным. Его же мама считала позорным, что её сын будет ходить в подобном рванье. Это сейчас продают джинсы с фабричными дырками и потёртыми местами, а тогда джинсы берегли и в негодность приводили только многолетней ноской. Новенькие американские джинсы в те годы стоили 250 рублей, её мальчик купил их аж за сотню, это означало, что их носили до него лет десять, не меньше. Сынок заплакал с горя, когда увидел, что мать сделала с его приобретением. Она порезала их ножницами.
Внуками хвастались: малявки ещё не научились вести себя плохо, и первые их шаги, слова и шалости вызывали только умиление.
Рассказы про мужей были порой интересны. В отличие от мужиков, хвастающихся своими часто придуманными победами, ни одна из этих дам никогда не гордилась, тем что вступала в интимную связь с кем попало, где попало, совершив при этом бесчисленное количество совокуплений. Зато гражданки охотно сообщали, что муж одной её знакомой - кобель, пытающийся залезть под любую юбку. Сожитель же другой оказался явным импотентом, и она думает о том, как с ним расстаться. При этом доставалось не только мужикам, но и особам своего пола. Про кого-то могли сообщить, что эта гражданка слаба на передок, а у этой дочка - честная шалава. Матерились дамы при подобных рассказах не часто и крепкие слова употребляли только по делу, для полноты картины.
Уже на третий день я работал без сбоев и узнал, что на следующей неделе мне придётся выходить на работу во вторую смену. Это было непривычно. Но в пятницу мне сказали, что за мой ум и сообразительность меня переводят на другой участок ЗЖБИ и теперь мне придётся ездить до рабочего места на две или три остановки дальше - на улицу Монтажников. В этой части Челябинска даже люди уже не жили. Там не было обычных домов и магазинов, там стояли лишь производственные здания и площадки.
Новым местом моих трудовых подвигов оказалась мельница. Только мололи на ней не пшеницу или овёс, а песок, превращая его в песочную муку. Исключительно белый песок самосвалами привозили и сваливали в специальный бак. Из него транспортерами этот песок поднимали в мельницу, которая представляла собой огромную бочку с металлическими ядрами внутри. Потом включался двигатель, бочка неспешно покачивалась, раскручивалась, железные ядра начинали молотить по стенкам бака. Помещение мельницы наполнялось неимоверным грохотом. По сравнению с ним шум бетономешалок с предыдущего места моей работы казался просто шорохом прибоя в безветренный день. Находиться рядом с мельницей без защитных наушников было крайне вредным для ушей, поэтому во время работы мельницы заходили в цех только по необходимости и заткнув уши.
Белоснежную песчаную пыль, полученную на этой мельнице, аккуратно всасывали в специализированные грузовики - бочки и везли на стройки. Перевозить её в обычных открытых грузовиках было чревато большими потерями такого ценного сырья.
На новом рабочем месте мне понравилось больше, чем на бетономешалке. Коллектив был маленький, можно было запомнить, кого и как зовут. Работа была относительно чистая, не надо было надевать респиратор, и регулярно стирать одежду. Пока мельница молола песок, можно было перекуривать.
Мой тонкий слух даже здесь пригодился. Однажды я услышал, что грохот мельницы заметно изменился и сообщил об этом слесарям. Те осмотрели махину и, действительно убедились, что не всё с ней в порядке. Неисправность устранили, и мы снова стали перемалывать песок в пыль. Самоё смешное, что вслед за мной на эту мельницу отправили начальником участка начальника цеха, который принимал меня на этот завод. Оказалось, что его на месяц понизили в должности за срыв производственного плана.
Еще меня ждала там неожиданная встреча с криминальным миром Челябинска. Представителем его были две девушки, осужденные самым справедливым советским судом на "химию" за воровство. Обе молоденькие, достаточно симпатичные и в меру глупые. Первая, действительно, состояла в какой-то группе, которая что-то где-то украла. Сама она просто стояла на "шухере" и честно в этом призналась.
Вторая даже в краже не участвовала. Она работала на Металлобазе и видела, как её грузчики, перемахнув через ограду, спёрли какой-то дефицит со склада.
Вороватых парней быстро поймали. Поскольку девушка не препятствовала их плохому поступку и не побежала сообщить об увиденном в милицию, то ей и впаяли соучастие и дали два года принудительных работ. Так я и оказался на должности, где рядом со мной и "химики" срок отбывали.
В этом цехе мне пришлось в первый раз в жизни отработать неделю во вторую смену. Приезжать на работу к 16 часам и возвращаться домой ближе к полуночи было для меня в диковинку. Но трамваи в Челябинске в это время ещё ходили, поэтому проблем особых у меня не было.
Слава богу, мой срок в таком весёлом месте заканчивался. Виктор Вилков предложил мне поработать ещё месяц в этой славной организации, тем более, что мне платили вдвойне. Но я отказался. Через неделю начинался сентябрь и мне надо было ходить в "школу". А учёба мне была дороже денег."
Самые интересные истории о своей жизни я услышал от стариков-ветеранов. Жили они часто одиноко, порой словом перекинуться было не с кем, а тут живой человек, который молчит, потому что во рту держит гвоздики, и кивает головой в знак согласия. Как не поделиться с таким добряком своими мыслями.
Запомнился мне дедушка - ветеран, живший в Ленинском районе города. Дед был немцем. Советским немцем он, и как все другие, в июне 1941-го попал под раздачу. Его сразу ущемили в правах и заподозрили в личных связях с Гитлером. На фронт он , естественно, не годился, в лагерях таких содержать и кормить было накладно, поэтому подобных немцев мобилизовали на трудовой фронт. Перебежать к фюреру они не могли, а ударно и бесплатно трудиться на благо страны - сколько угодно. Мой рассказчик попал то ли на Станкомаш, то ли на Трубопрокатный завод, где пахал, как проклятый. Но эта часть его рассказа прозвучала мельком, так, между прочим. Гораздо важнее для него был эпизод о том, как он узнал, что он - свободен. Он шёл по улице, никого не трогал, да и к кому может приставать человек, пораженный во всех гражданских правах, если только к голубям и воробьям.
Тут его настиг Ветер Свободы. Порыв этого ветра поднял с земли и метнул ему прямо в лицо брошенную кем-то газету. Сам немец никаких газет не выписывал и не читал, зачем затруднять службу следившего за ним сотрудника МГБ.
Вынужденный отбиваться от наскока советской прессы молодой ссыльно-поселенец (тогда ему было чуть за тридцать) поневоле выставил руки и поймал газетный лист. Это был свежий номер "Правды". На первой странице, которая попалась ему на глаза, он инстинктивно прочёл первую фразу, и... немедленно стал читать дальше. Если верить "Правде", то он неожиданно стал свободен и получил все права советского гражданина! Ему не надо было больше отмечаться у сотрудника органов, он имел право менять место работы и жительства, он стал таким же, как все остальные граждане страны!
Естественно, он первым делом побежал посоветоваться с такими же, как и он, горемыками, и когда никто их сходку не накрыл, и никто их не разогнал, угрожая лагерем, они поверили, что "Правда" написала правду. Он потом несколько лет хранил тот номер газеты...Случались встречи и с прежними знакомыми.
Один раз я сам сознательно по своей воле познакомился с интересным для меня абонентом. Произошло это уже ближе к закату моей пролетарской карьеры. Как-то я узнал, что кому-то из наших монтеров дали наряд в квартиру Гроссмана Марка Соломоновича. Тогда только-только построили "детский дом" по адресу Сони Кривой, 26 и Гроссману, как весьма заслуженному человеку, выделили там двухкомнатную квартиру. Нарядов на установку телефонов в этом доме было много, но из всех его жильцов меня заинтересовал только Марк Соломонович. Я поменялся нарядами с кем-то из наших парней и отправился к ветерану и писателю с вполне официальным визитом.
Для тех, кто плохо знаком с челябинской топонимикой, поясню, что дом по улице Сони Кривой, 26 соответствует жилью в начале Невского проспекта в Ленинграде или возле Кремля в Москве. Квартиры в нём давали очень хорошим, очень нужным и сильно заслуженным челябинцам. Поскольку влиятельные и начальственные лица часто не стремились переезжать в эту новостройку, то они ловко переоформляли это престижное житьё на своих детей. Отсюда и пошло название "Детский дом", поскольку дом густо заселили дети больших начальников.
Нашему народу в остроумии не откажешь. Хотя выше 12 этажа попадались и обычные, ничем не примечательные, граждане. Я сам видел таких людей, которые не верили своему счастью, что сначала им повезло получить в этом доме жильё, а теперь вот и телефон им ставят, а они в очередь на него вставали, когда жили ещё в какой-нибудь коммуналке. Партия иногда подмешивала в элитные дома немножко пролетариев, чтобы было на кого при случае показать пальцем, рассказывая о равенстве граждан нашей страны.
1 марта 1981 годе меня ожидала новая засада на работе. Да не только меня, а всю нашу группу развития. Родную ГТС решили разделить на два узла: Калининский, включавший в себя все старые АТС центра города, и Промышленный узел, в который входили АТС заводских окраин Челябинска: Ленинского района, Металлургического и Тракторозаводского.
Нашей группе сказали, что поскольку новую АТС планируют пускать в районе ЧТЗ, то теперь нашим новым местом сбора будет АТС-72, располагавшаяся на улице Котина, 18.
Напомню, лично я устраивался на ГТС потому, что мне удобно было добираться на работу и устраивал график трудового дня. Распорядок дня у меня и теперь не изменился, но меня вынуждали ездить на работу, затрачивая больше времени и сил в неудобном для меня направлении. Прямого транспорта до АТС-72 от моего дома не было никакого, нужно было либо чуть не километр, если не больше, шлёпать пешком от трамвая до улицы Котина, либо пересаживаться с трамвая на 34-й автобус и на нём в тесном сплочённом кругу тракторостроителей добираться до нужной остановки. Это сейчас на заводах Челябинска не так много работяг, да и добираются они нынче, кому как удобно.
А тогда маршруток ещё не было совсем, личных машин было мало и на работу сотрудники всех организаций любили ездить за 3 копейки на трамвае или за 5 копеек на автобусе. Поскольку я садился в середине маршрута, то салоны трамваев и автобусов всегда встречали меня большой толпой желающих потрудиться на благо родной страны. В общем, всей нашей бригаде развития новое место работы не нравилось.
***
...Неожиданно выяснилось, что прямого поезда из Челябинска на Северный Кавказ уже не существует. Я не знаю, что за эксперимент решило провести МПС, но добираться до Кизляра мне в этот раз пришлось с двумя пересадками. Сначала я двое суток ехал тягомотным поездом Челябинск - Саратов до станции Урбах, а там несколько часов был вынужден ждать скорого поезда "Лотос" Москва - Астрахань.
Эта фраза звучит безобидно, но только потому, что вы не знаете, какой "дырой" была эта станция Урбах. Она и сейчас проходит как остановочный пункт четвёртой категории, а в те далёкие славные времена на станции не было ничего! Ничего для транзитных пассажиров. Ни кафе, ни комнаты отдыха, ни цивилизованного туалета. Отхожее место, впрочем, было, но для очень и очень не брезгливых граждан. В общем в этом населенном пункте некуда было пойти, нечего было посмотреть, и нечем себя занять. Единственно, что оставалось транзитному пассажиру, стоять возле кассы и ждать, когда придёт этот самый "Лотос", чтобы попытаться забронировать на него свой билет.
Вам не знакомо слово "бронь"? Ах, как вы молоды! В те далёкие времена, если вам нужно было ехать по железной дороге с пересадками на большое расстояние, то билет с местом вы приобретали только на ту часть пути, которую обслуживала данная железная дорога. Дальше нужно было дождаться нужного вам попутного поезда, и показав свой билет проводнику, получить право на дальнейшую дорогу, доплатив необходимую сумму за комфортность поездки. Сложно? Но Интернета, напомню, тогда ещё не было и того, куда и сколько пассажиров соберётся поехать, никто не знал, даже всемогущее МПС.
В тот день на станции Урбах таких пассажиров, как я, рассчитывающих уехать в Астрахань, набралось человек пятьдесят, если не больше. Я ехал по этому маршруту впервые и не знал местных порядков и обычаев, потому занял место в очереди в кассу ближе к концу. Изучив расписание, я выяснил ещё один неожиданный аспект. Оказалось, что, кроме этого "Лотоса", других нормальных поездов в нужном мне направлении нет и не бывает. Был ещё какой-то почтово-пассажирский поезд, но поскольку он на любом полустанке тормозил и проводил погрузочно-разгрузочные мероприятия с попутными почтовыми отправлениями, то в Астрахань он приходил ... бог весть когда.
Стало ясно, если я не сяду на "Лотос" сегодня, то мне нужно будет сутки (!) ждать следующего скорого поезда. Перспектива провести целые день в дыре, где даже комнаты отдыха и гостиницы нет, мне не понравилась. Это походило на какой-то мазохизм за собственные деньги. ..все прятались в тени и ждали, ждали, ждали. Как развлечение, можно было поглазеть на трёхзначный почтовый "экспресс". После его отправления снова ждали, ждали и ждали.
Наконец объявили о начале регистрации билетов. У кассы сгрудилась толпа народу, я по головам лезть был не готов и потому ожидал в задних рядах. Объявили, что билетов всего пятнадцать. Народ загудел, но расходиться не спешил. Билеты кончились быстро, но все продолжали толпиться возле кассы. А куда ещё было идти в этом странном посёлке.
Радостно прогудев, прибыл "Лотос". Толпа вся: и с билетами и без оных, рванула к вагонам. И я, как народ! Толпой овладела одна мысль, проникнуть в поезд любой ценой. Ехать до Астрахани на скором поезде было недолго. Даже ночевать не придётся. Можно эти несколько часов и на чемодане просидеть, всё лучше, чем любоваться на собак и гусей станции Урбах.
В большинстве вагонов на площадках стояли проводницы в белоснежных фирменных курточках "Лотоса" и сообщали, сколько лишних пассажиров могут взять в свой вагон. К середине поезда я уже был в первых рядах бегущих. Крупная женщина в красивой униформе сказала, что у неё есть то ли два, то ли три места, я взлетел к ней как на крыльях, отдал свой билет и побежал по вагону в поисках названного ею места.
Когда я вошёл в купе, то обалдел. В таких комфортабельных условиях мне ещё ездить не доводилось. Даже в купе скорого поезда "Москва-Челябинск", в котором я вёз аппаратуру ЗАС, было заметно скромнее. В этом вагоне даже кондиционер работал. Не просто гудел, а именно почти бесшумно нагнетал прохладу. После жаркого саратовского зноя оказаться в благодати новенького комфортного вагона производства ГДР было очень приятно.
Когда поезд тронулся, я посмотрел на уплывающий перрон станции Урбах. На нём не было ни души. Интересно, как на пятнадцать свободных мест поместилось пять десятков или даже пять дюжин пассажиров? Но долго об этом думать мне не пришлось, в купе вошла хозяйка поезда и с ласковой улыбкой сообщила, что вагон у неё купейный и нам надо доплатить за эти удобства что-то вроде пяти или шести рублей. Измученные ожиданием на станции Урбах, мы с радостью согласились с её условиями. Я думаю, если она и взяла себе что-то из этой суммы, то вряд ли речь шла больше, чем о полутора- двух рублях с человека. Кстати, я недаром назвал эту женщину хозяйкой поезда, а не вагона, оказалось, что крупная женщина не просто проводница, а является бригадиром поезда.
На остановках я выходил из вагона, исследовал состояние станций, где что на них находится, в общем, изучал маршрут, по которому потом проеду ещё не раз.
Особенно запомнилась мне станция Палласовка. На ней я тогда впервые увидел отставших от поезда пассажиров. Всё дело в том, что скорый поезд "Лотос" на ней ставили почему-то на второй путь. За пять минут до отправления скорого по радио делали соответствующее объявление. И буквально тут же, через минуту, сообщали, что по первому пути будет проходить грузовой состав и призывали быть внимательными и осторожными.
Всё, после этого ловушка захлопывалась! На всех парах с ревом по первому пути мчался грузовой состав - длинный, как путь к коммунизму. А где-то за ним, на перроне станции маячили зазевавшиеся пассажиры "Лотоса". Они думали, что за последние пять минут успеют сесть в свои вагоны, но грузовой состав не дал им этого сделать.
Я стоял на площадке нашего тронувшегося на юг вагона и смотрел на проносившийся на север грузовой состав. Наша бригадирша стояла в дверях и как положено держала в руке жёлтый флажок. - О, какая толстенькая, а куда-то бежит, - заметила она вслух. - За нами,- заметил я лениво. - Она с нашего поезда, в 6-м или 7 вагоне ехала.
- Тьфу, зараза, опять протоколы писать,- в сердцах произнесла железнодорожница.- А тут ещё начальство набежало. Как раз на станции Палассовка в наш вагон сели два новых пассажира, для которых бригадир открыла ещё одно свободное купе в нашем вагоне. Мужчины расположились в нём. Я не разбираюсь в железнодорожных званиях, но, судя по золотым вензелям на их роскошных погонах на белой униформе, они были, если не железнодорожными генералами, то, как минимум, полковниками.
В тот раз нашей бригадирше пришлось оформлять порядка 15 протоколов на отставших пассажиров. Напомню, по этому маршруту проходил один приличный поезд в сутки. Так что все эти граждане встретились со своими чемоданами в лучшем случае на следующий день. Правда, Паласская была более приличным местом, чем станция Урбах. Здесь, по крайней мере, росли деревья и были какие-то магазины и киоски.
Увидев, сколько сложностей поджидает путешественника на железной дороге, я сообразил, что нужно, даже необходимо, приобретать обратные билеты заранее. И когда я прибыл в Крайновку, у меня на руках уже были все билеты на обратный путь, купленные заранее в Астрахани и Кизляре.
Приехав в Челябинск и выйдя на работу, я узнал, что нам дают помощников: целую дюжину, если не больше, практикантов - молодых пацанов из училища связи. Мы и так были не сильно загружены работой, а тут ещё и подмастерьев предлагают. Но оказалось, что у руководства Промышленного телефонного узла возникла гениальная идея, как всех нас использовать.
Новое задание для бригады развития было явно не по профилю. Нам предложили тянуть распределительные кабели в новых девятиэтажках вокруг АТС-72. Вообще-то это была работа специализированной конторы, к которой мы не имели никакого отношения, но время поджимало, и электромонтёров решили подрядить на несвойственную бригаде работу. Сказать, что эта задание нас обрадовало, было бы неправдой. Одно дело - тянуть в квартиры тоненький ТРП, принимая от новоявленных абонентов ГТС зримую порой благодарность. Другое дело - пропихивать с этажа на этаж кабель толщиной в палец, который плохо гнётся и весьма тяжёл. Да и тянуть его надо из подвала аж до шестого или седьмого этажа.
Шурик Слободянский сразу сообразил, как нам выйти из этого положения. Мы, его бригада, стали инструкторами для подрастающего поколения, а юным будущим связистам предстояло выполнить всю эту грязную и тяжёлую работу. В начале мы действительно добросовестно просвещали молодёжь о том, где и как им нужно протянуть кабель, но поскольку все дома в округе были однотипными девятиэтажками, то консультации наши вскоре оказались ненужными и нас приглашали уже в исключительных случаях.
Надо сказать, что цемент в те времена был качественный, а лень строителей была не хуже теперешней. В этих домах строители столько мусора забивали в кабельные каналы, заливая остатками цемента, что в паре мест пацаны реально выдолбили межэтажные дырки прямо в железобетонной плите, причем сделали они это только с помощью ломика и кувалды, ведь никаких супер свёрл с победитом им никто не давал. Правда, все слова про ядрёну мать пацаны уже знали и умели ими пользоваться.
Поскольку в наших инструктажах молодёжь уже почти не нуждалась, сачковать они и без нас успешно учились, то порой целые дни наши проходили на свежем воздухе на какой - нибудь лавочке в ближайшем дворе. Так как "точить лясы" впустую было привилегией бабушек, а нам это казалось скучным, то почти сразу появилась колода карт и пошла игра в тысячу, шестьдесят шесть, мавра и кинга. возник и заговор.
Тема была одна - что мы тут делаем? Возможно, это и хорошо - получать повременную зарплату за игру в карты, но лично мне где-то внутри было неловко. Хотелось делать что-то полезное для людей и для Родины. Вот оно - проклятое коммунистическое воспитание!
Через две-три недели такой "работы" созрело решение. Сплочённо, всей бригадой, мы подали по два заявления: на перевод и на увольнение. Выбирать предстояло начальству. Начальник Промышленного телефонного узла - некто Масленников - был озадачен этим бунтом, но спорить со сплочённым трудовым коллективом не мог. Это при капитализме у нас мог возникнуть вопрос, а куда мы пойдем искать работу? В те времена рабочие руки требовались везде и, даже не имея запасного варианта, мы знали, что без работы не останемся.
Трудящиеся, как всегда, победили. Это всё враньё, что при развитом социализме у работяг не было прав. Были. Начальники больше переживали за свои должности, чем мы за свои места. Начальство прогнулось, из Промышленного телефонного узла нас уволили переводом в Калининский телефонный узел.
Мы успели вовремя, ещё немного и непогода загнала бы нас в какой-нибудь подъезд, а так уже 24 августа 1981 года я вышел на работу в линейную бригаду АТС-35, которая располагалась совсем рядом с родным домом - на улице Калинина, 21 .
Теперь я выходил из дома в 7-30 утра и, даже если шёл на работу пешком, без десяти восемь был на месте. Если добирался на транспорте, приезжал ещё раньше.
В новом здании традиции ГТС не нарушали, мужиков-линейщиков держали в полуподвальных апартаментах. Выше, на первом этаже, находилась мастерская по ремонту телефонных аппаратов - очень популярное у челябинцев место. Телефонные аппараты усилиями абонентов ломались тогда довольно часто, и любые регулировки номеронабирателя или замену конденсаторов и резисторов внутри аппарата производили только в этой мастерской. Таких мастерских было всего три на весь город. Одна - в Металлургическом районе на севере, другая - где-то в Ленинском районе на юге города, а между ними в центре - эта мастерская на улице Калинина.
По тогдашним обычаям монтёр на месте в лучшем случае мог либо устранить обрыв телефонного шнура, либо заменить повреждённый участок ТРП или отрегулировать громкость звонка, а что-то перепаивать внутри аппарата разрешалось только в мастерской.
На верхних - втором и третьем этажах АТС-35 было бабье царство или девичьи светлицы, это в зависимости от того, кого ты там заставал: либо молоденькие выпускницы училища связи, либо зрелые и опытные работницы кросса и ЛАЗа (линейно аппаратного зала). На 35-й совсем уж молоденьких девушек практически не было, а дамы из кросса и бюро ремонта были опытными и умными. С ними приятно было работать.
Как знающий монтёр, я легко вписался в новый коллектив и успешно справлялся со всеми поставленными задачами. Меня можно было поставить на любой участок, дать наряд на установку телефона любой сложности и даже послать к "чёрту на Кулички".
В зону ответственности АТС-35 такие Кулички были посёлки Колхозный и имени Бабушкина. Это сейчас они утыканы многоэтажками и находятся практически в центре города, а тогда это была отдаленная глухомань, сплошь застроенная частными домиками. Транспортом там служил единственный автобус, ходивший по такому расписанию, что я ни разу не смог на нём прокатиться. Оба посёлка пересекала единственная асфальтированная дорога, настолько извилистая, что её так и звали "38 поворотов", хотя их могло быть и больше, я не считал. Даже в этой глухомани было с пяток телефонов: в администрации, в школах, в магазинах и в одном частном доме.
Одно радовало, что плохой телефон на Колхозном посёлке был только один: в каком-то магазине, по-моему ! 24. Связь проходила воздушной линией, и в одном месте была протянута над дорогой. Три - четыре раза в год какой-нибудь зловредно высокий грузовик цеплялся негабаритом за эту воздушную линию и... "приходи, кума, любоваться!" Провод рвался, телефон в магазине умолкал, а участковому монтёру давали заявку на устранение неисправности. Убедившись, что повреждение опять там же, я, тяжело вздохнув, брал когти и с их помощью лез на столб. Конечно, удобней было бы делать всё с помощью шестиметровой лестницы, но таскать такую по участку ни один
но таскать такую по участку ни один нормальный человек не согласился бы. Кошки и пояс с цепью - тоже не подарок, но их хотя бы в сумке можно было с собой носить. Так я научился лазать по столбам на когтях, освоил и эту науку.
В конце концов, эта проблема настолько всем надоела, что в один прекрасный день начальство решило не экономить и выделило большой кусок специального провода со стальной жилкой внутри. Новую воздушную линию протянули уже не напрямую по нашим столбам, а чуть подальше, где зацепили провод за какие-то высоковольтные столбы на таком расстоянии от земли, что до них ни один грузовик с негабаритным багажом в кузове допрыгнуть уже не мог.
Кроме трудовых подвигов линейщикам 35-й АТС не чужд был и нормальный отдых. В обеденный перерыв парни либо резались в настольный теннис, либо тренировались в легендарную "тысячу" и разные доминошные игры. Однако занимались этим исключительно в обеденное время. Наш начальник строго следил за трудовой дисциплиной.
Произошли серьёзные изменения и в жизни старших братьев. Юрий Алексеевич устал двигать советскую науку за зарплату младшего научного сотрудника и решил, что заработает больше в рядах пролетариата. Он уволился из НИИ и пошел трудиться простым работягой на Вторчермет. Денег у него стало чуть больше, но тогда он на себе ощутил неизбывную истину, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Ощущения молодости не возвращаются.
В юности Юрий действительно вертелся в рабочем коллективе и чувствовал себя там нормально. Сейчас же, снова в него окунувшись, он понял, что в моральном плане он сам уже настолько изменился, что чувствует в пролетарской среде себя не в своей тарелке. В НИИ его окружали интеллигентные люди, умеющие обмениваться между собой словами без мата. В сельской школе учителя тоже разговаривали без ругательных слов, а учеников Юрий Алексеевич сам наказывал за использование ненормативной лексики.
На Вторчермете же в бригаде слесарей без крепкого слова невозможно было ни поднять железяку, ни загрузить её в вагон или на машину. Да и все разговоры в курилке без мата, связывающего иные слова в нужную мысль, тоже получались не у всех. Не говоря уже о тематике разговоров, которые обычно сводились к тому, кто и что пил и кто кому вдул, иначе говоря про баб-с и водку.
В общем, братца, увлекающегося фотографией,и собирательством книг и марок, хватило только на четыре месяца. Он уволился с завода и снова вернулся в тот же НИИ судовых покрытий. В институте хотя бы не надо было пить, отмечая аванс, получку и каждую пятницу.
Самого же большого успеха в 1981 году достиг братец Володя. Он в тот год защитил диссертацию и стал полноценным кандидатом наук в области математики. Именно математики, а то ведь тогда многие преподаватели педвузов защищали диссертации по методике преподавания своей науки и получали такое же звание и все положенные кандидату наук плюшки. Владимир Алексеевич защитил диссертацию на тему теории групп. Эта такая теория, которую изучают только математики и даже инженеры с ней обычно не сталкиваются и потому не знакомы. Володя несколько раз рассказывал мне основы этой области высшей математики, но уже через полчаса я всё успешно забывал и лекцию по основам теории групп можно было повторить для меня заново.
Поскольку брат Владимир был единственным специалистом по теории групп в Челябинске (его куратором был математик из Свердловска), он иногда шутил на эту тему и гордо заявлял, что он - лучший групповик Челябинской области. После официального подтверждения звания из ВАК зарплата Володи резко возросла, достигнув 300 рублей, и он уверенно начал делать преподавательскую карьеру.
...В июне 1982 года я перестал платить членские взносы в ВЛКСМ, поскольку вступил в ряды КПСС. Я ведь не даром так много пишу про все политические события каждого года. Просто, у меня была общественная нагрузка: ведение политинформации для коллектива нашей бригады и мои еженедельные сообщения слушали не без интереса.
Сразу после сессии я пошёл в отпуск и опять поехал на Каспий, но то ли уже появился прямой летний поезд из Челябинска до Астрахани, то ли ещё что-то случилось, но пересадка на станции Урбах больше в моей памяти не отложилась. Хотя на станции Палассовка от нашего поезда вновь отстал народ всё по той же схеме: поезд на юг ставят на второй путь, а по первому за пять минут до отправления скорого пускают длинный-предлинный грузовой состав. И опять несколько зазевавшихся пассажиров не успели вернуться в свой вагон. Я подозреваю, что в этот раз это могли быть двое или трое молодых парней, купивших на станции пиво и их руководитель, который требовал, чтобы они сдали пенный напиток назад в буфет, а парни молча возражали. Чем закончился этот принципиальный разговор, я не знаю, поскольку поспешил в свой вагон, а преподаватель с молодёжью остались упорствовать в своём противостоянии дальше.
Братец Ванька Нечаев завязал с колхозной жизнью и подался на Донбасс за длинным шахтёрским рублём, поэтому в Крайновке я почти не пил, не с кем было. Как и ранее съездил в Грозный прогуляться по его улицам и убедиться, что хороших книг там так и не продают.
Вернувшись из Дагестана, я опять приступил к работе. Там для меня снова нашли особо важное задание. Для каких-то целей ГТС понадобились строительные материалы, а поскольку всё в стране было расписано на годы вперёд, то получить что-то внеплановое можно было только по бартеру. Великая формула: ты - мне, я - тебе работала исправно.
Поскольку завод ЖБИ в лишних телефонах не нуждался, он потребовал от ГТС живой товар. ГТС должна была прислать работников. Вот в их число попал и я. Мне предстояло целый месяц отработать на заводе ЖБИ в отдаленном металлургическом районе города. Где-то на улице Хлебозаводской.
Во всей этой истории был один весьма приятный бонус. Поскольку я числился за ГТС, а "пахать" мне предстояло на ЖБИ, то в обеих организациях мне обещали начислять зарплату. Так что денег от подневольного труда я получить должен был больше обычного.
Явившись на завод ЖБИ, я после краткого как миг инструктажа по технике безопасности сразу был поставлен к бетономешалке. В теории я знал что, смешав в известных пропорциях песок, цемент и воду, можно получить строительный раствор. А если добавить туда ещё и щебня, то получится настоящий бетон. Вот приготовлением раствора и бетона мне как раз и предстояло заниматься. Закреплять теорию практикой.
До этого изготовлением подобных смесей я занимался только один раз. Было это осенью 1977 года, когда я, молодой боец, совковой лопатой мешал бетон для заливки площадки на КПП своей воинской части. Всё, это был весь мой опыт в изготовлении стройматериалов. Сколько сыпать цемента и песка решали умудренные опытом прапорщики, а мы - группа салаг - должны были просто всю эту массу хорошо размешать лопатами и залить потом в указанное место.
На ЖБИ опытных прапорщиков мне не дали. Всё надо было делать самому. Бетономешалка, с которой мне предстояло работать, была огромной, кубов этак на шесть. Такую огромную штуковину я видел первый раз в жизни. Мне показали две кнопки "Вкл" и "Выкл" и сказали: пользуйся. Первый замес я сделал под присмотром какой-то опытной женщины, а потом она намекнула, что я теперь уже готовый специалист, а ей некогда за мной наблюдать, у неё есть свой такой же агрегат.
Моя бетономешалка находилась на уровне второго этажа. Этажом выше сидела неведомая мне женщина, которая по переговорной трубе отдавала мне команды, что именно мы с ней мешаем. Какой раствор или бетон готовим. Она отвешивала цемент и песок, ссыпая всё это в мою мешалку. В мои обязанности входило доливать воду, открыв кран и, при необходимости, добавлять в эту смесь щебень, открыв нужную заслонку.
Размешав всё это и убедившись, что подо мной уже стоит самосвал с раскрытым кузовом, я щедро вываливал свою смесь в его нутро. Получалось, что за окончательное качество раствора и бетона отвечал уже я.
Надо ли говорить, с каким шумом работала моя бетономешалка. Зверски гудел могучий электродвигатель, его дополнял грохот перекатывающейся в железном нутре смеси со щебенкой. И весь этот грохот нужно было умножить в четыре раза, поскольку в цеху стояло четыре подобных агрегата. Шум стоял такой, что просто поговорить с соседом было невозможно. Можно было только орать другу другу в ухо. Первая смена на ЖБИ заканчивалась в 17-00.
На второй день мне пришлось осваивать очистку бетономешалки с помощью совковой лопаты и отбойного молотка. Если с лопатой я худо бедно обращаться умел, то тяжесть пневномолота ощутил впервые. Мне показали, как им пользоваться, и я полез внутрь своей мешалки, где худо-бедно срубил со стенок остатки бетона. Потом приходилось делать это в конце каждой смены.
Но всё это было просто семечки по сравнению с "местом каторжника", находившимся на уровне полуподвала. Там был цементный участок, куда привозили машинами цемент и ссыпали в специальную яму. Затем, с помощью подъемника, его подавали наверх в распоряжение женщины оператора, которая и распределяла цемент по мешалкам.
В этом подвале не было сильного шума, но весь воздух был пропитан цементной пылью. Работать там можно было только в респираторе и спецочках. Человек почти гарантированно мог получить там легочное заболевание. В мое время с цементом работал молодой парень, чуть старше меня, командированный на ЖБИ с ЧТЗ. Он согласился отпахать на этом месте целый год, при условии, что тракторный завод выделит его молодой семье квартиру. В общем, парень рисковал здоровьем ради жилья для своей семьи. Я с ним после этого больше не пересекался, но надеюсь, что его никто не обманул, ни завод, ни молодая жена.
Естественно, что работали в этом растворно-бетонном цеху в основном женщины. Кроме меня была там ещё пара парней, но они, как и я, оказались прикомандированными от различных предприятий города. Почему там не работали мужики? Да просто зарплата на этих должностях была такая низкая, что уважающий себя работяга пахать за такие деньги в таких условиях никогда бы не согласился.
Я, будучи монтёром связи пятого разряда, получал больше, чем местные женщины, работавшие на постоянке. Так на моей работе не было столько вредных факторов, как здесь.
В обеденный перерыв почти все сотрудницы этого цеха собирались в кружок возле своей раздевалки и вели беседы "за жизнь". Я всегда любил послушать разные истории. В детстве внимал разговорам соседок-пенсионерок на лавочке возле дома, потом слушал байки строителей-кровельщиков, участвовал в беседах в армейской курилке. Спорил я и в дискуссиях в родной телефонной бригаде. На ЗЖБИ мне впервые повезло узнать, о чём говорят зрелые пролетарские матроны. В коллективе не было ни одной молодой и привлекательной девушки. Образованием дамы тоже не отличались - в лучшем случае десятилетка. Это были те самые женщины, что наполняют улицы наших городов и везде и всюду создают эффект толпы, являясь основой различных очередей.
Тем для разговоров у них было три: о детях, о внуках и самая главная - о мужиках. Про первых говорили по-разному, кто радовался успехам отпрысков, кто огорчался их непутёвости.
До сих пор помнится рассказ одной гражданки про то, как она боролась с тягой сына одеться в американские джинсы. Парень за немыслимые для этой тётеньки деньги купил у друзей заношенные, местами до дыр, американские штаны и чувствовал себя модным и современным. Его же мама считала позорным, что её сын будет ходить в подобном рванье. Это сейчас продают джинсы с фабричными дырками и потёртыми местами, а тогда джинсы берегли и в негодность приводили только многолетней ноской. Новенькие американские джинсы в те годы стоили 250 рублей, её мальчик купил их аж за сотню, это означало, что их носили до него лет десять, не меньше. Сынок заплакал с горя, когда увидел, что мать сделала с его приобретением. Она порезала их ножницами.
Внуками хвастались: малявки ещё не научились вести себя плохо, и первые их шаги, слова и шалости вызывали только умиление.
Рассказы про мужей были порой интересны. В отличие от мужиков, хвастающихся своими часто придуманными победами, ни одна из этих дам никогда не гордилась, тем что вступала в интимную связь с кем попало, где попало, совершив при этом бесчисленное количество совокуплений. Зато гражданки охотно сообщали, что муж одной её знакомой - кобель, пытающийся залезть под любую юбку. Сожитель же другой оказался явным импотентом, и она думает о том, как с ним расстаться. При этом доставалось не только мужикам, но и особам своего пола. Про кого-то могли сообщить, что эта гражданка слаба на передок, а у этой дочка - честная шалава. Матерились дамы при подобных рассказах не часто и крепкие слова употребляли только по делу, для полноты картины.
Уже на третий день я работал без сбоев и узнал, что на следующей неделе мне придётся выходить на работу во вторую смену. Это было непривычно. Но в пятницу мне сказали, что за мой ум и сообразительность меня переводят на другой участок ЗЖБИ и теперь мне придётся ездить до рабочего места на две или три остановки дальше - на улицу Монтажников. В этой части Челябинска даже люди уже не жили. Там не было обычных домов и магазинов, там стояли лишь производственные здания и площадки.
Новым местом моих трудовых подвигов оказалась мельница. Только мололи на ней не пшеницу или овёс, а песок, превращая его в песочную муку. Исключительно белый песок самосвалами привозили и сваливали в специальный бак. Из него транспортерами этот песок поднимали в мельницу, которая представляла собой огромную бочку с металлическими ядрами внутри. Потом включался двигатель, бочка неспешно покачивалась, раскручивалась, железные ядра начинали молотить по стенкам бака. Помещение мельницы наполнялось неимоверным грохотом. По сравнению с ним шум бетономешалок с предыдущего места моей работы казался просто шорохом прибоя в безветренный день. Находиться рядом с мельницей без защитных наушников было крайне вредным для ушей, поэтому во время работы мельницы заходили в цех только по необходимости и заткнув уши.
Белоснежную песчаную пыль, полученную на этой мельнице, аккуратно всасывали в специализированные грузовики - бочки и везли на стройки. Перевозить её в обычных открытых грузовиках было чревато большими потерями такого ценного сырья.
На новом рабочем месте мне понравилось больше, чем на бетономешалке. Коллектив был маленький, можно было запомнить, кого и как зовут. Работа была относительно чистая, не надо было надевать респиратор, и регулярно стирать одежду. Пока мельница молола песок, можно было перекуривать.
Мой тонкий слух даже здесь пригодился. Однажды я услышал, что грохот мельницы заметно изменился и сообщил об этом слесарям. Те осмотрели махину и, действительно убедились, что не всё с ней в порядке. Неисправность устранили, и мы снова стали перемалывать песок в пыль. Самоё смешное, что вслед за мной на эту мельницу отправили начальником участка начальника цеха, который принимал меня на этот завод. Оказалось, что его на месяц понизили в должности за срыв производственного плана.
Еще меня ждала там неожиданная встреча с криминальным миром Челябинска. Представителем его были две девушки, осужденные самым справедливым советским судом на "химию" за воровство. Обе молоденькие, достаточно симпатичные и в меру глупые. Первая, действительно, состояла в какой-то группе, которая что-то где-то украла. Сама она просто стояла на "шухере" и честно в этом призналась.
Вторая даже в краже не участвовала. Она работала на Металлобазе и видела, как её грузчики, перемахнув через ограду, спёрли какой-то дефицит со склада.
Вороватых парней быстро поймали. Поскольку девушка не препятствовала их плохому поступку и не побежала сообщить об увиденном в милицию, то ей и впаяли соучастие и дали два года принудительных работ. Так я и оказался на должности, где рядом со мной и "химики" срок отбывали.
В этом цехе мне пришлось в первый раз в жизни отработать неделю во вторую смену. Приезжать на работу к 16 часам и возвращаться домой ближе к полуночи было для меня в диковинку. Но трамваи в Челябинске в это время ещё ходили, поэтому проблем особых у меня не было.
Слава богу, мой срок в таком весёлом месте заканчивался. Виктор Вилков предложил мне поработать ещё месяц в этой славной организации, тем более, что мне платили вдвойне. Но я отказался. Через неделю начинался сентябрь и мне надо было ходить в "школу". А учёба мне была дороже денег."
