КОНОБЕЕВ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Физик
May. 3rd, 2026 11:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurusВыпускник МИФИ, физик, материаловед. Доктор физико-математических наук, профессор. Главный научный сотрудник ФЭИ, профессор кафедры материаловедения Обнинского института атомной энергетики. Член Научного совета Российской академии наук по радиационной физике твердого тела..Один из четырёх составителей сборников околонаучного юмора «Физики шутят» (1966) и «Физики продолжают шутить» (1968) (совместно с Валерием Павлинчуком, Николаем Работновым, Валентином Турчиным).
https://znamlit.ru/publication.php?id=6029
"...В пятьдесят восьмом году я окончил Московский инженерно-физический институт и по распределению был направлен на работу в ФЭИ. Специальность у меня была «теоретическая и ядерная физика». Со мной в одной группе, начиная с третьего курса, учился Михайлов Виктор Никитович, будущий министр атомной энергетики. Он сразу стал лидером, быстро… Очень талантливый человек. Жили мы в общежитии на Лосиноостровской, наши общежития метров двести разделяло. Двух-этажные финские бараки. Он на одной улице, я на другой.
У нас была маленькая комнатка, ровно четыре кровати помещалось. Холодно было, чернила замерзали. Не знаю, как в том общежитии, где Михайлов жил, но в нашем было так. Потом он собрался жениться, — соответственно, нужна была квартира. И тут Михайлов узнал, что Ландау принимает экзамены по своему курсу. Экзаменов было девять: теория поля, теория упругости, квантовая механика, статистическая физика и так далее. При этом говорил: тех, кто сдаст мне все девять экзаменов, я беру в аспирантуру и обеспечиваю квартирой в Москве. На последнем курсе Михайлов начал сдавать эти экзамены. Возвращался, рассказывал, какие решал задачи-примеры, некоторые запоминались так сразу. Кончилось тем, что я тоже потянулся сдавать. Потом еще несколько человек…
Прихожу на квартиру к Ландау. Мэтр заводит в какую-то маленькую комнатку, там стеллаж с набором литературы — самый мусорный, никакой систематики. Задал примеры и пошел играть с сыном. Короче, он лично принимал два экзамена: математику-1 и математику-2. Математика-1 — это дифференциальные уравнения, интегралы определенные и неопределенные. Математика-2 — это специальные функ-ции и теория комплексного переменного. А теорию поля, к примеру, я сдавал Халатникову, это его правая рука была.
В общем, я сдал четыре экзамена, а потом, когда уже был на приеме у Михайлова-министра, мы с моим начальником к нему приехали просить денег, то я у него спросил, сколько он сдал. Он сдал семь экзаменов. Мы просто не успевали, потому что уже заканчивали институт.
И тогда к нам пришел Зельдович и говорит: пройдете у меня собеседование — дам хорошую квартиру и зарплату в Арзамасе. Но в Арзамас никто не захотел. Остался только Михайлов. А поскольку у него за плечами уже были экзамены, сданные Ландау, он эти собеседования прошел элементарно. И — после этого — уехал в Арзамас и пропал на долгие годы. Я занимался альпинизмом, в альплагерях были иногда ребята оттуда. Я спрашивал: знаете такого Михайлова? Нет. Оказалось, он там до-служился до старшего научного сотрудника и ушел в Институт импульсной техники в Москве. Стал там секретарем парткома, потом директором. Оттуда в министерство ушел.
Ну, а мы с Лукьяновым Александром Александровичем еще в пятьдесят седьмом году зашли на практику в Обнинск. Он — к очень талантливому физику, сейчас он в Москве работает, Виктор Владимирович Орлов, а я — к Владимиру Моисеевичу Аграновичу. Он не стал ни академиком, ни даже членкором, Агранович, но, тем не менее, в списке тысячи ученых России, у которых самый большой индекс цитирования, где-то в первых рядах.
В том здании, где нас поместили, раньше была школа для испанских детей. Прямой коридор с тупиком напротив кабинета директора именовался «теоретическим тупиком». Он заканчивался запечатанной комнатой, которую потом вскрыли. Она оказалась забита старыми книгами, вот такой толщины, вывезенными из Германии. По левую сторону сидели физики: физики-теоретики, ядерная физика, расчетчики реакторные, теория реакторов. Агранович был единственным, кто занимался теорией твердого тела.
...Александр Александрович Лукьянов попал к Орлову. Тот тоже был в теоротделе, но не сидел в тупике, поскольку был уже на виду у начальства. Александр Ильич Лейпунский наметил его себе в сменщики. Когда Лейпунского не стало, то некоторое время Виктор Владимирович был научным руководителем Физико-энергетического института.
Я читал его работы. Красивейшие, надо сказать. Некий метод такой возмущения для расчета нейтронных полей, очень красиво сделанная теоретически работа, на высоком уровне. На сегодняшний день он один из лидеров прорыва в атомной энергетике, Виктор Владимирович. Сейчас решается, какие из быстрых реакторов будут определять всю энергетику страны. Это нужно решить до 2020 года. Одна линия фактически была предложена им. Ее подхватил Адамов. Они хотят построить реактор БРеСТ-300 и потом, может быть, БРеСТ-1000… БРеСТ — это сокращенно «быстрый реактор свинцовый теплоноситель». Другая линия — это БН-1000… 1200 будет, 1600, а сейчас 1200. То есть направление, которое задал Лейпунский, — реактор на быстрых нейтронах, только теплоносителем там является не жидкий свинец, а натрий. И вот нужно решить, какое из этих направлений победит. И Виктор Владимирович Орлов сейчас во главе одного из двух направлений.
Что бы там ни болтали про теоретиков, но с дисциплиной у нас было строго. Надо было успеть к восьми часам в главный корпус, мы сидели в главном корпусе. И обязательно номерок, который у тебя с дырочкой, повесить на гвоздик — твоя фамилия, номер твой, и ты должен был повесить. Если не успел, тебя переписывают… точнее, была женщина, которая записывала, кто опоздал. При выходе то же самое, но такой строгости уже не было — прежде всего не опоздать. Еще на входе стояли часовой и мощные гейгеровские счетчики.
Я попался один раз. Агранович уехал в отпуск, а перед этим сказал: «Юрий Васильевич, располагайтесь в моем кабинете, вы же делаете дипломную работу». Я сидел, курил на подоконнике, и когда пошел на выход, гейгеровские счетчики как загремят! Мне говорят: иди, мойся. На втором этаже были душевые, мужская и женская. Я тщательно вымылся, прохожу — опять гремят. Давай назад, еще мойся. Ничего не понимаю… Оказалось, что как раз тогда, когда я сидел на подоконнике, в этот день первая атомная в трубу активность выпустила. И это все облако село на территорию, на голову, на волосы, пока сидел. Это — осень 1957 года.
В «теоретическом тупике» очень хотелось вырасти в ученого. Публика, которая окружала, была одержима физикой, у каждого были интереснейшие задачи. Я приходил, особенно потом уже, когда на работу приняли, приходил с работы где-нибудь в полшестого: поужинаешь, покрутишься по дому и обратно в институт. И до полуночи, иногда до часу ночи сидишь на работе…
Рядом с главным потом построили другой корпус, поздно вечером огни горели всюду, очень много народа работало вечерами. Никто не подгонял, такая атмосфера была. И вообще, в Физико-энергетическом институте, благодаря тому, что планомерно отбирали из московских вузов людей с хорошей академической подготовкой, уровень был очень высокий, выше даже, чем в Москве. Не хочу никого обидеть, но, на мой взгляд, в Курчатовском институте уровень был ниже. В ФЭИ не надо все время показывать, что ты выдающийся ученый. В Москве это, может, необходимо. Они много тратились на всякую рекламу, а мы на то, чтобы искать истину.
Возглавлял теоротдел Лев Николаевич Усачев. Он потом получил Ленинскую премию за быстрые реакторы вместе с Лейпунским. Тоже теоретик, работавший примерно в том же направлении, что и Виктор Владимирович Орлов. Тоже расчеты нейтронного поля. Придумал свой новый метод, функцию ценности такую ввел. Его работы классическими стали. Такой человек — тугодум вроде, а делал очень многое, может, больше других. Я почему говорю «тугодум»? Потому что в отделе можно было по всем направлениям изучать книги. Усачев выступил с идеей изучать теорию групп, теорию симметрии и групповые подходы всякие. Книжка, которая вышла — труднейшая, сложная такая, математическая… И мы усаживались каждый день часа на два, поочередно решали задачи и обсуждали. Так вот, иногда бывало, что все поймут, а Усачев нет. «Нет, — говорит, — не понимаю». Мы на него чуть ли не с кулаками, хотя он наш начальник. А потом оказывалось, что он прав: не все так просто, не так все очевидно.
Всего в теоротделе работало где-то около тридцати человек. В правой части у тупика сидели математики, весь математический отдел. Тогда его, когда я молодой пришел, возглавлял Гурий Иванович Марчук. Выдающуюся карьеру сделал: стал президентом Академии наук. Правда, у нас его чуть не загрызли, какая-то провинциальная борьба-возня, насылали на Гурия Ивановича все время какие-то комиссии. Он почувствовал, что надо уходить, и ушел в Новосибирск. А там его быстро заметили, он разгадал язык майя, какую-то разновидность его. Потом придумал компьютерную программу развития Сибири, в которой можно было считать, прогнозировать, просчитывать, о ней много говорили. Его заметили, сделали академиком Новосибирского отделения. А потом взяли в Москву, выбрали в президенты.
Характер у него замечательный, умница человек. Со всеми здоровался. Знал по имени-отчеству уборщицу, которая проходила убирать, остановится, это же все на наших глазах, поговорит: как там ваш внук, как дочка? Думаю, это тоже сыграло большую роль в его административной карьере. Там же важно уметь быть контактным, уметь находить общий язык с людьми, располагать к себе. Его спросили как-то, почему он всегда первым здоровается. А он в ответ: умный человек должен здороваться первым. Это я запомнил. И правильно, это разумно. Некоторые придут, дуются или ждут, когда с ними первыми раскланяются. А будущий президент Академии наук здоровался первым.
Так вот. Когда Усачев предложил изучать книгу, посвященную теории симметрии — а она работает и в ядерной физике, и в теории ядра, и особенно в твердом теле, — то участвовали все — и те, кто занимался твердым телом, и те, кто плазмой, ядерщики, все изучали эту книгу — год, наверное, может, чуть меньше, работали сообща. Потом Марчуку поручили вести политинформации и для математиков, и для физиков. Но он пошел по непроверенному пути. Не стал читать лекции про то, что материя первична, сознание вторично. А взял книгу «Теория информации», переведенную в издательстве «Мир». И мы с большим интересом ее изучали, многое для себя открыли. Кончилось тем, что Турчин, когда его привлекли читать лекции по статфизике в Обнинском институте атомной энергетики, прочел там курс статфизики на основе теории информации.
Вот такая синергия, такой набор ярких личностей. У нас среди них были свои корифеи, и в первую очередь — Турчин Валентин Федорович. Потом он стал диссидентом, прильнул к Сахарову, тоже потом ушел из ФЭИ в Москву, Келдыш его взял. Потому что Турчин придумал новый язык машины, метаязык, который не просто там что-то делал. А он мог давать заключения почти человеческие. Вот у тебя набор таких зависимостей, а ты можешь сказать посредством метаязыка, что их связывает. И это тоже стало известно, Келдыш его взял к себе.
Но потом Валентина Федоровича все-таки убрали, поскольку за Сахаровым смотрели строго, а он все время с Сахаровым письма подписывал. Келдыша чуть ли не на Политбюро вызывали… И Турчин был вынужден уйти. А потом ему просто сказали: выбирай, уезжай из страны либо во Францию, либо в Америку, на выбор. Он выбрал Америку, работал в Нью-Йоркском университете. Выпустил книгу, в том числе и философскую. Очень интересный человек.
Здесь он написал книгу про рассеяние медленных нейтронов — там и физика, и математика, и методы изучения. Некоторые отзывы, в том числе из-за границы, я читал. Не очень она была воспринята, с некоторым скептицизмом отнеслись: мол, она ни теоретикам, ни экспериментаторам — где-то посередине. Экспериментаторам непонятна, слишком сложна, для теоретиков — слишком новые методы.
Другим бесспорным лидером был Валерий Алексеевич Павлинчук. Он не успел даже кандидатскую защитить. Но авторитет у него был потрясающий. Он был действительно лидером. Умел контактировать не хуже Гурия Ивановича, а это высший пилотаж. Через Павлинчука мы наладили тесные неформальные связи с Троицком, Дубной, Черноголовкой. Он был главным организатором знаменитых КВНовских матчей с Дубной. Хотя не он сочинял там всякие скетчи, это, скорее, Турчин, но организатором был Павлинчук.
И он же нам идею подбросил: создать сборник «Физики шутят». Это его была идея. И я, и он, мы оба занимались собирательством, бегали к академикам, просили, чтобы они записали свои высказывания, анекдоты, хотя, по правде, шутки у всех получались дерьмовые, ни одна из них не вошла… Мы к Ландау ездили в больницу, он лежал больной. Думали, что кто-кто, а Ландау нам поможет, он же считался великим юмористом. Приехали, но… В общем, это было печальное зрелище. Жена его Кора сидела с нами, красивая женщина, но очень усталая. Кончилось тем, что мы развлекали его сами: читали собственные выдержки, а сам Ландау ничем не мог нас порадовать…
Редакция издательства «Мир» взялась выпустить «Физики шутят». Там консультантом подрабатывал такой Яков Абрамович… Забыл фамилию… Он нам в МИФИ читал квантовую механику… Забыл. Читал безобразно, надо сказать, скомканно. Зато был выдающимся знатоком книг. И очень здорово нам помог: написал в Израиль, оттуда прислали подшивку журналов «Шутливая физика». Осталось только перевести. Главное, как сказали в редакции, чтобы политики никакой не было и никакого секса. Чтобы только физика, химия, юмор. И это позволило нам выпустить не только «Физики шутят», но и резко усилиться в «Физики продолжают шутить».
Оба издания через непродолжительное время были разгромлены партийными органами — поскольку Турчин присутствовал в сборниках как соавтор, составитель и переводчик, а он уже получил известность как диссидент. Разгромили, собственно, редакцию «Мира», нас только по касательной задело.
Забавно, что организационная активность Павлинчука долгое время прикрывалась тем, что он был парторгом. Даже, по-моему, рассматривался вопрос, чтобы сделать его то ли третьим, то ли четвертым секретарем партии. Именно при нем был отлажен формат вечеров в Доме ученых: какая-нибудь лекция, выступление, потом концерт или фильм. Народ валил валом. Причем выступления часто были на грани, а то и за… Приглашали Снегова Алексея Владимировича с лекцией о ГУЛАГе и сталинских репрессиях, Петра Якира, популярных бардов, поэтов. В результате члены совета Дома ученых регулярно получали выговоры за допущенные промахи в идеологическом воспитании.
Однажды приехал сам Жуков. Он уже был в глубокой опале. Это было незабываемое выступление. Мне сейчас восемьдесят лет исполнилось, но я себя стариком не считаю. А раньше казалось, что шестьдесят лет — это глубокая старость. Георгию Константиновичу тогда было под семьдесят, и он поразил всех нас удивительной ясностью ума. Он помнил фамилии, звания всех командиров вплоть до ротных. Вот что значит военачальник. Говорил без бумажки, просто и ясно. Партком ему после выступления устроил посиделки в узком кругу, и Жуков под коньячок в подробностях рассказал, как ему поручили арестовать Берию. Но это отдельная тема.
Я тогда отличился тем, что в ФИАНе, куда ездил чуть ли не каждую неделю — просто по специальности, по научным интересам, — так вот, в ФИАНе знакомые ребята затеяли просмотры фильмов. Какой-то мужик возил им фильмы из какого-то фонда, потом выяснилось, что это фонд ЦК партии, на Старой площади здание было… Возил фильмы, но показывать было негде. И я предложил: давайте к нам, в Дом ученых, у нас есть зал, нормально. И это прокатило, пошло, мы привезли массу фильмов, не допущенных во всесоюзный кинопрокат, мировые шедевры: Хичкок, Феллини, Бертолуччи… Даже Лейпунский пришел смотреть «На последнем берегу». Потрясающий фильм. Люди из Москвы приезжали, из того же ФИАНа. Но «Сладкая жизнь» у нас почему-то не прокатила, что-то не срослось, и мы крутили ее в Черноголовке, в Физтехе…
Потом Марчук вместе со своим коллективом математиков переехал в маткорпус, а мы на освободившуюся площадь поставили теннисный стол и в перерывах резались в пинг-понг. Это нам, кстати, тоже потом в вину поставили. Что это за работа такая, говорили в горкоме, на которой можно в теннис играть? Но пинг-понг ладно, мелочь. Главное, что Павлинчук увлекся к тому времени самиздатом. Я благодарен судьбе за то, что прочитал буквально массу самиздата через него. Тогда и Солженицын был в самиздате, «В круге первом», например, напечатанный на папиросной бумаге.
И все бы ничего, если бы не Владимир Моисеевич Агранович, мой непосредственный начальник. Он очень хотел возглавить теоротдел. Так по природе устроен человек. А Усачева поставить в неловкое положение было легко. Я же говорил, что он выглядел иногда тугодумом. В своем деле, в своей науке он как леопард, «стартовая скорость как у гепарда», как сказано в одной книжке… Но все, что не входило в сферу его научных интересов, переваривалось с трудом. Никому особо не мешал, но и не помогал. Такая обстановка нарастала и нарастала, люди видели, что есть недостатки у Усачева, огрехи всякие…
Кончилось тем, что Усачева заставили написать бумагу в обком о том, что да, признаю, имело место хождение самиздатовской литературы. Тут же организовали партийную комиссию. Там несколько ходов было. Павлинчука исключили из партии, а он был секретарем парторганизации теоротдела. Это автоматом означало, что он должен покинуть территорию ФЭИ. Он покинул. А работу где искать? Попробуйте с такой репутацией. Подрабатывал переводами, но это тоже отдельный разговор.
У Павлинчука был хронический нефрит. Я с ним много раз отдыхал в Крыму. Он был больной человек. Водку ему можно было пить, а вино нельзя. Иногда он вставал опухший весь такой, на глазах приходил в себя. Вот я в энциклопедии посмотрел: хронический нефрит. Протянуть можно двадцать лет, не более. То есть это неизбежно. И у него подходил срок. А тут он переволновался и… Короче говоря, почки перестали чистить кровь. Его положили в больницу в Москву, подключали к очистителю крови. Но тогда это был такой дефицит. Это нужно было прямо все время жить в Москве, все время, наверное, платить деньги. То есть, он был обречен. И в тридцать один год Валерий Алексеевич умер.
Сейчас уже все вспоминают, что ерунда это, конечно, была. Ломали копья, судьбы, людей в могилу загоняли — ради чего? Хотели же одного — откровенности, правды, бросить этот консерватизм, строить нормальную страну. Но на дворе был 68-й год. Чехословакия. Все уже было решено за нас и без нас.
Местные партийные кадры тоже, конечно, старались изо всех сил. Обнинску в этом смысле повезло с перебором. Долгое время первым секретарем горкома был Иван Васильевич Новиков. Ему, говорят, даже льстило, когда за глаза его величали «Грозным». Любил человек лютовать, считал своим долгом.
Был такой случай. Один научный работник потерял партбилет. Дело, вроде, житейское, но «Грозный» так орал на бедолагу, словно тот диверсию совершил — грозился и с работы выкинуть и чуть ли не вон пешком из города. Несчастный вернулся домой, слег и тихонько помер, совсем как чеховский чиновник. Вдова после кончины супруга затеяла уборку и нашла за книжной полкой провалившийся партбилет. Как говорится: finita la commedia.
Дочка Ивана Васильевича сошла под старость с ума, ходила по городу в невообразимых лохмотьях, рылась в мусорках. Знающие люди говорили: шизофрения. Наследственная болезнь.
Ну так вот. Павлинчука хоронили всем городом, он был в Обнинске заметной и, главное, любимой фигурой. Потом всем досталось на орехи: кому выговор, кому строгий… А теоротдел разогнали. Аграновича решили убрать, просто предложили исчезнуть. И он ушел в Троицк. Нет, придраться к нему было невозможно, ничего такого не вменялось в вину. Пытались найти, якобы он читал самиздат Павлинчука, — ничего не получилось, не было никаких доказательств. Он понял, что его съедят, и ушел начальником отдела в Институт спектроскопии Академии наук. Есть такой в Троицке институт. Поскольку научный авторитет у него был очень весомый, ему там дали две квартиры двухкомнатные, разрешили пробить стену. Два туалета, две ванные в одной квартире. По тем временам круто. Он и меня звал, но я отказался.
Потом было такое направление — Стаханов Игорь Павлович, удивительный человек, интеллигент высшей пробы, и человек высшей пробы тоже. Он занимался фактически плазмой. Но плазмой такой, низкотемпературной. Это была его идея — преобразовать ядерную энергию, атомную энергию в электрическую, прямое преобразование. Никто этим не занимался, только он. Его тоже освободили. И он тоже отъехал в Троицк, но в ИЗМИРАН, институт земного магнетизма.
Короче, нас разогнали, лишили лаборатории и как группу сотрудников бросили к Владимиру Александровичу Малых. Корифей, один из великих и легендарных. У него было самое большое подразделение — тысяча двести человек. Лауреат Ленинской премии за создание первого ТВЭЛа, тепловыделяющего элемента.
Поскольку Павлинчук был мой друг, кстати, самый лучший друг по жизни, то лет десять меня никуда не выпускали и зажимали. Да, наверное, лет десять прошло — потом Казачковский вдруг посчитал, что мы заслуживаем лаборатории. Называлось это «теоретическая радиационная физика твердого тела». И меня назначили руководителем группы.
Более того, он взял и после смерти Усачева поставил меня во главе теоротдела. Несколько лет я его возглавлял. Ну, он уже разваленный был. Я просто приволок с собой лабораторию, в которой занимался твердым телом. А остальные были чистые ядерщики.
Я, как только нас разогнали, занялся влиянием облучения на материалы. В то время появилось такое явление, которое оказалось грозным. Оно и сейчас грозное. Это распухание стали. В нейтронном потоке стали возникают кристаллы пустоты, ограненные пустоты. И материал разбухает. Это чревато всяческими последствиями во всех реакторах. Прежде всего для быстрых реакторов. Для термоядерных тоже. Мы сформулировали уравнение для этих процессов. Физика оказалась удивительно сложной, интересной и необычной, красивой, но и очень сложной.
При этом я был и долгое время продолжал оставаться беспартийным. А традиция была такая: каждую неделю собиралось партсобрание и решались животрепещущие вопросы отдела, самые разные. И я, как начальник отдела, должен быть в курсе всего, решения помогать принимать и так далее. И я оказался в дурацком положении. Заседаю вместе с партийцами, решаю вопросы, а сам беспартийный. Мне начали уже говорить с разных сторон, что это нехорошо. И я вступил в партию.
После этого прошло, наверное, года два, и меня стали пускать за границу.
Из того теоротдела, в который я поступал, остались единицы. Теперь я чуть ли не самый старый. Все остальные либо умерли, либо поразъехались кто куда. Вот Агранович… Он из Троицка через какое-то время в Америку уехал, работал в Техасском университете. Писал обзоры какие-то, давал предложения разным авторам, публиковал обзоры как книги, успешно процветал. Сюда изредка наезжал. Не знаю, оставляли за ним должность или нет. А потом вроде бы слух пошел, что он возвращается. Точно не знаю.
Напоследок хочу сказать следующее. Из всех авторитетов, о которых я рассказывал, самым главным для всех нас был Александр Ильич Лейпунский. Для меня в особенности, потому что докторскую свою диссертацию я защищал в Киеве, причем одним из членов ученого совета была Приходько Антонина Федоровна, супруга Лейпунского. Это была удивительная семья: два академика Академии наук Украины.
Хотя, конечно, Лейпунский заслуживал большего.
Александр Ильич был великим ученым. Я наблюдал за ним, поскольку он приглашал нас на семинары. Потрясающе многогранная личность. Приходилось бывать на семинарах Капицы и Ландау, так что нам было с чем сравнивать… Так вот, на семинарах Лейпунского было, что называется, видно невооруженным глазом, что это ученый такого же калибра, того же ранга. По сути дела, ему надо было становиться директором. Но почему-то не захотел Александр Ильич. Не знаю почему."
***
О Юрии Васильевиче Конобееве https://proza.ru/2025/04/16/803
"Осенью 1964 года, когда мы только начали учиться на первом курсе Обнинского филиала МИФИ, к нам в группу после занятий пришли два молодых физика-теоретика из ФЭИ – Юрий Васильевич Конобеев (30 лет) и Валерий Алексеевич Павлинчук (27 лет), кстати, оба львы по гороскопу. Такие встречи с первокурсниками проводились по инициативе директора филиала профессора Владимира Николаевича Глазанова с целью ознакомить нас в неформальной, спокойной обстановке с историей и традициями Обнинска, основными задачами НИИ, клубом Учёных и другими объектами культуры, перспективами развития филиала с акцентом на образ славного МФТИ. Два блестящих представителя обнинской научной элиты произвели на нас неизгладимое впечатление своим редкостным обаянием, эрудицией, оригинальным юмором. Они детально ответили на все наши вопросы. Мы ушли с этой встречи вдохновлёнными на подвиги в нелёгком студенческом труде. И сейчас, когда с той счастливой поры минуло 60 лет, я помню многие детали нашего общения, перед моим взором стоят два стройных мОлодца-интеллигента с умнейшими, притягательными глазами.
Ещё до того, как Юрий Васильевич начал читать нам на третьем курсе лекции по теоретической физике, мы были наслышаны о его замечательных преподавательских способностях от студентов старших курсов. Действительно, читал он нам квантовую механику великолепно – понятно, доходчиво, логично, иногда (для разрядки) с уникальными шутками. Даже на фоне когорты выдающихся лекторов тех лет (Ю.И. Лихачёва, И. П. Стаханова, А.С. Степанова, В. М. Аграновича и др.) он выделялся каким-то особым шармом. И сразу влюблял в себя всех студентов без исключения. Хотя он был строгим экзаменатором, но принимал экзамены в спокойной, доброжелательной манере. И практически никто не держал на него обиды, даже если получал неуд. Более того, когда стало известно, что филиал закрывают (чего на самом деле не случилось) и успевающих студентов переведут в МИФИ, он на последней (как тогда представлялось) сессии в филиале, проявлял сознательную мягкотелость и ставил двойку в исключительном случае.
К непосредственному общению с Юрием Васильевичем я реально перешёл, когда решил уйти с преддипломной практики в филиале ФХИ*** и попросил зам. директора по учебной работе Нину Николаевну Кузнецову направить меня к нему для выполнения дипломной работы.
Юрий Васильевич предложил мне тему, связанную с миграцией энергии в молекулярных кристаллах с учётом отражения от их границ. Я пришёл к нему в небольшой кабинет (в так называемом теоретическом тупике), который он занимал тогда, насколько я помню, с А.А. Лукьяновым. Юрий Васильевич дал мне две диссертации (свою кандидатскую и докторскую Аграновича), ряд оттисков статей по данной проблеме. Я не поехал летом в стройотряд, опасаясь, что не смогу за оставшееся до защиты диплома время полностью разобраться в ранее незнакомой мне теме. И всё лето посвятил научной работе. Причём работал я дома, изредка наведываясь к Юрию Васильевичу для консультаций и информации о получаемых мной результатах.
Мне сильно повезло – удалось сформулировать интегро-дифференциальное уравнение переноса излучения с учётом зеркального отражения от границ кристалла любой степени кратности. Более того, получилось просуммировать бесконечный ряд по порядкам отражений. Юрий Васильевич был очень доволен. Сказал, что дипломная работа выполнена. И поставил мне новую задачу из области диффузии атомов и ионов в конденсированных средах. И предложил защитить дипломную работу раньше намеченного срока, о чём он собирался договориться с руководством филиала. Более того, Юрий Васильевич предложил мне пойти к нему на работу. Однако этим планам не суждено было сбыться.
На ту единицу, которую он планировал под меня, взяли сына В.И.Субботина. Вопрос решался на уровне Малых. Тогда Конобеев порекомендовал меня Вадиму Андреевичу Парфёнову, который пытался решить вопрос с моим устройством в только что созданную лабораторию 96. Но вмешались события, связанные с моей комсомольской деятельностью – я выступил на городской отчётно-выборной комсомольской конференции с критикой деятельности секретарей ГК ВЛКСМ, на что негативно отреагировал первый секретарь ГК КПСС И. В. Новиков.
В результате на очередном заседании комиссии по распределению меня вычеркнули из списков выпускников, направляемых в ФЭИ, и предложили работу в Омском моторостроительном заводе. Краткая информация о моём критическом выступлении была опубликована в газете «Вперёд». Во время последовавшей затем нашей встречи Юрий Васильевич сказал: «Бросьте Вы все эти комсомольские игры! Уверяю Вас, в науке Вы найдёте достаточно эмоций и увлекательных сюжетов!» Также он подтвердил мне, что В.А. Парфёнов прилагает значительные усилия, чтобы нормализовать обстановку вокруг меня и пробить мне вакансию, а Юрий Васильевич этому по мере возможностей пытается содействовать. Во многом благодаря их помощи я был принят на работу в лабораторию В.А. Парфёнова.
Весной 1975 года Юрий Васильевич позвонил мне и попросил прогуляться с ним по вечернему Обнинску. Во время данного моциона он расспрашивал меня о перспективах продолжения работы у Парфёнова, так как до него дошли слухи о непростом характере Вадима Андреевича и конфликтах с некоторыми сотрудниками лаборатории, которые вынуждены были перейти в другие подразделения ФЭИ. Об одном таком конфликте даже появилась большая статья в «Комсомольской правде». Юрий Васильевич предложил мне перейти к нему в лабораторию на вакантную единицу. Я искренне, сердечно поблагодарил его за столь лестное предложение и очень расстроился, так как в тех обстоятельствах, не смотря на сильнейшее желание работать у Конобеева, позволить себе этого не мог.
Главное даже не в том, что я был аспирантом Парфёнова и лично у меня с ним складывались тогда хорошие отношения, и он постоянно демонстрировал мне свою поддержку. Главное, что Вадим Андреевич, возглавив вновь созданный отдел, фактически уже решил животрепещущий вопрос с предоставлением нашей семье с двумя маленькими детьми двухкомнатной квартиры в «старом» районе на проспекте Ленина. Если я сейчас уйду из лаборатории, решение моего квартирного вопроса затянется на неизвестное время. Юрий Васильевич понял эту ситуацию и согласился с моими доводами. (Забегая на несколько лет вперёд, отмечу, что когда конфликт в отделе В. А. Парфёнова достиг апогея, Конобеева пытались привлечь к его анализу. Юрий Васильевич провёл несколько бесед с сотрудниками лаб. 96, стремясь изнутри понять истоки и причины столь долговременного и бурного конфликта, но не стал формулировать своей официальной позиции.)
Конобеев был истинным патриотом ФЭИ. В 1968 году, после дела Павлинчука, когда вынуждены были уехать из Обнинска и перейти в другие НИИ В.М.Агранович, И.П. Стаханов, В. З. Нозик, ему тоже предлагали уйти, причём на довольно выгодных условиях, но Юрий Васильевич остался в ФЭИ, хотя теоретический отдел был ликвидирован.
***
В 1989 году первый ректор ИАТЭ Юрий Алексеевич Казанский предложил мне перейти в этот вуз на вновь введённую должность освобождённого секретаря парткома. Я сильно колебался, какой сделать выбор. Тем более, что был один заранее непредсказуемый нюанс: секретарём парткома можно стать только после тайного голосования всей партийной организации, и никто не может гарантировать нужный результат. Естественно, мне очень не хотелось, пройдя все предварительные ступени, получить «отлуп» от коммунистов ИАТЭ. Это позор на весь город.
С учётом указанных обстоятельств, я предпринял ряд доверительных консультаций с коллегами и друзьями в ФЭИ, ИАТЭ и некоторых других НИИ. Несомненно, для меня были важны советы многих, но мнение Конобеева особенно ценно. А он считал, что можно дать согласие на год работы секретарём, и если не будет нормально складываться ситуация, перейти полностью на преподавательскую работу или, в крайнем случае, вернуться в ФЭИ. И я согласился с рекомендацией Юрия Васильевича.
А вскоре произошло следующее событие. В то время был апофеоз, всплеск «народной» демократии. В Обнинске организовался «Народный фронт». Устраивались диспуты, собрания. Одним из центров стал студенческий клуб ИАТЭ, примыкающий к зданию общежития института на проспекте Ленина, 69. На одном из бурных заседаний, инициированных «Народным фронтом», в дискуссии принял участие сын Конобеева Александр, в то время аспирант нашего вуза. Он выступил с исключительно жёсткой речью, в которой критиковал положение в Советском Союзе и других странах соцлагеря. В частности, он обрушился с обвинениями на Фиделя Кастро, обозвал его диктатором.
Через пару дней в калужской газете появилась статья, где ставился вопрос о неудовлетворительной деятельности ректората, парткома, комитета комсомола и кафедр общественных наук ИАТЭ по воспитательной работе с аспирантами. Многие ортодоксальные коммунисты требовали отчислить Александра Конобеева из аспирантуры. Пришлось рассмотреть это дело на экстренном заседании парткома. Я решил предварительно переговорить с Юрием Васильевичем, с тем, чтобы он провёл соответствующую работу с сыном и объяснил ему, чем тот рискует, допуская столь экстремистские высказывания на публике. Конобееву удалось утихомирить сына. На заседании парткома некоторые члены (зам по идеологии, он же заведующий кафедрой научного коммунизма, а также предыдущий секретарь парткома) рьяно настаивали на отчислении Александра Конобеева (буквально через год-два эти деятели, выйдя из КПСС, стали лидерами новых, так называемых демократических порядков в Обнинске).
Но большинство членов парткома, в частности, Г.Г. Здоровцева заняли взвешенную позицию и рекомендовали ограничиться строгим выговором и воспитательными беседами с Александром. В результате удалось спустить эту историю с сыном Конобеева «на тормозах».
https://znamlit.ru/publication.php?id=6029
"...В пятьдесят восьмом году я окончил Московский инженерно-физический институт и по распределению был направлен на работу в ФЭИ. Специальность у меня была «теоретическая и ядерная физика». Со мной в одной группе, начиная с третьего курса, учился Михайлов Виктор Никитович, будущий министр атомной энергетики. Он сразу стал лидером, быстро… Очень талантливый человек. Жили мы в общежитии на Лосиноостровской, наши общежития метров двести разделяло. Двух-этажные финские бараки. Он на одной улице, я на другой.
У нас была маленькая комнатка, ровно четыре кровати помещалось. Холодно было, чернила замерзали. Не знаю, как в том общежитии, где Михайлов жил, но в нашем было так. Потом он собрался жениться, — соответственно, нужна была квартира. И тут Михайлов узнал, что Ландау принимает экзамены по своему курсу. Экзаменов было девять: теория поля, теория упругости, квантовая механика, статистическая физика и так далее. При этом говорил: тех, кто сдаст мне все девять экзаменов, я беру в аспирантуру и обеспечиваю квартирой в Москве. На последнем курсе Михайлов начал сдавать эти экзамены. Возвращался, рассказывал, какие решал задачи-примеры, некоторые запоминались так сразу. Кончилось тем, что я тоже потянулся сдавать. Потом еще несколько человек…
Прихожу на квартиру к Ландау. Мэтр заводит в какую-то маленькую комнатку, там стеллаж с набором литературы — самый мусорный, никакой систематики. Задал примеры и пошел играть с сыном. Короче, он лично принимал два экзамена: математику-1 и математику-2. Математика-1 — это дифференциальные уравнения, интегралы определенные и неопределенные. Математика-2 — это специальные функ-ции и теория комплексного переменного. А теорию поля, к примеру, я сдавал Халатникову, это его правая рука была.
В общем, я сдал четыре экзамена, а потом, когда уже был на приеме у Михайлова-министра, мы с моим начальником к нему приехали просить денег, то я у него спросил, сколько он сдал. Он сдал семь экзаменов. Мы просто не успевали, потому что уже заканчивали институт.
И тогда к нам пришел Зельдович и говорит: пройдете у меня собеседование — дам хорошую квартиру и зарплату в Арзамасе. Но в Арзамас никто не захотел. Остался только Михайлов. А поскольку у него за плечами уже были экзамены, сданные Ландау, он эти собеседования прошел элементарно. И — после этого — уехал в Арзамас и пропал на долгие годы. Я занимался альпинизмом, в альплагерях были иногда ребята оттуда. Я спрашивал: знаете такого Михайлова? Нет. Оказалось, он там до-служился до старшего научного сотрудника и ушел в Институт импульсной техники в Москве. Стал там секретарем парткома, потом директором. Оттуда в министерство ушел.
Ну, а мы с Лукьяновым Александром Александровичем еще в пятьдесят седьмом году зашли на практику в Обнинск. Он — к очень талантливому физику, сейчас он в Москве работает, Виктор Владимирович Орлов, а я — к Владимиру Моисеевичу Аграновичу. Он не стал ни академиком, ни даже членкором, Агранович, но, тем не менее, в списке тысячи ученых России, у которых самый большой индекс цитирования, где-то в первых рядах.
В том здании, где нас поместили, раньше была школа для испанских детей. Прямой коридор с тупиком напротив кабинета директора именовался «теоретическим тупиком». Он заканчивался запечатанной комнатой, которую потом вскрыли. Она оказалась забита старыми книгами, вот такой толщины, вывезенными из Германии. По левую сторону сидели физики: физики-теоретики, ядерная физика, расчетчики реакторные, теория реакторов. Агранович был единственным, кто занимался теорией твердого тела.
...Александр Александрович Лукьянов попал к Орлову. Тот тоже был в теоротделе, но не сидел в тупике, поскольку был уже на виду у начальства. Александр Ильич Лейпунский наметил его себе в сменщики. Когда Лейпунского не стало, то некоторое время Виктор Владимирович был научным руководителем Физико-энергетического института.
Я читал его работы. Красивейшие, надо сказать. Некий метод такой возмущения для расчета нейтронных полей, очень красиво сделанная теоретически работа, на высоком уровне. На сегодняшний день он один из лидеров прорыва в атомной энергетике, Виктор Владимирович. Сейчас решается, какие из быстрых реакторов будут определять всю энергетику страны. Это нужно решить до 2020 года. Одна линия фактически была предложена им. Ее подхватил Адамов. Они хотят построить реактор БРеСТ-300 и потом, может быть, БРеСТ-1000… БРеСТ — это сокращенно «быстрый реактор свинцовый теплоноситель». Другая линия — это БН-1000… 1200 будет, 1600, а сейчас 1200. То есть направление, которое задал Лейпунский, — реактор на быстрых нейтронах, только теплоносителем там является не жидкий свинец, а натрий. И вот нужно решить, какое из этих направлений победит. И Виктор Владимирович Орлов сейчас во главе одного из двух направлений.
Что бы там ни болтали про теоретиков, но с дисциплиной у нас было строго. Надо было успеть к восьми часам в главный корпус, мы сидели в главном корпусе. И обязательно номерок, который у тебя с дырочкой, повесить на гвоздик — твоя фамилия, номер твой, и ты должен был повесить. Если не успел, тебя переписывают… точнее, была женщина, которая записывала, кто опоздал. При выходе то же самое, но такой строгости уже не было — прежде всего не опоздать. Еще на входе стояли часовой и мощные гейгеровские счетчики.
Я попался один раз. Агранович уехал в отпуск, а перед этим сказал: «Юрий Васильевич, располагайтесь в моем кабинете, вы же делаете дипломную работу». Я сидел, курил на подоконнике, и когда пошел на выход, гейгеровские счетчики как загремят! Мне говорят: иди, мойся. На втором этаже были душевые, мужская и женская. Я тщательно вымылся, прохожу — опять гремят. Давай назад, еще мойся. Ничего не понимаю… Оказалось, что как раз тогда, когда я сидел на подоконнике, в этот день первая атомная в трубу активность выпустила. И это все облако село на территорию, на голову, на волосы, пока сидел. Это — осень 1957 года.
В «теоретическом тупике» очень хотелось вырасти в ученого. Публика, которая окружала, была одержима физикой, у каждого были интереснейшие задачи. Я приходил, особенно потом уже, когда на работу приняли, приходил с работы где-нибудь в полшестого: поужинаешь, покрутишься по дому и обратно в институт. И до полуночи, иногда до часу ночи сидишь на работе…
Рядом с главным потом построили другой корпус, поздно вечером огни горели всюду, очень много народа работало вечерами. Никто не подгонял, такая атмосфера была. И вообще, в Физико-энергетическом институте, благодаря тому, что планомерно отбирали из московских вузов людей с хорошей академической подготовкой, уровень был очень высокий, выше даже, чем в Москве. Не хочу никого обидеть, но, на мой взгляд, в Курчатовском институте уровень был ниже. В ФЭИ не надо все время показывать, что ты выдающийся ученый. В Москве это, может, необходимо. Они много тратились на всякую рекламу, а мы на то, чтобы искать истину.
Возглавлял теоротдел Лев Николаевич Усачев. Он потом получил Ленинскую премию за быстрые реакторы вместе с Лейпунским. Тоже теоретик, работавший примерно в том же направлении, что и Виктор Владимирович Орлов. Тоже расчеты нейтронного поля. Придумал свой новый метод, функцию ценности такую ввел. Его работы классическими стали. Такой человек — тугодум вроде, а делал очень многое, может, больше других. Я почему говорю «тугодум»? Потому что в отделе можно было по всем направлениям изучать книги. Усачев выступил с идеей изучать теорию групп, теорию симметрии и групповые подходы всякие. Книжка, которая вышла — труднейшая, сложная такая, математическая… И мы усаживались каждый день часа на два, поочередно решали задачи и обсуждали. Так вот, иногда бывало, что все поймут, а Усачев нет. «Нет, — говорит, — не понимаю». Мы на него чуть ли не с кулаками, хотя он наш начальник. А потом оказывалось, что он прав: не все так просто, не так все очевидно.
Всего в теоротделе работало где-то около тридцати человек. В правой части у тупика сидели математики, весь математический отдел. Тогда его, когда я молодой пришел, возглавлял Гурий Иванович Марчук. Выдающуюся карьеру сделал: стал президентом Академии наук. Правда, у нас его чуть не загрызли, какая-то провинциальная борьба-возня, насылали на Гурия Ивановича все время какие-то комиссии. Он почувствовал, что надо уходить, и ушел в Новосибирск. А там его быстро заметили, он разгадал язык майя, какую-то разновидность его. Потом придумал компьютерную программу развития Сибири, в которой можно было считать, прогнозировать, просчитывать, о ней много говорили. Его заметили, сделали академиком Новосибирского отделения. А потом взяли в Москву, выбрали в президенты.
Характер у него замечательный, умница человек. Со всеми здоровался. Знал по имени-отчеству уборщицу, которая проходила убирать, остановится, это же все на наших глазах, поговорит: как там ваш внук, как дочка? Думаю, это тоже сыграло большую роль в его административной карьере. Там же важно уметь быть контактным, уметь находить общий язык с людьми, располагать к себе. Его спросили как-то, почему он всегда первым здоровается. А он в ответ: умный человек должен здороваться первым. Это я запомнил. И правильно, это разумно. Некоторые придут, дуются или ждут, когда с ними первыми раскланяются. А будущий президент Академии наук здоровался первым.
Так вот. Когда Усачев предложил изучать книгу, посвященную теории симметрии — а она работает и в ядерной физике, и в теории ядра, и особенно в твердом теле, — то участвовали все — и те, кто занимался твердым телом, и те, кто плазмой, ядерщики, все изучали эту книгу — год, наверное, может, чуть меньше, работали сообща. Потом Марчуку поручили вести политинформации и для математиков, и для физиков. Но он пошел по непроверенному пути. Не стал читать лекции про то, что материя первична, сознание вторично. А взял книгу «Теория информации», переведенную в издательстве «Мир». И мы с большим интересом ее изучали, многое для себя открыли. Кончилось тем, что Турчин, когда его привлекли читать лекции по статфизике в Обнинском институте атомной энергетики, прочел там курс статфизики на основе теории информации.
Вот такая синергия, такой набор ярких личностей. У нас среди них были свои корифеи, и в первую очередь — Турчин Валентин Федорович. Потом он стал диссидентом, прильнул к Сахарову, тоже потом ушел из ФЭИ в Москву, Келдыш его взял. Потому что Турчин придумал новый язык машины, метаязык, который не просто там что-то делал. А он мог давать заключения почти человеческие. Вот у тебя набор таких зависимостей, а ты можешь сказать посредством метаязыка, что их связывает. И это тоже стало известно, Келдыш его взял к себе.
Но потом Валентина Федоровича все-таки убрали, поскольку за Сахаровым смотрели строго, а он все время с Сахаровым письма подписывал. Келдыша чуть ли не на Политбюро вызывали… И Турчин был вынужден уйти. А потом ему просто сказали: выбирай, уезжай из страны либо во Францию, либо в Америку, на выбор. Он выбрал Америку, работал в Нью-Йоркском университете. Выпустил книгу, в том числе и философскую. Очень интересный человек.
Здесь он написал книгу про рассеяние медленных нейтронов — там и физика, и математика, и методы изучения. Некоторые отзывы, в том числе из-за границы, я читал. Не очень она была воспринята, с некоторым скептицизмом отнеслись: мол, она ни теоретикам, ни экспериментаторам — где-то посередине. Экспериментаторам непонятна, слишком сложна, для теоретиков — слишком новые методы.
Другим бесспорным лидером был Валерий Алексеевич Павлинчук. Он не успел даже кандидатскую защитить. Но авторитет у него был потрясающий. Он был действительно лидером. Умел контактировать не хуже Гурия Ивановича, а это высший пилотаж. Через Павлинчука мы наладили тесные неформальные связи с Троицком, Дубной, Черноголовкой. Он был главным организатором знаменитых КВНовских матчей с Дубной. Хотя не он сочинял там всякие скетчи, это, скорее, Турчин, но организатором был Павлинчук.
И он же нам идею подбросил: создать сборник «Физики шутят». Это его была идея. И я, и он, мы оба занимались собирательством, бегали к академикам, просили, чтобы они записали свои высказывания, анекдоты, хотя, по правде, шутки у всех получались дерьмовые, ни одна из них не вошла… Мы к Ландау ездили в больницу, он лежал больной. Думали, что кто-кто, а Ландау нам поможет, он же считался великим юмористом. Приехали, но… В общем, это было печальное зрелище. Жена его Кора сидела с нами, красивая женщина, но очень усталая. Кончилось тем, что мы развлекали его сами: читали собственные выдержки, а сам Ландау ничем не мог нас порадовать…
Редакция издательства «Мир» взялась выпустить «Физики шутят». Там консультантом подрабатывал такой Яков Абрамович… Забыл фамилию… Он нам в МИФИ читал квантовую механику… Забыл. Читал безобразно, надо сказать, скомканно. Зато был выдающимся знатоком книг. И очень здорово нам помог: написал в Израиль, оттуда прислали подшивку журналов «Шутливая физика». Осталось только перевести. Главное, как сказали в редакции, чтобы политики никакой не было и никакого секса. Чтобы только физика, химия, юмор. И это позволило нам выпустить не только «Физики шутят», но и резко усилиться в «Физики продолжают шутить».
Оба издания через непродолжительное время были разгромлены партийными органами — поскольку Турчин присутствовал в сборниках как соавтор, составитель и переводчик, а он уже получил известность как диссидент. Разгромили, собственно, редакцию «Мира», нас только по касательной задело.
Забавно, что организационная активность Павлинчука долгое время прикрывалась тем, что он был парторгом. Даже, по-моему, рассматривался вопрос, чтобы сделать его то ли третьим, то ли четвертым секретарем партии. Именно при нем был отлажен формат вечеров в Доме ученых: какая-нибудь лекция, выступление, потом концерт или фильм. Народ валил валом. Причем выступления часто были на грани, а то и за… Приглашали Снегова Алексея Владимировича с лекцией о ГУЛАГе и сталинских репрессиях, Петра Якира, популярных бардов, поэтов. В результате члены совета Дома ученых регулярно получали выговоры за допущенные промахи в идеологическом воспитании.
Однажды приехал сам Жуков. Он уже был в глубокой опале. Это было незабываемое выступление. Мне сейчас восемьдесят лет исполнилось, но я себя стариком не считаю. А раньше казалось, что шестьдесят лет — это глубокая старость. Георгию Константиновичу тогда было под семьдесят, и он поразил всех нас удивительной ясностью ума. Он помнил фамилии, звания всех командиров вплоть до ротных. Вот что значит военачальник. Говорил без бумажки, просто и ясно. Партком ему после выступления устроил посиделки в узком кругу, и Жуков под коньячок в подробностях рассказал, как ему поручили арестовать Берию. Но это отдельная тема.
Я тогда отличился тем, что в ФИАНе, куда ездил чуть ли не каждую неделю — просто по специальности, по научным интересам, — так вот, в ФИАНе знакомые ребята затеяли просмотры фильмов. Какой-то мужик возил им фильмы из какого-то фонда, потом выяснилось, что это фонд ЦК партии, на Старой площади здание было… Возил фильмы, но показывать было негде. И я предложил: давайте к нам, в Дом ученых, у нас есть зал, нормально. И это прокатило, пошло, мы привезли массу фильмов, не допущенных во всесоюзный кинопрокат, мировые шедевры: Хичкок, Феллини, Бертолуччи… Даже Лейпунский пришел смотреть «На последнем берегу». Потрясающий фильм. Люди из Москвы приезжали, из того же ФИАНа. Но «Сладкая жизнь» у нас почему-то не прокатила, что-то не срослось, и мы крутили ее в Черноголовке, в Физтехе…
Потом Марчук вместе со своим коллективом математиков переехал в маткорпус, а мы на освободившуюся площадь поставили теннисный стол и в перерывах резались в пинг-понг. Это нам, кстати, тоже потом в вину поставили. Что это за работа такая, говорили в горкоме, на которой можно в теннис играть? Но пинг-понг ладно, мелочь. Главное, что Павлинчук увлекся к тому времени самиздатом. Я благодарен судьбе за то, что прочитал буквально массу самиздата через него. Тогда и Солженицын был в самиздате, «В круге первом», например, напечатанный на папиросной бумаге.
И все бы ничего, если бы не Владимир Моисеевич Агранович, мой непосредственный начальник. Он очень хотел возглавить теоротдел. Так по природе устроен человек. А Усачева поставить в неловкое положение было легко. Я же говорил, что он выглядел иногда тугодумом. В своем деле, в своей науке он как леопард, «стартовая скорость как у гепарда», как сказано в одной книжке… Но все, что не входило в сферу его научных интересов, переваривалось с трудом. Никому особо не мешал, но и не помогал. Такая обстановка нарастала и нарастала, люди видели, что есть недостатки у Усачева, огрехи всякие…
Кончилось тем, что Усачева заставили написать бумагу в обком о том, что да, признаю, имело место хождение самиздатовской литературы. Тут же организовали партийную комиссию. Там несколько ходов было. Павлинчука исключили из партии, а он был секретарем парторганизации теоротдела. Это автоматом означало, что он должен покинуть территорию ФЭИ. Он покинул. А работу где искать? Попробуйте с такой репутацией. Подрабатывал переводами, но это тоже отдельный разговор.
У Павлинчука был хронический нефрит. Я с ним много раз отдыхал в Крыму. Он был больной человек. Водку ему можно было пить, а вино нельзя. Иногда он вставал опухший весь такой, на глазах приходил в себя. Вот я в энциклопедии посмотрел: хронический нефрит. Протянуть можно двадцать лет, не более. То есть это неизбежно. И у него подходил срок. А тут он переволновался и… Короче говоря, почки перестали чистить кровь. Его положили в больницу в Москву, подключали к очистителю крови. Но тогда это был такой дефицит. Это нужно было прямо все время жить в Москве, все время, наверное, платить деньги. То есть, он был обречен. И в тридцать один год Валерий Алексеевич умер.
Сейчас уже все вспоминают, что ерунда это, конечно, была. Ломали копья, судьбы, людей в могилу загоняли — ради чего? Хотели же одного — откровенности, правды, бросить этот консерватизм, строить нормальную страну. Но на дворе был 68-й год. Чехословакия. Все уже было решено за нас и без нас.
Местные партийные кадры тоже, конечно, старались изо всех сил. Обнинску в этом смысле повезло с перебором. Долгое время первым секретарем горкома был Иван Васильевич Новиков. Ему, говорят, даже льстило, когда за глаза его величали «Грозным». Любил человек лютовать, считал своим долгом.
Был такой случай. Один научный работник потерял партбилет. Дело, вроде, житейское, но «Грозный» так орал на бедолагу, словно тот диверсию совершил — грозился и с работы выкинуть и чуть ли не вон пешком из города. Несчастный вернулся домой, слег и тихонько помер, совсем как чеховский чиновник. Вдова после кончины супруга затеяла уборку и нашла за книжной полкой провалившийся партбилет. Как говорится: finita la commedia.
Дочка Ивана Васильевича сошла под старость с ума, ходила по городу в невообразимых лохмотьях, рылась в мусорках. Знающие люди говорили: шизофрения. Наследственная болезнь.
Ну так вот. Павлинчука хоронили всем городом, он был в Обнинске заметной и, главное, любимой фигурой. Потом всем досталось на орехи: кому выговор, кому строгий… А теоротдел разогнали. Аграновича решили убрать, просто предложили исчезнуть. И он ушел в Троицк. Нет, придраться к нему было невозможно, ничего такого не вменялось в вину. Пытались найти, якобы он читал самиздат Павлинчука, — ничего не получилось, не было никаких доказательств. Он понял, что его съедят, и ушел начальником отдела в Институт спектроскопии Академии наук. Есть такой в Троицке институт. Поскольку научный авторитет у него был очень весомый, ему там дали две квартиры двухкомнатные, разрешили пробить стену. Два туалета, две ванные в одной квартире. По тем временам круто. Он и меня звал, но я отказался.
Потом было такое направление — Стаханов Игорь Павлович, удивительный человек, интеллигент высшей пробы, и человек высшей пробы тоже. Он занимался фактически плазмой. Но плазмой такой, низкотемпературной. Это была его идея — преобразовать ядерную энергию, атомную энергию в электрическую, прямое преобразование. Никто этим не занимался, только он. Его тоже освободили. И он тоже отъехал в Троицк, но в ИЗМИРАН, институт земного магнетизма.
Короче, нас разогнали, лишили лаборатории и как группу сотрудников бросили к Владимиру Александровичу Малых. Корифей, один из великих и легендарных. У него было самое большое подразделение — тысяча двести человек. Лауреат Ленинской премии за создание первого ТВЭЛа, тепловыделяющего элемента.
Поскольку Павлинчук был мой друг, кстати, самый лучший друг по жизни, то лет десять меня никуда не выпускали и зажимали. Да, наверное, лет десять прошло — потом Казачковский вдруг посчитал, что мы заслуживаем лаборатории. Называлось это «теоретическая радиационная физика твердого тела». И меня назначили руководителем группы.
Более того, он взял и после смерти Усачева поставил меня во главе теоротдела. Несколько лет я его возглавлял. Ну, он уже разваленный был. Я просто приволок с собой лабораторию, в которой занимался твердым телом. А остальные были чистые ядерщики.
Я, как только нас разогнали, занялся влиянием облучения на материалы. В то время появилось такое явление, которое оказалось грозным. Оно и сейчас грозное. Это распухание стали. В нейтронном потоке стали возникают кристаллы пустоты, ограненные пустоты. И материал разбухает. Это чревато всяческими последствиями во всех реакторах. Прежде всего для быстрых реакторов. Для термоядерных тоже. Мы сформулировали уравнение для этих процессов. Физика оказалась удивительно сложной, интересной и необычной, красивой, но и очень сложной.
При этом я был и долгое время продолжал оставаться беспартийным. А традиция была такая: каждую неделю собиралось партсобрание и решались животрепещущие вопросы отдела, самые разные. И я, как начальник отдела, должен быть в курсе всего, решения помогать принимать и так далее. И я оказался в дурацком положении. Заседаю вместе с партийцами, решаю вопросы, а сам беспартийный. Мне начали уже говорить с разных сторон, что это нехорошо. И я вступил в партию.
После этого прошло, наверное, года два, и меня стали пускать за границу.
Из того теоротдела, в который я поступал, остались единицы. Теперь я чуть ли не самый старый. Все остальные либо умерли, либо поразъехались кто куда. Вот Агранович… Он из Троицка через какое-то время в Америку уехал, работал в Техасском университете. Писал обзоры какие-то, давал предложения разным авторам, публиковал обзоры как книги, успешно процветал. Сюда изредка наезжал. Не знаю, оставляли за ним должность или нет. А потом вроде бы слух пошел, что он возвращается. Точно не знаю.
Напоследок хочу сказать следующее. Из всех авторитетов, о которых я рассказывал, самым главным для всех нас был Александр Ильич Лейпунский. Для меня в особенности, потому что докторскую свою диссертацию я защищал в Киеве, причем одним из членов ученого совета была Приходько Антонина Федоровна, супруга Лейпунского. Это была удивительная семья: два академика Академии наук Украины.
Хотя, конечно, Лейпунский заслуживал большего.
Александр Ильич был великим ученым. Я наблюдал за ним, поскольку он приглашал нас на семинары. Потрясающе многогранная личность. Приходилось бывать на семинарах Капицы и Ландау, так что нам было с чем сравнивать… Так вот, на семинарах Лейпунского было, что называется, видно невооруженным глазом, что это ученый такого же калибра, того же ранга. По сути дела, ему надо было становиться директором. Но почему-то не захотел Александр Ильич. Не знаю почему."
***
О Юрии Васильевиче Конобееве https://proza.ru/2025/04/16/803
"Осенью 1964 года, когда мы только начали учиться на первом курсе Обнинского филиала МИФИ, к нам в группу после занятий пришли два молодых физика-теоретика из ФЭИ – Юрий Васильевич Конобеев (30 лет) и Валерий Алексеевич Павлинчук (27 лет), кстати, оба львы по гороскопу. Такие встречи с первокурсниками проводились по инициативе директора филиала профессора Владимира Николаевича Глазанова с целью ознакомить нас в неформальной, спокойной обстановке с историей и традициями Обнинска, основными задачами НИИ, клубом Учёных и другими объектами культуры, перспективами развития филиала с акцентом на образ славного МФТИ. Два блестящих представителя обнинской научной элиты произвели на нас неизгладимое впечатление своим редкостным обаянием, эрудицией, оригинальным юмором. Они детально ответили на все наши вопросы. Мы ушли с этой встречи вдохновлёнными на подвиги в нелёгком студенческом труде. И сейчас, когда с той счастливой поры минуло 60 лет, я помню многие детали нашего общения, перед моим взором стоят два стройных мОлодца-интеллигента с умнейшими, притягательными глазами.
Ещё до того, как Юрий Васильевич начал читать нам на третьем курсе лекции по теоретической физике, мы были наслышаны о его замечательных преподавательских способностях от студентов старших курсов. Действительно, читал он нам квантовую механику великолепно – понятно, доходчиво, логично, иногда (для разрядки) с уникальными шутками. Даже на фоне когорты выдающихся лекторов тех лет (Ю.И. Лихачёва, И. П. Стаханова, А.С. Степанова, В. М. Аграновича и др.) он выделялся каким-то особым шармом. И сразу влюблял в себя всех студентов без исключения. Хотя он был строгим экзаменатором, но принимал экзамены в спокойной, доброжелательной манере. И практически никто не держал на него обиды, даже если получал неуд. Более того, когда стало известно, что филиал закрывают (чего на самом деле не случилось) и успевающих студентов переведут в МИФИ, он на последней (как тогда представлялось) сессии в филиале, проявлял сознательную мягкотелость и ставил двойку в исключительном случае.
К непосредственному общению с Юрием Васильевичем я реально перешёл, когда решил уйти с преддипломной практики в филиале ФХИ*** и попросил зам. директора по учебной работе Нину Николаевну Кузнецову направить меня к нему для выполнения дипломной работы.
Юрий Васильевич предложил мне тему, связанную с миграцией энергии в молекулярных кристаллах с учётом отражения от их границ. Я пришёл к нему в небольшой кабинет (в так называемом теоретическом тупике), который он занимал тогда, насколько я помню, с А.А. Лукьяновым. Юрий Васильевич дал мне две диссертации (свою кандидатскую и докторскую Аграновича), ряд оттисков статей по данной проблеме. Я не поехал летом в стройотряд, опасаясь, что не смогу за оставшееся до защиты диплома время полностью разобраться в ранее незнакомой мне теме. И всё лето посвятил научной работе. Причём работал я дома, изредка наведываясь к Юрию Васильевичу для консультаций и информации о получаемых мной результатах.
Мне сильно повезло – удалось сформулировать интегро-дифференциальное уравнение переноса излучения с учётом зеркального отражения от границ кристалла любой степени кратности. Более того, получилось просуммировать бесконечный ряд по порядкам отражений. Юрий Васильевич был очень доволен. Сказал, что дипломная работа выполнена. И поставил мне новую задачу из области диффузии атомов и ионов в конденсированных средах. И предложил защитить дипломную работу раньше намеченного срока, о чём он собирался договориться с руководством филиала. Более того, Юрий Васильевич предложил мне пойти к нему на работу. Однако этим планам не суждено было сбыться.
На ту единицу, которую он планировал под меня, взяли сына В.И.Субботина. Вопрос решался на уровне Малых. Тогда Конобеев порекомендовал меня Вадиму Андреевичу Парфёнову, который пытался решить вопрос с моим устройством в только что созданную лабораторию 96. Но вмешались события, связанные с моей комсомольской деятельностью – я выступил на городской отчётно-выборной комсомольской конференции с критикой деятельности секретарей ГК ВЛКСМ, на что негативно отреагировал первый секретарь ГК КПСС И. В. Новиков.
В результате на очередном заседании комиссии по распределению меня вычеркнули из списков выпускников, направляемых в ФЭИ, и предложили работу в Омском моторостроительном заводе. Краткая информация о моём критическом выступлении была опубликована в газете «Вперёд». Во время последовавшей затем нашей встречи Юрий Васильевич сказал: «Бросьте Вы все эти комсомольские игры! Уверяю Вас, в науке Вы найдёте достаточно эмоций и увлекательных сюжетов!» Также он подтвердил мне, что В.А. Парфёнов прилагает значительные усилия, чтобы нормализовать обстановку вокруг меня и пробить мне вакансию, а Юрий Васильевич этому по мере возможностей пытается содействовать. Во многом благодаря их помощи я был принят на работу в лабораторию В.А. Парфёнова.
Весной 1975 года Юрий Васильевич позвонил мне и попросил прогуляться с ним по вечернему Обнинску. Во время данного моциона он расспрашивал меня о перспективах продолжения работы у Парфёнова, так как до него дошли слухи о непростом характере Вадима Андреевича и конфликтах с некоторыми сотрудниками лаборатории, которые вынуждены были перейти в другие подразделения ФЭИ. Об одном таком конфликте даже появилась большая статья в «Комсомольской правде». Юрий Васильевич предложил мне перейти к нему в лабораторию на вакантную единицу. Я искренне, сердечно поблагодарил его за столь лестное предложение и очень расстроился, так как в тех обстоятельствах, не смотря на сильнейшее желание работать у Конобеева, позволить себе этого не мог.
Главное даже не в том, что я был аспирантом Парфёнова и лично у меня с ним складывались тогда хорошие отношения, и он постоянно демонстрировал мне свою поддержку. Главное, что Вадим Андреевич, возглавив вновь созданный отдел, фактически уже решил животрепещущий вопрос с предоставлением нашей семье с двумя маленькими детьми двухкомнатной квартиры в «старом» районе на проспекте Ленина. Если я сейчас уйду из лаборатории, решение моего квартирного вопроса затянется на неизвестное время. Юрий Васильевич понял эту ситуацию и согласился с моими доводами. (Забегая на несколько лет вперёд, отмечу, что когда конфликт в отделе В. А. Парфёнова достиг апогея, Конобеева пытались привлечь к его анализу. Юрий Васильевич провёл несколько бесед с сотрудниками лаб. 96, стремясь изнутри понять истоки и причины столь долговременного и бурного конфликта, но не стал формулировать своей официальной позиции.)
Конобеев был истинным патриотом ФЭИ. В 1968 году, после дела Павлинчука, когда вынуждены были уехать из Обнинска и перейти в другие НИИ В.М.Агранович, И.П. Стаханов, В. З. Нозик, ему тоже предлагали уйти, причём на довольно выгодных условиях, но Юрий Васильевич остался в ФЭИ, хотя теоретический отдел был ликвидирован.
***
В 1989 году первый ректор ИАТЭ Юрий Алексеевич Казанский предложил мне перейти в этот вуз на вновь введённую должность освобождённого секретаря парткома. Я сильно колебался, какой сделать выбор. Тем более, что был один заранее непредсказуемый нюанс: секретарём парткома можно стать только после тайного голосования всей партийной организации, и никто не может гарантировать нужный результат. Естественно, мне очень не хотелось, пройдя все предварительные ступени, получить «отлуп» от коммунистов ИАТЭ. Это позор на весь город.
С учётом указанных обстоятельств, я предпринял ряд доверительных консультаций с коллегами и друзьями в ФЭИ, ИАТЭ и некоторых других НИИ. Несомненно, для меня были важны советы многих, но мнение Конобеева особенно ценно. А он считал, что можно дать согласие на год работы секретарём, и если не будет нормально складываться ситуация, перейти полностью на преподавательскую работу или, в крайнем случае, вернуться в ФЭИ. И я согласился с рекомендацией Юрия Васильевича.
А вскоре произошло следующее событие. В то время был апофеоз, всплеск «народной» демократии. В Обнинске организовался «Народный фронт». Устраивались диспуты, собрания. Одним из центров стал студенческий клуб ИАТЭ, примыкающий к зданию общежития института на проспекте Ленина, 69. На одном из бурных заседаний, инициированных «Народным фронтом», в дискуссии принял участие сын Конобеева Александр, в то время аспирант нашего вуза. Он выступил с исключительно жёсткой речью, в которой критиковал положение в Советском Союзе и других странах соцлагеря. В частности, он обрушился с обвинениями на Фиделя Кастро, обозвал его диктатором.
Через пару дней в калужской газете появилась статья, где ставился вопрос о неудовлетворительной деятельности ректората, парткома, комитета комсомола и кафедр общественных наук ИАТЭ по воспитательной работе с аспирантами. Многие ортодоксальные коммунисты требовали отчислить Александра Конобеева из аспирантуры. Пришлось рассмотреть это дело на экстренном заседании парткома. Я решил предварительно переговорить с Юрием Васильевичем, с тем, чтобы он провёл соответствующую работу с сыном и объяснил ему, чем тот рискует, допуская столь экстремистские высказывания на публике. Конобееву удалось утихомирить сына. На заседании парткома некоторые члены (зам по идеологии, он же заведующий кафедрой научного коммунизма, а также предыдущий секретарь парткома) рьяно настаивали на отчислении Александра Конобеева (буквально через год-два эти деятели, выйдя из КПСС, стали лидерами новых, так называемых демократических порядков в Обнинске).
Но большинство членов парткома, в частности, Г.Г. Здоровцева заняли взвешенную позицию и рекомендовали ограничиться строгим выговором и воспитательными беседами с Александром. В результате удалось спустить эту историю с сыном Конобеева «на тормозах».
