![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"..Ну вот, наконец то и до меня дошла очередь ехать ликвидатором аварии на ЧАЭС – её тогда так скромно называли. Это потом она, вместе с Приаральем, по праву стала одной из двух зон экологических катастроф на территории бывшего СССР. Что интересно ехал я как раз из одной такой зоны – Нукуса – столицы приаральской автономной республики Каракалпакия, где служил научным сотрудником военнохимического научного полигона, в другую.
https://proza.ru/avtor/avv55&book=1#1
Чернобыльские команды у нас в части формировали еще во второй половине 1986 года, почти сразу после аварии. Я хотел ехать чуть ли в первых рядах – был ещё молодой, любопытный, тестостерон в крови кипел. Был и профессиональный интерес. Но очередь моя подошла только к июню 1987 года, так как надо было построить, описать и проверить свою матмодель и сдать это дело не только в виде очередного научного отчёта, но и в виде раздела инструкции по испытаниям химического оружия. В Нукусе я занимался вопросами математического моделирования в интересах разработки, испытаний и защиты от реального боевого химического оружия, поэтому приходилось видеть, как оно реально на поляне работает. А тут предоставлялась возможность посмотреть на то, что такое радионуклиды, как реально работает радиация, как ликвидируют радиоактивное заражение и вообще, как живут и что делают люди, которые этим занимаются. Узнать я мог, хотел и был должен очень много, так как ехал работать инженером на ВЦ Чернобыльской полевой базы военного института, располагавшегося в городке Ирпень под Киевом. Сам ВЦ, оснащённый большими ЭВМ серии ЕС, находился, как потом оказалось, в коридоре между третьим и взорвавшимся четвёртым блоками ЧАЭС.
Прилетев в Киев и добравшись на автобусе до Ирпеня наша Нукусская команда, в составе около дюжины человек, пошла представляться руководству института. Там были окончательно определены места нашей службы в ближайшие 3 месяца, т.е. нас распределили по отделам полевой базы. Тут же выдали необходимые для проезда в Зону (именно так, с большой буквы) документы и полевую форму одежды. Свою «гражданку» мы сдали в местную каптёрку на хранение до конца командировки, чтобы потом в чистом ехать домой.
Вечером, как полагается, отметили своё прибытие в институт, а заодно и убытие в Чернобыль, которое должно было состояться уже утром следующего дня. Пили и закусывали со «старослужащими», которых мы меняли в отделах полевой базы. Это были офицеры нашего полигона, приехавшие на ликвидацию три месяца назад и собиравшиеся уже завтра улетать в Нукус. Это был уже третий повод, и они тоже по этому случаю добросовестно проставились. Убывающие на родину друзья в цветах и красках рассказывали про ЧАЭС, про Припять и Чернобыль, про радиационную обстановку, про тамошнее руководство, про специфику работы и про Лодочную станцию, где собственно полевая база и располагалась. Первые пару часов было интересно, потом уже не помню…
Утром, с трудом продрав глаза и подняв голову после вчерашнего, пошли к автобусу, который должен был отвезти нас в Чернобыль. Ехать недалеко – всего 120 километров, но через 85-90 километров, в районе Ораное нас ожидал КПП перед въездом в Зону. Там у нас проверили документы, осмотрели наши вещи на наличие алкоголя и другого, недозволенного к провозу в Зону, и мы поехали дальше. Алкоголь, кстати, в Зону провозить запрещали, хотя до сих пор ходят байки, что туда декалитрами везли спирт и чуть ли не насильно вливали в ликвидаторов. Надо признать, что выпить в Чернобыле было чего, но вот как оно там появлялось я узнал позже, уже работая ликвидатором. Может быть ещё расскажу.
По прибытию в Чернобыль на Лодочную станцию нас познакомили с руководством полевой базы, с начальниками отделов, раздали «слепые» дозиметры (прямопоказывающие уже с конца 1986 года никому не давали) и показали кровати в помещениях Лодочной станции. Я, как и ожидалось, был определён в научно-вычислительный отдел. Моим начальником отдела оказался майор Сергей Урывин (по жизни СНС 27 НИИ МО СССР). Он сказал, что наш отдел, состоящий из трёх человек, живёт не на Лодочной, а в Акушерско-Гинекологическом отделении Чернобыльской ЦРБ, куда мы пойдём после обеда. Так я в первый раз услышал про Гинекологию.
Пообедав с Сергеем в пищеблоке Чернобыля, пошли сначала в лабораторию санчасти, где я должен был сдать ряд анализов. Потом мы эти анализы каждые две недели сдавали, но про результаты нам никто ничего не говорил, хотя, как я понимаю, эти данные легли в основу не одной докторской и кандидатской диссертации, не один медицинский научный отчет был написан, а может быть кто-то и академиком стал.
По улице от Лодочной до Гинекологии идти было далеко, поэтому все, для радикального сокращения пути, ходили туда-сюда по тропе вдоль реки Припять, ну и мы так же пошли. С правой стороны тропы текла вполне себе крупная река, слева брошенные частные дома. Стоял июнь, всё уже распустилось, а многое ещё цвело, очень красиво было кругом. Но запустение во дворах домов, заросли вместо ухоженных садов и огородов, кое-где выбитые стёкла окон и вырванные с корнем из косяков двери портили эту красоту и даже создавали несколько мрачноватое настроение. По ходу в Гинекологию Сергей мне рассказал, что именно тут, в домах частного сектора, нами добываются свечи и цветы, которые очень нужны по вечерам нашему отделу. Зачем они нужны я узнал уже в тот же вечер.
Гинекология представляла из себя длинное одноэтажное здание со входом в его середине. Левое крыло здания, где ранее располагались кабинеты начальника отделения, старшей медсестры, ординаторская, пост дежурной сестры, реанимация и палаты интенсивной терапии, занимала одна из лабораторий Курчатовского института, а в правом крыле с обычными палатами, туалетом, душевыми и столовой располагался наш отдел и только комната Сергея Урывина была в палате интенсивной терапии, последней комнате левого крыла здания. С курчатовцами мы почти не общались, так как они приходили в Гинекологию работать днём, а мы тут только спали ночью. Не совсем «только» и не всегда «спали», но всё-таки.
Расположившись в указанной палате на отведённой мне койке, выслушал ЦУ (ценные указания) и ЕБЦУ (ещё более ценные указания) от начальника отдела о решаемых отделом задачах и методах их решения, о ситуации и порядках на полевой базе, об организации несения службы дежурными по полевой базе и т.п. Было что ему рассказать.
Получалось, что наш отдел собирал всю и всяческую информацию от подразделений полевой базы и ряда других организаций, работающих в Зоне, вводил её в «нашу» ЕС ЭВМ на ВЦ, а по запросу руководства полевой базы, института или даже штаба по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС (начальства, выше этого в Зоне не было) предоставлял эту информацию в объёме и в виде, необходимом им для оценки ситуации и принятия соответствующих решений. Наша информация отправлялась также в разные институты СССР, которые занимались вопросами радиационной безопасности. Вторая ЕС ЭВМ использовалась самой ЧАЭС для решения задач управления станцией и работали на ней её гражданские сотрудники, проживавшие в городе Славутич.
Наша информация носила гриф «Совершенно секретно», хранилась на выделенных дисках, которые не могли быть вынуты из опечатанных дисководов без согласования с начальником нашего отдела или кого-либо выше, а непосредственно занимался этим специальный секретчик. Таким секретчиком, как оказалось, я и был назначен еще в Ирпени, но по какой-то причине мне об этом сообщили только здесь, в Чернобыле. То-то я удивлялся, когда ехал в Зону из Ирпеня, что на моём пропуске, в отличие от пропусков моих сослуживцев, стояла целая куча всяких значков, обозначающих разрешение на проход практически на все объекты ЧАЭС, Чернобыля и Припяти. На пропусках моих товарищей таких значков было не больше 3-4 штук.
Всё, рассказываемое Сергеем Урывиным, было интересно, кроме того, что придётся работать на ЕС ЭВМ. Не любил я большие машины, уже и большинство команд по управлению ими забыл. Я и в академии диплом писал на персональных ЭВМ (если «Электроника Т3-29» можно так назвать), и в Нукусе матмодели на японских персоналках отрабатывал. Но ничего, придётся вспоминать и вспоминать уже завтра, т.к. завтра мой первый выезд на станцию.
А пока суть да дело, приблизился вечер, приехал со станции Сергей Чигирь – высокий приятный и толковый такой майор оказался - «пиджак» из выпускников Бауманки. Постоянным местом его службы был ВЦ академии Бронетанковых войск. Теперь отдел собрался в полном составе и мы пошли ужинать в тот же пищеблок, где и обедали. По окончании ужина Урывин сказал нам набрать побольше хлеба, сыра и овощей, которые давали сегодня. Возвращаясь в Гинекологию Урывин просил нас с Чигирём набрать цветов, а сам с собранной нами едой поспешил в Гинекологию накрывать поляну. Было время пионов, и мы с Сергеем набрали их два больших букета, цветы отборные, крупные, разных цветов и с обильной зеленью – красивые букеты получились. Собирая цветы, Сергей мне рассказал, что сегодня у нас намечается небольшая сходка избранных ликвидаторов, будут среди них и женщины, чем меня, естественно, заинтриговал. Почему про это мне не рассказал Урывин – не знаю, видимо хотел посмотреть на мою реакцию, но вот неожиданности у него не получилось, её испортил Чигирь.
Сбор, как обычно, организовывался в палате интенсивной терапии, т.е. в комнате начальника отдела. К нашему приходу там уже был установлен стол, накрытый белой и достаточно чистой простынёй, расставлены штук 7-8 стульев, в стекляшки-изоляторы от ЛЭП вставлены и зажжены свечи и подготовлены два вёдра с водой под наши букеты. Но главным было то, что на столе стояла открытая бутылка водки (на самом деле оказалось, что это разведённый спирт), нераспечатанная бутылка красного вина и две бутылочки Пепси-Колы. Пищеблоковская закуска была разложена в тарелки и выглядела очень привлекательно в свете свечей и в окружении цветов и бутылок. На кровати Урывина я увидел гитару.
К девяти часам стали подтягиваться гости. Первым пришёл полковник, доктор технических наук, начальник одного из отделов Семипалатинского полигона Аркадий Снегирёв (он просил называть его по имени). Со словами: «А вот и мой входной билет» поставил на стол бутылку спирта, но просил её сегодня при женщинах не открывать. Спирт в бутылку, по его словам, переливал из канистры с помощью воровского бензинового шланга его водитель и поэтому тот безбожно вонял одновременно и бензином, и резиной, а запах спирта, чуть пробивавшийся-таки через эту вонь, казался благоуханием. Аркадий ещё выдал нам банку с порошком югославской сухой фанты, сказав, что, разведя водой спирт и добавив на литр получившегося пойла горсть фанты, мы будем иметь вполне приличный напиток. Но он соврал. Сделав всё по его рецепту в одну из сходок, когда женщин не было, мы получили редкостную гадость, которая воняла теперь, кроме бензина, резины и спирта, ещё и фантой, от чего вонь становилась только хуже, а отрыжка, непременно возникающая после употребления этой жидкости внутрь, была и вовсе омерзительной. Но мы её выпили…
Минут через 10-15 после Аркадия пришли две приятные симпатичные женщины: яркая брюнетка Екатерина и неброская, но стильная даже к ликвидаторском прикиде, шатенка Галина. Катя была медсестрой, а Галя врачом той самой санчасти, где мы были после обеда. Санчасть, кроме сбора анализов, контролировала здоровье ликвидаторов и лечила их, если что. Кроме того они, собирали целую кучу объективных показателей здоровья ликвидаторов и тоже передавали их в соответствующие медицинские центры. Галя была сотрудником какого-то московского института, а Катя работала в медсанчасти уранового рудника в Чкаловске под Ленинабадом (Таджикистан, ныне Худжанд). Ещё через 5 минут подошла Алевтина, статная в теле блондинка, работавшая каким-то начальником в Чернобыльской прачечной, а по жизни она заведовала прачечной уранового рудника в Степногорске (Казахстан). Больше никого в этот вечер мы не ждали. Таким образом нас собралось в этот вечер семь человек. Бывало и больше, даже на много, до 12-15 человек, но сегодня получилась камерная такая компания.
Никаких «входных билетов» с женщин не требовалось, грех это и не по-гусарски, ведь среди ликвидаторов их было всего около 15%. Каждая женщина в Чернобыле ощущала себя если не королевной, то принцессой, а какой «входной билет» можно было требовать от королев и принцесс. Практически сразу, по объятиям и поцелуям при встрече, стало понятно, что Галя – это женщина Сергея Урывина, Аля – Аркадия, а Катя пока ничья. Но ведь и мы с Сергеем Чигирём были в этом понимании ничьи, т.е. выбор был за Катей, а нам с Чигирём надо будет с этим выбором что-то делать. Дело в том, что Урывин был в разводе, от Аркадия жена пока без развода, но уже давно уехала к родителям в Москву, а вот мы с Сергеем были и при жёнах, и при детях, которых оставлять не собирались.
У нас в Гинекологии до этой сходки бывала только Галя, вела она себя свободно, как хозяйка вместе с хозяином Сергеем Урывиным. Алю впервые пригласил к нам Аркадий и она с удивлённым восхищением воспринимала столь романтичную обстановку. По её словам, такого она в Чернобыли не только не видела, но и подумать не могла, что в Зоне так здорово может быть, тем более в таком интересном для женщин месте, как Гинекологи. Катя была более сдержана, быть может потому, что от Гали уже про Гинекологию слышала, а может такой она была по жизни.
Познакомившись и выпив по первой, Урывин взял гитару. Пел он, по его словам, по большей части свои песни, которые написал тут, в Зоне. По его мнению, Зона – это как волшебная страна с Изумрудным городом, а он как собачка Тотошка, которая, попав туда, вдруг тоже научилась говорить. Сергей никогда раньше не писал песен, а тут вдруг что-то случилось и из него полились стихи, которые сами по себе ложились на им же сочинённую музыку. Он не врал, я в Зоне тоже написал несколько стихов. Да и не мы одни этим страдали, как оказалось, ликвидаторы насочиняли много стихов и песен – создав своеобразный чернобыльский фольклор. Он сейчас не так известен, как афганский или чеченский, но он есть.
Так, за разговорами, песнями и тостами подошла полночь, пора было расходиться, ведь завтра с утра на работу. Урывин пошёл провожать Галю, Серёгин Алю, а я Катю. Как-то так случилось, что, болтая я рассказал, что я вырос в Таджикистане, в Душанбе, а она выросла в Ленинабаде, но четыре года училась в душанбинском медучилище – т.е. мы оказались земляками. У неё отец таджик, а мать русская – таких много было в больших городах Таджикистана и меня это не удивило. Ей еще не было тридцати, но она уже ушла от мужа и являлась матерью одиночкой с двумя детьми. Для таджичек развод (тем более по инициативе жены) не типичен, но она ведь не типичная таджичка. Катя мне много чего про себя рассказала пока сидели в Гинекологии и шли к ней в общежитие. Под общежитие санчасти выделили два больших жилой дома на одной из главных улиц Чернобыля. Она с тремя медсёстрами жила в одном из этих домов в двухкомнатной квартире на втором этаже – по два человека в комнате.
Прощаясь, она сказала, что я ей очень понравился и что от такого мужа, как я она бы не ушла. В ответ я не придумал ничего лучше, чем обнять и поцеловать Катю, на что она довольно страстно ответила. Я понимал, что у Кати со мной ничего не получится, но выпитый спирт, романтичная обстановка в Гинекологии, тихая украинская ночь над Припятью, близость красивой женщины, которая явно к тебе не равнодушна, и мне на время снесло голову. Целовались мы долго и страстно, как подростки, но изысканно и с опытом, как взрослые люди. Казалось ещё чуть-чуть, и мы перейдём к следующему действию прямо тут на лестничной площадке, но что-то не позволило этого сделать ни мне ни ей и мы, оторвавшись друг от друга и отдышавшись, всё-таки разошлись.
Так занятно прошёл мой первый день в Чернобыле. Потом пошли напряженные двенадцати- и даже двадцатичетырёхчасовые рабочие дни с дежурствами на ВЦ, с поездками в город-призрак Припять, с радиационным обследованием помещений ЧАЭС, «рыжего» леса, техплощадки, промзоны и ОРУ, с хождением, по необходимости и из любопытства, под саркофаг, на крышу третьего и четвёртого блока, под трубу, в тоннели под четвёртым блоком, с сидением на совещаниях на Лодочной и в штабе ликвидации. Много ещё чего было и о чём стоит-таки рассказать, но не тут.
Посиделки в Гинекологии продолжались, но, как всё хорошее, они были не частыми – не чаще, чем раз в неделю. Катя там появлялась почти всегда и каждый раз мы с трудом удерживались от последнего шага. В очередную нашу встречу, когда Катя была особенно активна, я ей сказал, что она очень хороший человек, но я люблю свою жену и показал её фотографию, которую всегда носил с собой. После этого Катя как-то сникла, быстро попрощалась, просила её не провожать. Потом ни разу на сходках в Гинекологии Катя не появлялась.
Когда закончилась командировка Урывина, а это случилось в начале сентября, на его место 27 НИИ прислал подполковника Александра Веденеева. Тогда же уехал в Москву Сергей Чигирь и его заменил капитан Илья – сотрудник ВЦ ВАХЗ. Веденеев сам на гитаре не играл, петь не любил и стихи не сочинял. Тем не менее сходки в Гинекологии продолжались, но только мужские, без свечей, цветов и белых скатертей. Пили только водку, когда удавалось её достать или спирт, с которым было попроще. «Входной билет» Веденеев не отменил, гитара тоже сохранилась. Играл на ней и пел Илья, но всё больше блатные и бардовские песни, иногда исполнял что-то из чернобыльского фольклора не им написанное. Он тоже в Тотошки не вышел. Вот так закончился романтический период в Гинекологии.
В начале октября уехал в Нукус и я, пробыв 100 дней в командировке, из них 90 в Зоне. Уже после моего отъезда, где-то в ноябре-декабре 1987 года наш отдел перевели на Лодочную, поселив всех трёх человек в одну комнату, кого-то уплотнив. Там, естественно, сходок не было, ни со свечами, ни без свечей. Выпивать от случая к случаю, когда появлялся вечер, свободный от работы на ЧАЭС, мужики не бросили, но такой романтики, какая была в Гинекологии при Сергее Урывине больше не было никогда. Один раз я встретил его в Москве у нас в академическом ВЦ, когда учился в адъюнктуре ВАХЗ. Он женился-таки на Галине, продолжал петь чернобыльские песни, но признался, что нового сочинять не получается и что он хочет ещё раз поехать в Чернобыль – может опять пробьёт.
***
Вторая половина сентября 1987 года. В Чернобыле днём ещё достаточно тепло, но осень уже чувствуется, ночами и по утрам прохладно, выпадает обильная роса, идти от Гинекологии до Лодочной вдоль берега Припяти мокро и неуютно. Но идти надо, ежеутренний развод на работы никто не отменял, поэтому ходим по улице, хоть и дальше раза в полтора, зато сухо.
На сегодняшнем разводе ничего экстраординарного не ожидается. Как обычно кто-то поедет собирать образцы из «рыжего» леса и Припяти, кто-то займётся съёмкой уровней радиации в помещениях ЧАЭС и на прилегающих территориях, наш научно-вычислительный отдел засядет за терминалы и будет забивать поступающую информацию в ЕС ЭВМ, кто-то ещё чем-то займётся.
***
Я в Чернобыле уже почти три месяца, скоро командировка заканчивается и мне ехать домой, в Нукус. Много чего уже видел, много где был, много чего знаю такого, чего не знают мои сослуживцы, но ещё ни разу не был на крыше третьего-четвёртого блока, под знаменитой трубой и внутри саркофага. Побывать там и самому увидеть всё это мне было бы ну очень интересно, но нас, ИТ-шников, туда не брали, так как существовал специальный отдел, который занимался съёмкой и оценкой радиационной обстановки в помещениях ЧАЭС.
Однако на этом разводе что-то пошло не совсем стандартно. Начальник нашей полевой базы, после произнесения твёрдым командным голосом стандартных назначений, требований и напутствий, вдруг не на долго замолк и уже совсем другим, чуть даже просящим тоном сказал, что требуется доброволец для съёмки внутри саркофагом, желательно из нашего отдела. Доброволец понадобился в связи с тем, что на объект надо было идти обязательно сегодня и обязательно вдвоём, а из ранее назначенной пары офицеров один сильно простыл и его увезли в санчасть в Ирпень. Оставшийся здоровым мой хороший товарищ капитан Андрей Сафонов мог бы и один сходить, но требования техники безопасности надо выполнять, а они ходить по одному в такие места строго запрещали.
Начальник полевиков почему-то считал, что наш научно-вычислительный отдел самый незанятый, поэтому, в случае необходимости, именно из нас назначалась дополнительная рабсила для помощи другим отделам. В этом случае просто назначить кого-либо начальник не мог, так как надо было не просто съездить в Припять или походить с рентгенметром по помещениям третьего блока, а лезть внутрь саркофага, туда, где уровни радиации самые высокие, а радионуклидов, как шрапнели в перловой каше.
Наши начальники отдела, сначала майор Сергей Урывин, а потом сменивший его подполковник Александр Веденеев, постоянно противились отрыву сотрудников отдела от выполнения своих непосредственных обязанностей и противились обоснованно, так как зачастую нам приходилось сидеть на ВЦ ЧАЭС сутками, чтобы информационно обеспечить деятельность и самого института и множества других организаций, вплоть до главного штаба по ликвидации последствий аварии. Однако, их сопротивление, как правило, особой роли не играло, так как «Приказ командира – закон для подчинённого, а просьба командира круче приказа».
С другой стороны, в нашем отделе всегда находился доброволец в моём лице, который был всегда готов помочь другим отделам в их многотрудной полевой работе. Мне было очень интересно всё увидеть своими глазами. За счет таких добровольческих миссий я уже побывал в мёртвом городе Припяти и в нескольких не менее мёртвых сёлах и деревнях, облазил весь «рыжий» лес, был в тоннеле под четвёртым блоком, на техплощадке, в промзоне и на ОРУ и даже стоял на крышке атомного реактора третьего блока перед его запуском. А тут, под конец командировки, выпадал такой случай, о котором я мечтал всё время, пока работал ликвидатором. То любопытство и тот авантюризм, которые у меня были и есть до сих пор, получали своё очередное удовлетворение. А ещё, кроме новых знаний и впечатлений, мне в этот день не придётся работать на ЕС ЭВМ, которую я тихо, но сильно ненавидел, так как очень любил персоналки.
Другие сотрудники отдела вздохнули с облегчением. Они совсем не хотели лезть под саркофаг, им было спокойнее сидеть в одной из комнат третьего блока, добить по клавишам или распечатывать необходимые кому-то цифры и графики. Им нравились большие машины, они знали наизусть все команды управления ими, и они мастерски их использовали. Саша Веденеев тогда немного поворчал на меня, что-то нелицеприятное сказал втихаря в адрес начальника полевой базы, но смирился и меня под саркофаг отпустил.
Таким образом я, майор, попал вторым номером к капитану, но такая пересортица меня не сильно волновала. Андрюха был парнем хорошим, грамотным, профессиональным. Он, как и я, был химиком, приехал в Чернобыль из Шиханского института с должности МНС. Мы с ним очень быстро сошлись, когда я ещё в июле стоял дежурным по полевой базе, а он у меня был помдежем. Андрей работал в отделе, который занимался съёмкой «светимости» в помещениях ЧАЭС и формировал предложения по методам дезактивации тех из них, которые «светили» сильнее допустимого. Внутрь саркофага со своим заболевшим напарником они ходили каждый месяц и этот поход должен быть третьим и последним в его ликвидаторской карьере. Пока ехали от Чернобыля до ЧАЭС, Андрей мне рассказал немного про специфику деятельности их отдела и про то, что нас ожидает в этот день, а главное просил выполнять всё, что он мне будет говорить.
Приехав на станцию, мы, как обычно, переоделись из своей повседневной защитной военной робы в белую станционную, взяли респираторы «Лепесток», получили рентгенметры-радиометры ДП-5Б и пошли к четвёртому блоку. Кто бывал на АЭС, представляет себе насколько огромно это строение. Поначалу, мы шли знакомым мне путём, по которому почти каждый день ходили на ВЦ, но это была только первая четверть пути. Далее мы шли по незнакомым мне переходам, коридорам и лестницам. Как среди всего этого ориентировался Андрей мне было не понятно, как не понятно, как ориентируются бедуины в пустыне, крайние народы Севера в тундре, охотники в лесу и т.п. Тем не менее Андрей шёл уверенно, поворачивал туда-сюда по коридорам, карабкался всё больше вверх по лестницам, открывал и закрывал за нами тяжёлые металлические двери. Явно выраженных этажей у блоков станции нет, там всё больше отметки, обозначающие высоту от уровня земли, на которой ты находишься. Чем выше мы поднимались, тем реже встречали людей, тут даже уборщики появлялись редко, а ведь на нижних отметках их было много, они целыми днями осуществляли влажную уборку помещений.
Пока шли, пару раз миновали посты контроля, где специальные люди проверили наши пропуска. Нескольких значков на пропуске Андрея хватало, чтобы свободно перемещаться внутри блоков ЧАЭС, а мой пропуск с огромной кучей значков позволял мне ходить практически всюду. Так, постепенно, мы добрались до отметки где-то 45-50 метров, то есть на высоту 15-этажного дома.
«Ну вот и пришли» - эти слова Андрея прозвучали для меня довольно неожиданно, так как мне казалось, что мы никогда не доберёмся до цели нашего путешествия. А пришли мы к входу в помещение под общей крышей третьего-четвёртого блоков и под трубой. Расчехлив наши ДП-5Б мы проверили и записали уровни радиации на разных расстояниях от входа в помещение (он оказался довольно высоким - около 0,3 рентген/час), потом Андрей открыл последнюю металлическую дверь.
За дверью оказалось довольно обширное пустое и достаточно освещённое помещение. С разных сторон в него выходили воздуховоды большого диаметра, которые должны были обеспечивать вентиляцию помещений третьего и четвёртого блоков. Посреди этого обширного помещения была огромная дыра, которая оказалась нижней частью знаменитой полосатой красно-белой трубы на крыше третьего-четвёртого блоков. То есть труба была не дымовой или ещё чем-то в этом роде, а просто вентиляционной. Здесь мы тоже добросовестно обошли каждый закоулок, сняли и записали показания наших приборов на схему помещения (здесь оказалось от 0,5 до 1 рентген/час). Ну и не без того, чтобы постоять под трубой и посмотреть сквозь неё в небо. Говорят, что если со дна глубокого колодца смотреть на небо, то даже днём видны звёзды – не знаю, в этот день небо над ЧАЭС было облачным и мы ничего кроме облаков не видели.
Параллельно со съёмкой уровней радиации, Андрей мне рассказал несколько былей про вентиляцию и трубу ЧАЭС, которые он слышал от учёных из Ирпеня, которые приезжали к нам за информацией и которые тоже иногда ходили с ним по станции. Оказывается, что при аварии поначалу никто не догадался в первую очередь отключить принудительную вентиляцию третьего и четвёртого блока, которая, как и здание с крышей, была единой. За счет этого «грязный» воздух из взорвавшегося четвёртого блока по системе вентиляции свободно проник в помещения тогда ещё чистого третьего блока и те, кто в ту ночь работали не только на четвёртом, но и на третьем блоке получили высокие уровни облучения. То помещение, в котором мы находимся и труба над ним, «светили» на многие десятки рентген/час, так как через них тянуло воздух вместе с радионуклидами из четвёртого блока.
Далее мы с Андреем полезли на крышу. Для этого внутри подтрубного помещения имелись специальные лестницы, которые заканчивались небольшой будкой, установленной на крыше. Вылезая через будки я вспомнил фильм, который нам показывали в ДК Чернобыля про первые дни ликвидации и там были кадры, как через эти будки на несколько минут с обычными совковыми лопатами в руках выскакивали на крышу партизаны-биороботы, одетые в свинцовые фартуки и респираторы, сгребали обломки четвёртого блока и кидали их вниз. Так и очистили они всю крышу. Говорят, что пытались использовать обычных роботов-бульдозеров с дистанционным управлением, даже из Японии таких привозили, но работать ни они, ни наши советские роботы на крыше не смогли – слишком высокий уровень радиации выжигал их электронику, особенно быстро у японских. А вот биороботы смогли… Потом эти кадры часто показывали широкой публике в телевизоре.
На крыше мы также сняли показания с приборов и записали их. Оказалось, не много, всего 1-1,5 рентген/час. Ну и постояли не долго, оглядываясь по сторонам. Посмотреть было на что. В 4-6 километрах стоял город Припять, рядом протекала река Припять и плескался огромный станционный пруд-охладитель. Раньше в пруду рыбу разводили, и она росла как на дрожжах, но не из-за того, что вода была радиоактивна, а потому, что была всегда тёплой. Кругом станции расстилался преимущественно сосновый лес, а на нём два длинных, до горизонта, языка мёртвого «рыжего» леса. Для сосен, как и для людей, абсолютно смертельной дозой радиации является 600 бэр (биологический эквивалент рентгена). Так вот один след шёл на запад (он образовался от первого большого выброса при взрыве ЧАЭС и далее пошёл на Польшу) и проходил буквально в сотне метров от окраины города, а второй – на север (он образовался после второго мощного выброса и далее пошёл на Белоруссию и Россию), он даже чуть касался окраин Припяти. Стоял я, смотрел на это и мне страшно было, а если бы первый след прошел чуть севернее или второй чуть западнее, то в городе погибли бы от радиации тысячи людей, ведь вывезли их не сразу после взрыва, а только через два дня.
И наконец настало время лезть внутрь саркофага. Спустившись по другой лестнице обратно в подтрубное помещение, а потом по лестнице ещё на один уровень ниже мы оказались недалеко от небольшого, около метр на метр, отверстия в очень толстой, по-моему, более метра, стене, которая отделяла третий блок от четвёртого. Как объяснил мне Андрей – это специальная дыра в саркофаг, проделана она ликвидаторами после дезактивации этого помещения для визуального контроля за состоянием взорвавшегося блока. Нам предстояло провести съёмку показаний в районе дыры со стороны помещения, на стенах самой дыры и внутри саркофага в ближайшем окружении вокруг дыры. Непосредственно у дыры «светило» не сильно – не более 2-3 рентген/час, на стенках дыры показания ДП-5Б составили не более 5 рентген/час. Всё это мы как положено измерили, записали, а вот теперь надо лезть внутрь саркофага.
Проверив, на всякий случай, прилегание «Лепестка» к лицу, подтянув перчатки и получив от Андрея инструкцию, что внутри саркофага более 2-3 минут находиться не стоит, так как уровни там не маленькие, а какие, нам и надо было сейчас уточнить, мы полезли в дыру. Первым полез Андрей. Он парень высокий, около 190 см, поэтому лезть ему было тяжеловато – спина иногда тёрлась о верхний край дыры. Я, со своими 175 см роста, пролез быстрее и без обтирания её стенок, хотя прибор мешал ползти.
Внутри саркофага оказалось светло почти как днём. Штука в том, что верхняя, металлическая часть саркофага оказалась не сплошной и монолитной, а довольно-таки дырявой. Листы железа на металлических же фермах основания лежали не ровными рядами впритык друг к другу а достаточно свободно и криво, оставляя сравнительно большие промежутки между собой. Случилось это из-за того, что листы железа, доставляемые сюда вертолётами, естественно не могли быть ими ровно уложены, а биороботы-сварщики, которые должны были их приваривать к фермам основания были не в состоянии ровнять и класть встык каждый лист. Тем не менее, снаружи саркофаг выглядел как монолитный слон с бетонными ногами и металлической спиной.
Увидев эти дыры в крыше саркофага я понял почему так интересно вело себя облако очередного выброса, которое мы видели месяца два назад, когда ехали на станцию. К лету 1987 года выбросы из четвёртого блока, в по крайней мере визуально определяемые, стали редкостью и нам «посчастливилось», что мы увидели один из них. Так вот, тот выброс начал появляться прямо из крыши саркофага, постепенно увеличиваясь в размерах и медленно поднимаясь над ним. Ветра в тот день почти не было, поэтому серое облако выброса не сразу покинуло саркофаг, а только приподнявшись над ним метров на 100 (так нам показалось из автобуса, который был в 5-6 километрах от станции). Далее, попав в струю слабого ветра на этой высоте, оно, не торопясь, поплыло на северо-восток в Россию. Теперь, увидев дырявую крышу саркофага я окончательно понял, как и почему облако выброса формировалось непосредственно из саркофага. В то время, когда я стоял на краю взорванного четвёртого реактора ЧАЭС, я даже не думал, что такой выброс может случиться и сейчас, а ведь случись он, мы с Андреем получили бы много и нам бы осталось не долго «светить».
Но не только крыша привлекла моё внимание, интересен был и сам развороченный реактор. Это была огромная воронка, с перемешанными бетонными и металлическими кусками, с торчащими ото всюду кусками арматуры, труб и проводов. Вокруг, в её рваных стенах, зияли большие и поменьше дыры, видимо раньше это были залы и коридоры блока. Заглянув в жерло воронки, я увидел, кроме графито-бетонно-металлического крошева, множество целых и разорванных мешков с бором, которые сбрасывали вертолётчики на четвёртый блок в первые дни после взрыва. То, что я увидел – это был не просто взрыв, это было извращённое и полное уничтожение. До этого момента я верил (или хотел верить?), что после восстановленного третьего блока (его запустили при мне в августе 1987 года), восстановят и четвёртый. Так говорили некоторые большие начальники в Москве и Киеве. Однако, увидев последствия взрыва, я понял, что нам врут, восстановить это невозможно. Да и нужно ли?
Время пребывания внутри саркофага подходило к концу, пора было выдвигаться назад, а мы ещё не сняли уровни радиации. Непосредственно у дыры они оказались достаточно высокими – около 15 рентге/час. Ближе к жерлу, там, куда ещё могли подойти люди для визуального наблюдения за взорвавшимся блоком, «светило» до 20 рентген/час.
Посчитав время и уровни радиации в тех местах, где мы с Андреем сегодня были, у меня получилось, что за счет внешнего облучения больше 2 бэр я не получил, а это совсем не много. Другое дело радионуклиды, я хоть и добросовестно застёгивал на все пуговицы белую робу и прижимал к носу и рту «Лепесток», но они ведь могут быть совсем маленькие, но сильно «светящие» - почти чистый Плутоний, однако. Проверяли себя на это дело мы каждый вечер, даже если целый день сидели на ВЦ, где каждый два часа специальные партизаны делали влажную уборку помещений. А тут совсем другое дело и проверить себя на наличие проглоченных или вдохнувшихся нуклидов было очень интересно.
Проверялись мы, как всегда, в специальной душевой второго блока, там же мы сдавали в стирку белую станционную и получали обратно свою повседневную защитную робу. Обычно мне было достаточно один раз как следует помыться с мылом под горячим душем, чтобы специальный прибор, который стоял при выходе из душевого отделения в раздевалку, не показывал, что я где-то «свечусь». На сей раз даже после трёх помывок прибор показывал, что где-то в голове у меня что-то «светит». Стало страшно, а вдруг я вдохнул радионуклид, и он сидит где-то в носоглотке. Оттуда он может попасть либо в желудок, либо в лёгкие и жить при таком раскладе мне останется не сильно много (хотя и тут могут быть варианты, но о них в другом рассказе, который про алкоголь в Зоне). В четвёртый раз я особо тщательно по методике йогов, которую видел как-то в кино, промыл нос и прополоскал рот, ну и ещё раз помылся весь. К счастью, прибор после этого показал, что я чист и разрешил двигаться в раздевалку. Вот оно счастье!
В раздевалке меня уже ждал Андрей, так как он оказался чистым уже после второй помывки. Ну а вечером, по приезду в Чернобыль и после ужина, я пригласил его к нам в Гинекологию и проставился за столь интересный день, тем более что у нас была и водка, привезённая мной недавно из Ирпеня, и спирт, полученный от кого-то в качестве «входного билета» на наши посиделки.
Много в моей жизни было интересных дней, жизнь она вообще интересна, но этот день до сих пор воспринимается мной, как один из наиболее интересных. Надеюсь, что без последствий…
https://proza.ru/avtor/avv55&book=1#1
Чернобыльские команды у нас в части формировали еще во второй половине 1986 года, почти сразу после аварии. Я хотел ехать чуть ли в первых рядах – был ещё молодой, любопытный, тестостерон в крови кипел. Был и профессиональный интерес. Но очередь моя подошла только к июню 1987 года, так как надо было построить, описать и проверить свою матмодель и сдать это дело не только в виде очередного научного отчёта, но и в виде раздела инструкции по испытаниям химического оружия. В Нукусе я занимался вопросами математического моделирования в интересах разработки, испытаний и защиты от реального боевого химического оружия, поэтому приходилось видеть, как оно реально на поляне работает. А тут предоставлялась возможность посмотреть на то, что такое радионуклиды, как реально работает радиация, как ликвидируют радиоактивное заражение и вообще, как живут и что делают люди, которые этим занимаются. Узнать я мог, хотел и был должен очень много, так как ехал работать инженером на ВЦ Чернобыльской полевой базы военного института, располагавшегося в городке Ирпень под Киевом. Сам ВЦ, оснащённый большими ЭВМ серии ЕС, находился, как потом оказалось, в коридоре между третьим и взорвавшимся четвёртым блоками ЧАЭС.
Прилетев в Киев и добравшись на автобусе до Ирпеня наша Нукусская команда, в составе около дюжины человек, пошла представляться руководству института. Там были окончательно определены места нашей службы в ближайшие 3 месяца, т.е. нас распределили по отделам полевой базы. Тут же выдали необходимые для проезда в Зону (именно так, с большой буквы) документы и полевую форму одежды. Свою «гражданку» мы сдали в местную каптёрку на хранение до конца командировки, чтобы потом в чистом ехать домой.
Вечером, как полагается, отметили своё прибытие в институт, а заодно и убытие в Чернобыль, которое должно было состояться уже утром следующего дня. Пили и закусывали со «старослужащими», которых мы меняли в отделах полевой базы. Это были офицеры нашего полигона, приехавшие на ликвидацию три месяца назад и собиравшиеся уже завтра улетать в Нукус. Это был уже третий повод, и они тоже по этому случаю добросовестно проставились. Убывающие на родину друзья в цветах и красках рассказывали про ЧАЭС, про Припять и Чернобыль, про радиационную обстановку, про тамошнее руководство, про специфику работы и про Лодочную станцию, где собственно полевая база и располагалась. Первые пару часов было интересно, потом уже не помню…
Утром, с трудом продрав глаза и подняв голову после вчерашнего, пошли к автобусу, который должен был отвезти нас в Чернобыль. Ехать недалеко – всего 120 километров, но через 85-90 километров, в районе Ораное нас ожидал КПП перед въездом в Зону. Там у нас проверили документы, осмотрели наши вещи на наличие алкоголя и другого, недозволенного к провозу в Зону, и мы поехали дальше. Алкоголь, кстати, в Зону провозить запрещали, хотя до сих пор ходят байки, что туда декалитрами везли спирт и чуть ли не насильно вливали в ликвидаторов. Надо признать, что выпить в Чернобыле было чего, но вот как оно там появлялось я узнал позже, уже работая ликвидатором. Может быть ещё расскажу.
По прибытию в Чернобыль на Лодочную станцию нас познакомили с руководством полевой базы, с начальниками отделов, раздали «слепые» дозиметры (прямопоказывающие уже с конца 1986 года никому не давали) и показали кровати в помещениях Лодочной станции. Я, как и ожидалось, был определён в научно-вычислительный отдел. Моим начальником отдела оказался майор Сергей Урывин (по жизни СНС 27 НИИ МО СССР). Он сказал, что наш отдел, состоящий из трёх человек, живёт не на Лодочной, а в Акушерско-Гинекологическом отделении Чернобыльской ЦРБ, куда мы пойдём после обеда. Так я в первый раз услышал про Гинекологию.
Пообедав с Сергеем в пищеблоке Чернобыля, пошли сначала в лабораторию санчасти, где я должен был сдать ряд анализов. Потом мы эти анализы каждые две недели сдавали, но про результаты нам никто ничего не говорил, хотя, как я понимаю, эти данные легли в основу не одной докторской и кандидатской диссертации, не один медицинский научный отчет был написан, а может быть кто-то и академиком стал.
По улице от Лодочной до Гинекологии идти было далеко, поэтому все, для радикального сокращения пути, ходили туда-сюда по тропе вдоль реки Припять, ну и мы так же пошли. С правой стороны тропы текла вполне себе крупная река, слева брошенные частные дома. Стоял июнь, всё уже распустилось, а многое ещё цвело, очень красиво было кругом. Но запустение во дворах домов, заросли вместо ухоженных садов и огородов, кое-где выбитые стёкла окон и вырванные с корнем из косяков двери портили эту красоту и даже создавали несколько мрачноватое настроение. По ходу в Гинекологию Сергей мне рассказал, что именно тут, в домах частного сектора, нами добываются свечи и цветы, которые очень нужны по вечерам нашему отделу. Зачем они нужны я узнал уже в тот же вечер.
Гинекология представляла из себя длинное одноэтажное здание со входом в его середине. Левое крыло здания, где ранее располагались кабинеты начальника отделения, старшей медсестры, ординаторская, пост дежурной сестры, реанимация и палаты интенсивной терапии, занимала одна из лабораторий Курчатовского института, а в правом крыле с обычными палатами, туалетом, душевыми и столовой располагался наш отдел и только комната Сергея Урывина была в палате интенсивной терапии, последней комнате левого крыла здания. С курчатовцами мы почти не общались, так как они приходили в Гинекологию работать днём, а мы тут только спали ночью. Не совсем «только» и не всегда «спали», но всё-таки.
Расположившись в указанной палате на отведённой мне койке, выслушал ЦУ (ценные указания) и ЕБЦУ (ещё более ценные указания) от начальника отдела о решаемых отделом задачах и методах их решения, о ситуации и порядках на полевой базе, об организации несения службы дежурными по полевой базе и т.п. Было что ему рассказать.
Получалось, что наш отдел собирал всю и всяческую информацию от подразделений полевой базы и ряда других организаций, работающих в Зоне, вводил её в «нашу» ЕС ЭВМ на ВЦ, а по запросу руководства полевой базы, института или даже штаба по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС (начальства, выше этого в Зоне не было) предоставлял эту информацию в объёме и в виде, необходимом им для оценки ситуации и принятия соответствующих решений. Наша информация отправлялась также в разные институты СССР, которые занимались вопросами радиационной безопасности. Вторая ЕС ЭВМ использовалась самой ЧАЭС для решения задач управления станцией и работали на ней её гражданские сотрудники, проживавшие в городе Славутич.
Наша информация носила гриф «Совершенно секретно», хранилась на выделенных дисках, которые не могли быть вынуты из опечатанных дисководов без согласования с начальником нашего отдела или кого-либо выше, а непосредственно занимался этим специальный секретчик. Таким секретчиком, как оказалось, я и был назначен еще в Ирпени, но по какой-то причине мне об этом сообщили только здесь, в Чернобыле. То-то я удивлялся, когда ехал в Зону из Ирпеня, что на моём пропуске, в отличие от пропусков моих сослуживцев, стояла целая куча всяких значков, обозначающих разрешение на проход практически на все объекты ЧАЭС, Чернобыля и Припяти. На пропусках моих товарищей таких значков было не больше 3-4 штук.
Всё, рассказываемое Сергеем Урывиным, было интересно, кроме того, что придётся работать на ЕС ЭВМ. Не любил я большие машины, уже и большинство команд по управлению ими забыл. Я и в академии диплом писал на персональных ЭВМ (если «Электроника Т3-29» можно так назвать), и в Нукусе матмодели на японских персоналках отрабатывал. Но ничего, придётся вспоминать и вспоминать уже завтра, т.к. завтра мой первый выезд на станцию.
А пока суть да дело, приблизился вечер, приехал со станции Сергей Чигирь – высокий приятный и толковый такой майор оказался - «пиджак» из выпускников Бауманки. Постоянным местом его службы был ВЦ академии Бронетанковых войск. Теперь отдел собрался в полном составе и мы пошли ужинать в тот же пищеблок, где и обедали. По окончании ужина Урывин сказал нам набрать побольше хлеба, сыра и овощей, которые давали сегодня. Возвращаясь в Гинекологию Урывин просил нас с Чигирём набрать цветов, а сам с собранной нами едой поспешил в Гинекологию накрывать поляну. Было время пионов, и мы с Сергеем набрали их два больших букета, цветы отборные, крупные, разных цветов и с обильной зеленью – красивые букеты получились. Собирая цветы, Сергей мне рассказал, что сегодня у нас намечается небольшая сходка избранных ликвидаторов, будут среди них и женщины, чем меня, естественно, заинтриговал. Почему про это мне не рассказал Урывин – не знаю, видимо хотел посмотреть на мою реакцию, но вот неожиданности у него не получилось, её испортил Чигирь.
Сбор, как обычно, организовывался в палате интенсивной терапии, т.е. в комнате начальника отдела. К нашему приходу там уже был установлен стол, накрытый белой и достаточно чистой простынёй, расставлены штук 7-8 стульев, в стекляшки-изоляторы от ЛЭП вставлены и зажжены свечи и подготовлены два вёдра с водой под наши букеты. Но главным было то, что на столе стояла открытая бутылка водки (на самом деле оказалось, что это разведённый спирт), нераспечатанная бутылка красного вина и две бутылочки Пепси-Колы. Пищеблоковская закуска была разложена в тарелки и выглядела очень привлекательно в свете свечей и в окружении цветов и бутылок. На кровати Урывина я увидел гитару.
К девяти часам стали подтягиваться гости. Первым пришёл полковник, доктор технических наук, начальник одного из отделов Семипалатинского полигона Аркадий Снегирёв (он просил называть его по имени). Со словами: «А вот и мой входной билет» поставил на стол бутылку спирта, но просил её сегодня при женщинах не открывать. Спирт в бутылку, по его словам, переливал из канистры с помощью воровского бензинового шланга его водитель и поэтому тот безбожно вонял одновременно и бензином, и резиной, а запах спирта, чуть пробивавшийся-таки через эту вонь, казался благоуханием. Аркадий ещё выдал нам банку с порошком югославской сухой фанты, сказав, что, разведя водой спирт и добавив на литр получившегося пойла горсть фанты, мы будем иметь вполне приличный напиток. Но он соврал. Сделав всё по его рецепту в одну из сходок, когда женщин не было, мы получили редкостную гадость, которая воняла теперь, кроме бензина, резины и спирта, ещё и фантой, от чего вонь становилась только хуже, а отрыжка, непременно возникающая после употребления этой жидкости внутрь, была и вовсе омерзительной. Но мы её выпили…
Минут через 10-15 после Аркадия пришли две приятные симпатичные женщины: яркая брюнетка Екатерина и неброская, но стильная даже к ликвидаторском прикиде, шатенка Галина. Катя была медсестрой, а Галя врачом той самой санчасти, где мы были после обеда. Санчасть, кроме сбора анализов, контролировала здоровье ликвидаторов и лечила их, если что. Кроме того они, собирали целую кучу объективных показателей здоровья ликвидаторов и тоже передавали их в соответствующие медицинские центры. Галя была сотрудником какого-то московского института, а Катя работала в медсанчасти уранового рудника в Чкаловске под Ленинабадом (Таджикистан, ныне Худжанд). Ещё через 5 минут подошла Алевтина, статная в теле блондинка, работавшая каким-то начальником в Чернобыльской прачечной, а по жизни она заведовала прачечной уранового рудника в Степногорске (Казахстан). Больше никого в этот вечер мы не ждали. Таким образом нас собралось в этот вечер семь человек. Бывало и больше, даже на много, до 12-15 человек, но сегодня получилась камерная такая компания.
Никаких «входных билетов» с женщин не требовалось, грех это и не по-гусарски, ведь среди ликвидаторов их было всего около 15%. Каждая женщина в Чернобыле ощущала себя если не королевной, то принцессой, а какой «входной билет» можно было требовать от королев и принцесс. Практически сразу, по объятиям и поцелуям при встрече, стало понятно, что Галя – это женщина Сергея Урывина, Аля – Аркадия, а Катя пока ничья. Но ведь и мы с Сергеем Чигирём были в этом понимании ничьи, т.е. выбор был за Катей, а нам с Чигирём надо будет с этим выбором что-то делать. Дело в том, что Урывин был в разводе, от Аркадия жена пока без развода, но уже давно уехала к родителям в Москву, а вот мы с Сергеем были и при жёнах, и при детях, которых оставлять не собирались.
У нас в Гинекологии до этой сходки бывала только Галя, вела она себя свободно, как хозяйка вместе с хозяином Сергеем Урывиным. Алю впервые пригласил к нам Аркадий и она с удивлённым восхищением воспринимала столь романтичную обстановку. По её словам, такого она в Чернобыли не только не видела, но и подумать не могла, что в Зоне так здорово может быть, тем более в таком интересном для женщин месте, как Гинекологи. Катя была более сдержана, быть может потому, что от Гали уже про Гинекологию слышала, а может такой она была по жизни.
Познакомившись и выпив по первой, Урывин взял гитару. Пел он, по его словам, по большей части свои песни, которые написал тут, в Зоне. По его мнению, Зона – это как волшебная страна с Изумрудным городом, а он как собачка Тотошка, которая, попав туда, вдруг тоже научилась говорить. Сергей никогда раньше не писал песен, а тут вдруг что-то случилось и из него полились стихи, которые сами по себе ложились на им же сочинённую музыку. Он не врал, я в Зоне тоже написал несколько стихов. Да и не мы одни этим страдали, как оказалось, ликвидаторы насочиняли много стихов и песен – создав своеобразный чернобыльский фольклор. Он сейчас не так известен, как афганский или чеченский, но он есть.
Так, за разговорами, песнями и тостами подошла полночь, пора было расходиться, ведь завтра с утра на работу. Урывин пошёл провожать Галю, Серёгин Алю, а я Катю. Как-то так случилось, что, болтая я рассказал, что я вырос в Таджикистане, в Душанбе, а она выросла в Ленинабаде, но четыре года училась в душанбинском медучилище – т.е. мы оказались земляками. У неё отец таджик, а мать русская – таких много было в больших городах Таджикистана и меня это не удивило. Ей еще не было тридцати, но она уже ушла от мужа и являлась матерью одиночкой с двумя детьми. Для таджичек развод (тем более по инициативе жены) не типичен, но она ведь не типичная таджичка. Катя мне много чего про себя рассказала пока сидели в Гинекологии и шли к ней в общежитие. Под общежитие санчасти выделили два больших жилой дома на одной из главных улиц Чернобыля. Она с тремя медсёстрами жила в одном из этих домов в двухкомнатной квартире на втором этаже – по два человека в комнате.
Прощаясь, она сказала, что я ей очень понравился и что от такого мужа, как я она бы не ушла. В ответ я не придумал ничего лучше, чем обнять и поцеловать Катю, на что она довольно страстно ответила. Я понимал, что у Кати со мной ничего не получится, но выпитый спирт, романтичная обстановка в Гинекологии, тихая украинская ночь над Припятью, близость красивой женщины, которая явно к тебе не равнодушна, и мне на время снесло голову. Целовались мы долго и страстно, как подростки, но изысканно и с опытом, как взрослые люди. Казалось ещё чуть-чуть, и мы перейдём к следующему действию прямо тут на лестничной площадке, но что-то не позволило этого сделать ни мне ни ей и мы, оторвавшись друг от друга и отдышавшись, всё-таки разошлись.
Так занятно прошёл мой первый день в Чернобыле. Потом пошли напряженные двенадцати- и даже двадцатичетырёхчасовые рабочие дни с дежурствами на ВЦ, с поездками в город-призрак Припять, с радиационным обследованием помещений ЧАЭС, «рыжего» леса, техплощадки, промзоны и ОРУ, с хождением, по необходимости и из любопытства, под саркофаг, на крышу третьего и четвёртого блока, под трубу, в тоннели под четвёртым блоком, с сидением на совещаниях на Лодочной и в штабе ликвидации. Много ещё чего было и о чём стоит-таки рассказать, но не тут.
Посиделки в Гинекологии продолжались, но, как всё хорошее, они были не частыми – не чаще, чем раз в неделю. Катя там появлялась почти всегда и каждый раз мы с трудом удерживались от последнего шага. В очередную нашу встречу, когда Катя была особенно активна, я ей сказал, что она очень хороший человек, но я люблю свою жену и показал её фотографию, которую всегда носил с собой. После этого Катя как-то сникла, быстро попрощалась, просила её не провожать. Потом ни разу на сходках в Гинекологии Катя не появлялась.
Когда закончилась командировка Урывина, а это случилось в начале сентября, на его место 27 НИИ прислал подполковника Александра Веденеева. Тогда же уехал в Москву Сергей Чигирь и его заменил капитан Илья – сотрудник ВЦ ВАХЗ. Веденеев сам на гитаре не играл, петь не любил и стихи не сочинял. Тем не менее сходки в Гинекологии продолжались, но только мужские, без свечей, цветов и белых скатертей. Пили только водку, когда удавалось её достать или спирт, с которым было попроще. «Входной билет» Веденеев не отменил, гитара тоже сохранилась. Играл на ней и пел Илья, но всё больше блатные и бардовские песни, иногда исполнял что-то из чернобыльского фольклора не им написанное. Он тоже в Тотошки не вышел. Вот так закончился романтический период в Гинекологии.
В начале октября уехал в Нукус и я, пробыв 100 дней в командировке, из них 90 в Зоне. Уже после моего отъезда, где-то в ноябре-декабре 1987 года наш отдел перевели на Лодочную, поселив всех трёх человек в одну комнату, кого-то уплотнив. Там, естественно, сходок не было, ни со свечами, ни без свечей. Выпивать от случая к случаю, когда появлялся вечер, свободный от работы на ЧАЭС, мужики не бросили, но такой романтики, какая была в Гинекологии при Сергее Урывине больше не было никогда. Один раз я встретил его в Москве у нас в академическом ВЦ, когда учился в адъюнктуре ВАХЗ. Он женился-таки на Галине, продолжал петь чернобыльские песни, но признался, что нового сочинять не получается и что он хочет ещё раз поехать в Чернобыль – может опять пробьёт.
***
Вторая половина сентября 1987 года. В Чернобыле днём ещё достаточно тепло, но осень уже чувствуется, ночами и по утрам прохладно, выпадает обильная роса, идти от Гинекологии до Лодочной вдоль берега Припяти мокро и неуютно. Но идти надо, ежеутренний развод на работы никто не отменял, поэтому ходим по улице, хоть и дальше раза в полтора, зато сухо.
На сегодняшнем разводе ничего экстраординарного не ожидается. Как обычно кто-то поедет собирать образцы из «рыжего» леса и Припяти, кто-то займётся съёмкой уровней радиации в помещениях ЧАЭС и на прилегающих территориях, наш научно-вычислительный отдел засядет за терминалы и будет забивать поступающую информацию в ЕС ЭВМ, кто-то ещё чем-то займётся.
***
Я в Чернобыле уже почти три месяца, скоро командировка заканчивается и мне ехать домой, в Нукус. Много чего уже видел, много где был, много чего знаю такого, чего не знают мои сослуживцы, но ещё ни разу не был на крыше третьего-четвёртого блока, под знаменитой трубой и внутри саркофага. Побывать там и самому увидеть всё это мне было бы ну очень интересно, но нас, ИТ-шников, туда не брали, так как существовал специальный отдел, который занимался съёмкой и оценкой радиационной обстановки в помещениях ЧАЭС.
Однако на этом разводе что-то пошло не совсем стандартно. Начальник нашей полевой базы, после произнесения твёрдым командным голосом стандартных назначений, требований и напутствий, вдруг не на долго замолк и уже совсем другим, чуть даже просящим тоном сказал, что требуется доброволец для съёмки внутри саркофагом, желательно из нашего отдела. Доброволец понадобился в связи с тем, что на объект надо было идти обязательно сегодня и обязательно вдвоём, а из ранее назначенной пары офицеров один сильно простыл и его увезли в санчасть в Ирпень. Оставшийся здоровым мой хороший товарищ капитан Андрей Сафонов мог бы и один сходить, но требования техники безопасности надо выполнять, а они ходить по одному в такие места строго запрещали.
Начальник полевиков почему-то считал, что наш научно-вычислительный отдел самый незанятый, поэтому, в случае необходимости, именно из нас назначалась дополнительная рабсила для помощи другим отделам. В этом случае просто назначить кого-либо начальник не мог, так как надо было не просто съездить в Припять или походить с рентгенметром по помещениям третьего блока, а лезть внутрь саркофага, туда, где уровни радиации самые высокие, а радионуклидов, как шрапнели в перловой каше.
Наши начальники отдела, сначала майор Сергей Урывин, а потом сменивший его подполковник Александр Веденеев, постоянно противились отрыву сотрудников отдела от выполнения своих непосредственных обязанностей и противились обоснованно, так как зачастую нам приходилось сидеть на ВЦ ЧАЭС сутками, чтобы информационно обеспечить деятельность и самого института и множества других организаций, вплоть до главного штаба по ликвидации последствий аварии. Однако, их сопротивление, как правило, особой роли не играло, так как «Приказ командира – закон для подчинённого, а просьба командира круче приказа».
С другой стороны, в нашем отделе всегда находился доброволец в моём лице, который был всегда готов помочь другим отделам в их многотрудной полевой работе. Мне было очень интересно всё увидеть своими глазами. За счет таких добровольческих миссий я уже побывал в мёртвом городе Припяти и в нескольких не менее мёртвых сёлах и деревнях, облазил весь «рыжий» лес, был в тоннеле под четвёртым блоком, на техплощадке, в промзоне и на ОРУ и даже стоял на крышке атомного реактора третьего блока перед его запуском. А тут, под конец командировки, выпадал такой случай, о котором я мечтал всё время, пока работал ликвидатором. То любопытство и тот авантюризм, которые у меня были и есть до сих пор, получали своё очередное удовлетворение. А ещё, кроме новых знаний и впечатлений, мне в этот день не придётся работать на ЕС ЭВМ, которую я тихо, но сильно ненавидел, так как очень любил персоналки.
Другие сотрудники отдела вздохнули с облегчением. Они совсем не хотели лезть под саркофаг, им было спокойнее сидеть в одной из комнат третьего блока, добить по клавишам или распечатывать необходимые кому-то цифры и графики. Им нравились большие машины, они знали наизусть все команды управления ими, и они мастерски их использовали. Саша Веденеев тогда немного поворчал на меня, что-то нелицеприятное сказал втихаря в адрес начальника полевой базы, но смирился и меня под саркофаг отпустил.
Таким образом я, майор, попал вторым номером к капитану, но такая пересортица меня не сильно волновала. Андрюха был парнем хорошим, грамотным, профессиональным. Он, как и я, был химиком, приехал в Чернобыль из Шиханского института с должности МНС. Мы с ним очень быстро сошлись, когда я ещё в июле стоял дежурным по полевой базе, а он у меня был помдежем. Андрей работал в отделе, который занимался съёмкой «светимости» в помещениях ЧАЭС и формировал предложения по методам дезактивации тех из них, которые «светили» сильнее допустимого. Внутрь саркофага со своим заболевшим напарником они ходили каждый месяц и этот поход должен быть третьим и последним в его ликвидаторской карьере. Пока ехали от Чернобыля до ЧАЭС, Андрей мне рассказал немного про специфику деятельности их отдела и про то, что нас ожидает в этот день, а главное просил выполнять всё, что он мне будет говорить.
Приехав на станцию, мы, как обычно, переоделись из своей повседневной защитной военной робы в белую станционную, взяли респираторы «Лепесток», получили рентгенметры-радиометры ДП-5Б и пошли к четвёртому блоку. Кто бывал на АЭС, представляет себе насколько огромно это строение. Поначалу, мы шли знакомым мне путём, по которому почти каждый день ходили на ВЦ, но это была только первая четверть пути. Далее мы шли по незнакомым мне переходам, коридорам и лестницам. Как среди всего этого ориентировался Андрей мне было не понятно, как не понятно, как ориентируются бедуины в пустыне, крайние народы Севера в тундре, охотники в лесу и т.п. Тем не менее Андрей шёл уверенно, поворачивал туда-сюда по коридорам, карабкался всё больше вверх по лестницам, открывал и закрывал за нами тяжёлые металлические двери. Явно выраженных этажей у блоков станции нет, там всё больше отметки, обозначающие высоту от уровня земли, на которой ты находишься. Чем выше мы поднимались, тем реже встречали людей, тут даже уборщики появлялись редко, а ведь на нижних отметках их было много, они целыми днями осуществляли влажную уборку помещений.
Пока шли, пару раз миновали посты контроля, где специальные люди проверили наши пропуска. Нескольких значков на пропуске Андрея хватало, чтобы свободно перемещаться внутри блоков ЧАЭС, а мой пропуск с огромной кучей значков позволял мне ходить практически всюду. Так, постепенно, мы добрались до отметки где-то 45-50 метров, то есть на высоту 15-этажного дома.
«Ну вот и пришли» - эти слова Андрея прозвучали для меня довольно неожиданно, так как мне казалось, что мы никогда не доберёмся до цели нашего путешествия. А пришли мы к входу в помещение под общей крышей третьего-четвёртого блоков и под трубой. Расчехлив наши ДП-5Б мы проверили и записали уровни радиации на разных расстояниях от входа в помещение (он оказался довольно высоким - около 0,3 рентген/час), потом Андрей открыл последнюю металлическую дверь.
За дверью оказалось довольно обширное пустое и достаточно освещённое помещение. С разных сторон в него выходили воздуховоды большого диаметра, которые должны были обеспечивать вентиляцию помещений третьего и четвёртого блоков. Посреди этого обширного помещения была огромная дыра, которая оказалась нижней частью знаменитой полосатой красно-белой трубы на крыше третьего-четвёртого блоков. То есть труба была не дымовой или ещё чем-то в этом роде, а просто вентиляционной. Здесь мы тоже добросовестно обошли каждый закоулок, сняли и записали показания наших приборов на схему помещения (здесь оказалось от 0,5 до 1 рентген/час). Ну и не без того, чтобы постоять под трубой и посмотреть сквозь неё в небо. Говорят, что если со дна глубокого колодца смотреть на небо, то даже днём видны звёзды – не знаю, в этот день небо над ЧАЭС было облачным и мы ничего кроме облаков не видели.
Параллельно со съёмкой уровней радиации, Андрей мне рассказал несколько былей про вентиляцию и трубу ЧАЭС, которые он слышал от учёных из Ирпеня, которые приезжали к нам за информацией и которые тоже иногда ходили с ним по станции. Оказывается, что при аварии поначалу никто не догадался в первую очередь отключить принудительную вентиляцию третьего и четвёртого блока, которая, как и здание с крышей, была единой. За счет этого «грязный» воздух из взорвавшегося четвёртого блока по системе вентиляции свободно проник в помещения тогда ещё чистого третьего блока и те, кто в ту ночь работали не только на четвёртом, но и на третьем блоке получили высокие уровни облучения. То помещение, в котором мы находимся и труба над ним, «светили» на многие десятки рентген/час, так как через них тянуло воздух вместе с радионуклидами из четвёртого блока.
Далее мы с Андреем полезли на крышу. Для этого внутри подтрубного помещения имелись специальные лестницы, которые заканчивались небольшой будкой, установленной на крыше. Вылезая через будки я вспомнил фильм, который нам показывали в ДК Чернобыля про первые дни ликвидации и там были кадры, как через эти будки на несколько минут с обычными совковыми лопатами в руках выскакивали на крышу партизаны-биороботы, одетые в свинцовые фартуки и респираторы, сгребали обломки четвёртого блока и кидали их вниз. Так и очистили они всю крышу. Говорят, что пытались использовать обычных роботов-бульдозеров с дистанционным управлением, даже из Японии таких привозили, но работать ни они, ни наши советские роботы на крыше не смогли – слишком высокий уровень радиации выжигал их электронику, особенно быстро у японских. А вот биороботы смогли… Потом эти кадры часто показывали широкой публике в телевизоре.
На крыше мы также сняли показания с приборов и записали их. Оказалось, не много, всего 1-1,5 рентген/час. Ну и постояли не долго, оглядываясь по сторонам. Посмотреть было на что. В 4-6 километрах стоял город Припять, рядом протекала река Припять и плескался огромный станционный пруд-охладитель. Раньше в пруду рыбу разводили, и она росла как на дрожжах, но не из-за того, что вода была радиоактивна, а потому, что была всегда тёплой. Кругом станции расстилался преимущественно сосновый лес, а на нём два длинных, до горизонта, языка мёртвого «рыжего» леса. Для сосен, как и для людей, абсолютно смертельной дозой радиации является 600 бэр (биологический эквивалент рентгена). Так вот один след шёл на запад (он образовался от первого большого выброса при взрыве ЧАЭС и далее пошёл на Польшу) и проходил буквально в сотне метров от окраины города, а второй – на север (он образовался после второго мощного выброса и далее пошёл на Белоруссию и Россию), он даже чуть касался окраин Припяти. Стоял я, смотрел на это и мне страшно было, а если бы первый след прошел чуть севернее или второй чуть западнее, то в городе погибли бы от радиации тысячи людей, ведь вывезли их не сразу после взрыва, а только через два дня.
И наконец настало время лезть внутрь саркофага. Спустившись по другой лестнице обратно в подтрубное помещение, а потом по лестнице ещё на один уровень ниже мы оказались недалеко от небольшого, около метр на метр, отверстия в очень толстой, по-моему, более метра, стене, которая отделяла третий блок от четвёртого. Как объяснил мне Андрей – это специальная дыра в саркофаг, проделана она ликвидаторами после дезактивации этого помещения для визуального контроля за состоянием взорвавшегося блока. Нам предстояло провести съёмку показаний в районе дыры со стороны помещения, на стенах самой дыры и внутри саркофага в ближайшем окружении вокруг дыры. Непосредственно у дыры «светило» не сильно – не более 2-3 рентген/час, на стенках дыры показания ДП-5Б составили не более 5 рентген/час. Всё это мы как положено измерили, записали, а вот теперь надо лезть внутрь саркофага.
Проверив, на всякий случай, прилегание «Лепестка» к лицу, подтянув перчатки и получив от Андрея инструкцию, что внутри саркофага более 2-3 минут находиться не стоит, так как уровни там не маленькие, а какие, нам и надо было сейчас уточнить, мы полезли в дыру. Первым полез Андрей. Он парень высокий, около 190 см, поэтому лезть ему было тяжеловато – спина иногда тёрлась о верхний край дыры. Я, со своими 175 см роста, пролез быстрее и без обтирания её стенок, хотя прибор мешал ползти.
Внутри саркофага оказалось светло почти как днём. Штука в том, что верхняя, металлическая часть саркофага оказалась не сплошной и монолитной, а довольно-таки дырявой. Листы железа на металлических же фермах основания лежали не ровными рядами впритык друг к другу а достаточно свободно и криво, оставляя сравнительно большие промежутки между собой. Случилось это из-за того, что листы железа, доставляемые сюда вертолётами, естественно не могли быть ими ровно уложены, а биороботы-сварщики, которые должны были их приваривать к фермам основания были не в состоянии ровнять и класть встык каждый лист. Тем не менее, снаружи саркофаг выглядел как монолитный слон с бетонными ногами и металлической спиной.
Увидев эти дыры в крыше саркофага я понял почему так интересно вело себя облако очередного выброса, которое мы видели месяца два назад, когда ехали на станцию. К лету 1987 года выбросы из четвёртого блока, в по крайней мере визуально определяемые, стали редкостью и нам «посчастливилось», что мы увидели один из них. Так вот, тот выброс начал появляться прямо из крыши саркофага, постепенно увеличиваясь в размерах и медленно поднимаясь над ним. Ветра в тот день почти не было, поэтому серое облако выброса не сразу покинуло саркофаг, а только приподнявшись над ним метров на 100 (так нам показалось из автобуса, который был в 5-6 километрах от станции). Далее, попав в струю слабого ветра на этой высоте, оно, не торопясь, поплыло на северо-восток в Россию. Теперь, увидев дырявую крышу саркофага я окончательно понял, как и почему облако выброса формировалось непосредственно из саркофага. В то время, когда я стоял на краю взорванного четвёртого реактора ЧАЭС, я даже не думал, что такой выброс может случиться и сейчас, а ведь случись он, мы с Андреем получили бы много и нам бы осталось не долго «светить».
Но не только крыша привлекла моё внимание, интересен был и сам развороченный реактор. Это была огромная воронка, с перемешанными бетонными и металлическими кусками, с торчащими ото всюду кусками арматуры, труб и проводов. Вокруг, в её рваных стенах, зияли большие и поменьше дыры, видимо раньше это были залы и коридоры блока. Заглянув в жерло воронки, я увидел, кроме графито-бетонно-металлического крошева, множество целых и разорванных мешков с бором, которые сбрасывали вертолётчики на четвёртый блок в первые дни после взрыва. То, что я увидел – это был не просто взрыв, это было извращённое и полное уничтожение. До этого момента я верил (или хотел верить?), что после восстановленного третьего блока (его запустили при мне в августе 1987 года), восстановят и четвёртый. Так говорили некоторые большие начальники в Москве и Киеве. Однако, увидев последствия взрыва, я понял, что нам врут, восстановить это невозможно. Да и нужно ли?
Время пребывания внутри саркофага подходило к концу, пора было выдвигаться назад, а мы ещё не сняли уровни радиации. Непосредственно у дыры они оказались достаточно высокими – около 15 рентге/час. Ближе к жерлу, там, куда ещё могли подойти люди для визуального наблюдения за взорвавшимся блоком, «светило» до 20 рентген/час.
Посчитав время и уровни радиации в тех местах, где мы с Андреем сегодня были, у меня получилось, что за счет внешнего облучения больше 2 бэр я не получил, а это совсем не много. Другое дело радионуклиды, я хоть и добросовестно застёгивал на все пуговицы белую робу и прижимал к носу и рту «Лепесток», но они ведь могут быть совсем маленькие, но сильно «светящие» - почти чистый Плутоний, однако. Проверяли себя на это дело мы каждый вечер, даже если целый день сидели на ВЦ, где каждый два часа специальные партизаны делали влажную уборку помещений. А тут совсем другое дело и проверить себя на наличие проглоченных или вдохнувшихся нуклидов было очень интересно.
Проверялись мы, как всегда, в специальной душевой второго блока, там же мы сдавали в стирку белую станционную и получали обратно свою повседневную защитную робу. Обычно мне было достаточно один раз как следует помыться с мылом под горячим душем, чтобы специальный прибор, который стоял при выходе из душевого отделения в раздевалку, не показывал, что я где-то «свечусь». На сей раз даже после трёх помывок прибор показывал, что где-то в голове у меня что-то «светит». Стало страшно, а вдруг я вдохнул радионуклид, и он сидит где-то в носоглотке. Оттуда он может попасть либо в желудок, либо в лёгкие и жить при таком раскладе мне останется не сильно много (хотя и тут могут быть варианты, но о них в другом рассказе, который про алкоголь в Зоне). В четвёртый раз я особо тщательно по методике йогов, которую видел как-то в кино, промыл нос и прополоскал рот, ну и ещё раз помылся весь. К счастью, прибор после этого показал, что я чист и разрешил двигаться в раздевалку. Вот оно счастье!
В раздевалке меня уже ждал Андрей, так как он оказался чистым уже после второй помывки. Ну а вечером, по приезду в Чернобыль и после ужина, я пригласил его к нам в Гинекологию и проставился за столь интересный день, тем более что у нас была и водка, привезённая мной недавно из Ирпеня, и спирт, полученный от кого-то в качестве «входного билета» на наши посиделки.
Много в моей жизни было интересных дней, жизнь она вообще интересна, но этот день до сих пор воспринимается мной, как один из наиболее интересных. Надеюсь, что без последствий…
