![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"...Дело дошло, в конце концов, до того, что ректор ЛЭИС проф. Куликовский был вызван в ВАК по поводу моих бесконечных диссертационных претензий, которые вызывали все большее раздражение в московских научно-партийных кругах. Конфликт между Ученым советом ЛЭИС и ВАКом усугублялся еще и тем, что мой коллега по ЛПДИ Иосиф Гуревич защитил одновременно со мной очень сильную докторскую диссертацию по теории синтеза параметрических цепей, которую та же комиссия ВАКа, естественно, мгновенно зарубила. Однако этот еврейский докторский дуплет вызвал в ВАКе настоящий припадок злобы, которая и излилась на нашего несчастного ректора-недотепу.
По рассказам очевидцев он вяло оправдывался — мол, дескать, у него в Совете такие известные ученые, как профессора Белецкий, Финк, Шмаков, Буга, Корнилов, Коржик и т.д., но получил резкий разнос за недостаточную бдительность. Меня вместе с ректором в ВАК не пригласили — видимо, разговор был весьма конфиденциальный и абсолютно не научный, но мне удалось получить аудиенцию аж в самом ЦК КПСС. Принявший меня в здании ЦК КПСС на Старой площади деятель был чрезвычайно любезен и доброжелателен. Он деликатнейшим образом отказался вмешиваться в «сугубо научную дискуссию» о присуждении мне докторской степени, но в светской беседе, как бы между делом, разъяснил мне, дураку, ситуацию — он то, мол, лично против крайностей в еврейском вопросе, но если бы евреи знали, что о них говорят на Политбюро, они бы не уезжали, а убегали.
Сколько энергии, сколько невосстановимых нервных клеток было потрачено на ту бессмысленную борьбу. Презираю себя за участие в ней, но это уже из разряда остроумия на лестнице. Вспоминая те тяжелые для меня годы, не могу не сказать о тех ученых, которые морально поддержали меня тогда и не отреклись от этой поддержки, несмотря на силовое давление определенных кругов и органов.
Десятилетие 1974—1984 было самым мрачным в послесталинской истории Советского Союза. ...режим впадал в полный маразм и мракобесие, и это, конечно же, находило адекватное отражение в стенах ЛЭИС им. Бонч-Бруевича.
***
...ЛЭИС был на особом контроле у партийных органов, потому что со времен ректора Константина Хрисанфовича Муравьева считался вузом с сильным «еврейским влиянием» и даже «рассадником сионизма», что, безусловно, было партийным бредом. Пришедшие на смену генералу Муравьеву ничтожные руководители, стараясь выслужиться перед партийным начальством, ничуть не скрывали, а напротив, выпячивали свой антисемитизм под вялым фиговым листком антисионизма. В технической библиотеке ЛЭИС в те годы уничтожали учебники еврейских авторов. Подобные акции сходили руководству с рук, но иногда и они перебарщивали в своем антисионистском рвении и получали по рукам. Одной из таких сорвавшихся акций было знаменитое Дело Соколова, в котором я принимал непосредственное участие. Вот кратко суть этого дела.
В 1975 году мой аспирант из ЦНИИ Морского флота Борис Павлович Соколов представил для защиты на Ученом совете ЛЭИС кандидатскую диссертацию. Для полной ясности картины скажу, что, во-первых, диссертация была вполне добротная, и, во-вторых, Боря не имел к еврейству никакого отношения за исключением того прискорбного факта, что его научный руководитель был евреем. Пост председателя Ученого совета занимал в то время товарищ Ощепков, временно заменивший предыдущего ректора — товарища Миронова, срочно сосланного в провинцию за серию уголовных воровских деяний.
Товарищ Ощепков страдал комплексом неполноценности, недолюбливал евреев и особенно не переносил меня. Он решил завалить диссертацию Соколова, чтобы впредь неповадно было писать диссертации под еврейским руководством, и с этой вполне партийной целью подговорил одного маститого профессора выступить против. Задумано — сделано, и после отрицательного выступления профессора (не хочу называть имя этого уважаемого мною человека — верю, что он не понимал отведенной ему роли в этом грязном деле) Ученый совет большинством голосов отклонил диссертацию Соколова.
Боря жутко переживал, а потом, посоветовавшись со мной и используя свои связи в партийных кругах, пожаловался в горком партии. В результате, через несколько дней после защиты я был вызван к зав. отделом науки Ленинградского горкома КПСС в Смольный, где незабвенный Владимир Ильич Ленин когда-то заварил всю эту кашу. Зав. отделом — интеллигентного вида дама — спросила, что же на самом деле случилось на заседании Совета. Поскольку дело касалось не меня лично, я бил прямой наводкой. Первое — нынешний ректор института не переносит меня, потому что я еврей; второе — именно поэтому ректор собственноручно организовал отрицательное голосование по диссертации моего аспиранта; третье — я согласен терпеть антисемитские выходки ректора в отношении себя, но не позволю распространять их на моих сотрудников и аспирантов.
Почему — дерзил я — талантливый русский парень Боря Соколов должен страдать из-за того, что некто не любит евреев? Потом мы довольно долго говорили о составе нашего Ученого совета, о научном уровне разработок института и тому подобное. Но вот что любопытно — сановная дама ни разу не попыталась возразить на мои прямые обвинения руководства ЛЭИС в антисемитизме. Наступили времена, когда умный человек полагал нелепостью скрывать это. После моего визита в Смольный события развивались стремительно и неординарно.
Ровно через неделю ректор, получивший, по-видимому, мощный разнос от партийного начальства, в нарушение всех писаных инструкций ВАКа, собрал новое заседание Совета. Поджав хвост, он в угодливо-печальных интонациях пояснил, что на предыдущем заседании были допущены определенные процедурные нарушения, поэтому есть необходимость продолжить обсуждение диссертации товарища Соколова. Затем Боря снова развешивал плакаты, я повторял свою речь и т.д. и т.п. И тот же совет, который неделю назад проголосовал против, ныне проголосовал единогласно за — вот что значит «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». А мы с Борей тогда крепко выпили.
***
Жизнь, однако, продолжалась, и в истории ЛПДИ наметился даже некоторый ренессанс. К концу 80-х коллектив ЛПДИ включал более 50 ученых, инженеров и техников, а научная школа лаборатории — более 60 кандидатов технических наук. Лаборатория переехала в более просторное помещение на последнем этаже старинного здания на Английском проспекте — с балкона моего кабинета теперь открывался уникальный вид на петербургские шпили и купола.
В послеМСовскую эпоху — так я называю период истории ЛПДИ после постепенного затухания работ по системе МС-5, в конце 70-х и в 80-е годы в лаборатории проводились интересные исследования и разрабатывались новые, а подчас и уникальные системы цифровой связи. Пожалуй, творческого взлета уровня 60-х не было, но престиж лаборатории в те годы был очень высоким. Фактически заказчики из промышленных предприятий и исследовательских институтов боролись за право заказать работу нашей Лаборатории.
Мы были ограничены жесткими финансовыми рамками советской системы и часто вынуждены были отказывать заказчикам или ставить их на очередь. В те годы, будучи и начальником лаборатории, и научным руководителем нескольких научно-исследовательских работ, я принимал решения по планам работ практически единолично, сообразуясь только с интересами коллектива, без какого-либо вмешательства со стороны кафедры или ректората, — в этом смысле ЛПДИ тех лет была удивительным островком свободы среди грубой партийной диктатуры. Редкие попытки ректората навязать мне свои решения не имели успеха и, как правило, не возобновлялись.
Однажды новый проректор по научной работе, присланный по партийной разнарядке, решил расширить свою лабораторию, а для этого ему нужно было сократить финансирование других лабораторий. Считая меня, по понятным причинам, достаточно зависимым и уязвимым, он через своих подручных велел мне составить урезанный план работ на следующий год. Я подручным отказал, и тогда раздался грозный звонок с таким примерно текстом: «Вы, Юрий Борисович, обязаны выполнять распоряжения руководства, а не будете выполнять — закроем лабораторию». Я рассвирепел: «Руки коротки, не вы открывали лабораторию, не вам ее закрывать. А голос можете повышать на своих секретарш, со мной этот номер не проходит». Интересно — отстал от меня с урезанием планов. Но зато потом отыгрался на моей докторской диссертации — уговорил профессоров Академии связи не писать письмо в мою поддержку.
Среди наиболее интересных НИР тех лет вспоминаются в первую очередь спутниковая система передачи радиоастрономических данных, разработанная совместно с институтом Прикладной астрономии АН СССР и НИИ Радио, система цифрового радиовещания по заказу Всесоюзного НИИ радиовещательного приема и акустики, и цикл работ по системам морской радиосвязи для Центрального НИИ морского флота СССР.
О каждой из этих работ можно написать захватывающий рассказ. Например, об удивительных опытах в центре спутниковой связи в городе Дубна под Москвой, о гигантском радиотелескопе в станице Зеленчукская в горах Кавказа, о не менее впечатляющем 60-метровом зеркале радиотелескопа на Карельском перешейке под Ленинградом, о жесткой борьбе за концепцию европейского цифрового радиовещания, о насыщенных приключениями поездках с аппаратурой морской связи по Черному морю, о поисках наилучшего решения для аварийного радиобуя, передающего сигналы бедствия с поверхности моря через спутник в наземный центр спасения терпящих кораблекрушение.
***
...В те годы очень много времени уходило на непроизводительное преодоление партийных заданий, указаний и препятствий. Миллионы людей действительно много работали, скрупулезно, а подчас и суетливо выполняли распоряжения вышестоящего начальства, а товаров, продуктов, доступных услуг становилось все меньше. Дефицит продуктов становился просто удушающим — энергия огромной страны уходила на трение, на трение частей гигантского насквозь коррумпированного механизма так называемого партийного руководства.
Однажды министерство Морского флота задумало испытать наши разработки не во внутренних водах, а на просторах мирового океана. Было решено разместить аппаратуру на большом морском сухогрузе, отправлявшемся в кругосветное плавание. Для испытаний аппаратуры на сухогрузе было выделено два места — одно для сотрудника ЦНИИ Морского флота и одно для нашей лаборатории. Я был тогда научным руководителем этой разработки, и все признали, что лучше меня никто не проведет эти испытания.
Началась длительная и особо тщательная процедура оформления документов на зарубежную поездку: ведь сухогруз будет заходить — о, ужас — в порты капиталистических стран. Для тех, кто испытывает ностальгию по «великой» советской державе, хочу напомнить, что пожелавшим съездить за границу надлежало пройти три ступени проверки: идеологическую комиссию парткома по месту работы (для пенсионеров — по месту проживания), выездную комиссию при местном райкоме партии, и специальную комиссию горкома или ЦК КПСС в зависимости от ранга отъезжающего и цели поездки. Последняя комиссия, которая была, на самом деле, подразделением КГБ, все и решала, а первые две служили для предварительного отсеивания явно неблагонадежных кандидатов.
Я как-то поразительно легко прошел идеологическую комиссию при парткоме ЛЭИС — все признали, что поездка нужная и кандидат подходящий. Зная меня много лет, члены комиссии расслабились и не проявили большевистской бдительности. В Куйбышевском райкоме партии, который тогда скромно размещался в бывшем дворце князей Белосельских-Белозерских на Невском проспекте, поначалу все шло хорошо — меня попросили посидеть и подождать в приемной зала заседаний комиссии. Я сидел полчаса, потом еще час, вокруг сновали люди, входили в зал и выходили из него, а меня все не вызывали.
Наконец вышел какой-то человек и сказал, что мои документы оформлены в институте неправильно и отправлены назад для дооформления. Едва я явился в институт, как меня вызвал ректор Ю.П. Куликовский. На нем лица не было — видимо, он получил настоящий разнос из райкома за попытку свалить грязную работу на чистых райкомовских работников. Куликовский орал не своим, истошным голосом, орал несвязную белиберду — мол, почему вы саботируете важное правительственное задание, да еще хотите бросить лабораторию чуть ли не на полгода... Я молчал.
Накричавшись, он тоже замолчал. «Юрий Петрович, — вступил в разговор я — если вы хотите сказать, что райком отклонил мою кандидатуру, так и скажите — я не упаду в обморок». Ректор посмотрел на меня и ответил уже вполне спокойно: «Именно это я, кажется, и объяснял вам. Что будем делать?» У меня давно был готов ответ: «Очень просто — пошлем в командировку другого сотрудника лаборатории, русского по паспорту. Я рекомендую Юру Фомина — он участвовал в разработке аппаратуры». Юрий Петрович обмяк и уже совсем без эмоций сказал: «Хорошо, скажите Фомину, пусть оформляет документы, проведем его быстро — и после паузы добавил — Спасибо вам... за понимание».
Юра Фомин потом много рассказывал мне о свой замечательной поездке вокруг света — она, кажется, была самым значительным событием в его не очень яркой жизни. Хорошо, что советская власть не пустила меня в то кругосветное плавание — я ведь подвержен морской болезни.
Последние годы моего начальствования в ЛПДИ пришлись на время горбачевской перестройки. Первые шаги к рыночным отношениям в экономике и ослабление государственного контроля над зарплатой привели к тому, что мы впервые в жизни начали зарабатывать приличные деньги — не выделенную государством нищенскую зарплату, а столько, сколько реально могли заработать. Постепенно, однако, заказы от госпредприятий стали иссякать — им тоже не хотелось отдавать свое на сторону. Мы поняли, что пора — чем скорее, тем лучше — открывать частнокапиталистическое предприятие на базе ЛПДИ.
Поначалу по предложению Юры Арзуманяна мы открыли небольшую фирму по производству устройств автомобильной охранной сигнализации. Выделили из средств ЛПДИ деньги на ее раскручивание, сняли помещение, наняли опытного зав. производством — нашего хорошего приятеля с выразительным именем Гирей Исламович Дагиров. Прошел примерно год, но фирма дохода не приносила — короче говоря, первый капиталистический блин получился комом. Тогда возникла идея создания на базе двух лабораторий, ЛПДИ и Лаборатории Оптико-волоконной связи, частной фирмы «Радиотелеком» с приоритетным направлением — разработка и производство радиотелеметрических систем для различных энергетических сетей. Эта идея оказалась плодотворной, и «Радиотелеком» стал одним из первых успешных частных предприятий радиотехнической направленности в новой России.
После 1993 года, ведомый опытным триумвиратом — Миша Лесман, Женя Барбанель и Иосиф Гуревич, «Радиотелеком» успешно обошел рифы капиталистической ломки, обеспечил сотрудникам пристойный уровень доходов и позволил сохранить коллектив ЛПДИ, за что я моим коллегам и друзьям искренне благодарен.
19 августа 1991 года мы с Мишей Лесманом уезжали поездом из Кисловодска в Ленинград. Рано утром перед отъездом один кисловодский приятель сообщил нам, что Горбачев снят, и власть в Москве захватила группировка во главе с вице-президентом Янаевым. В созданный Янаевым Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) вошли председатель Совета министров СССР, председатель КГБ, министр обороны и министр внутренних дел, а в Москву, Ленинград и другие крупные города страны вводятся войска. Больше никаких подробностей наш приятель не знал и посоветовал включить телевизор. По телевизору передавали заявление ГКЧП о введении в стране чрезвычайного положения. Янаев с трясущимися руками сетовал на то, что, мол, некоторые выезжающие за границу советские люди, дорвавшись до заграничных тряпок, позорят советский общественный строй. А потом по всем каналам стали передавать балет Чайковского «Лебединое озеро», но и без балета была ясна общая направленность путча.
В поезде на протяжении двух суток мы не имели никакой информации о событиях в Москве и Ленинграде. Тем не менее, было очевидно, что этот путч не может быть неуспешным, ибо нет в стране таких сил, которые могли бы противостоять совместным действиям армии, КГБ и милиции. А если это так, — рассуждали мы — то страна возвращается к коммунистической диктатуре, железный занавес снова опускается, чтобы возродить и оградить от остального мира гигантский советский концлагерь. Нам представлялось, что Борис Ельцин в Москве и Анатолий Собчак в Ленинграде уже арестованы, а, может быть, и расстреляны. На каждой станции мы приставали к первым попавшимся прохожим с одним единственным вопросом: «Что в Москве?» Нас потрясла индифферентность народа к происходящему — большинство вообще не знало, что в Москве что-либо происходит, а те немногие, кто знал, отвечали невнятно и незаинтересованно. Народ, превращенный десятилетиями тоталитарного режима в стадо баранов, абсолютно не интересовался своим будущим — это убеждало нас в правильности наших горьких предчувствий. Какое счастье, что мы ошиблись!
***
о звездных часах В 2007 году международный Институт инженеров в области электротехники и электроники (IEEE) присудил мне награду имени Чарльза Гирша (IEEE Charles Hirsch Award) за, как говорилось в уведомлении, «выдающийся вклад в теорию фазовой модуляции и разработку современных систем мобильной радиосвязи».
Первое озарение снизошло на меня где-то ранней весной 1964 года... а почему бы нам, собственно говоря, не использовать вторые разности фазы сигнала для передачи информации. Финальная мысль пришла тут же, мгновенно, и она была тем озарением, которое внезапно высвечивает чистый алмаз в ворохе рутинных и бессвязных мыслей, — позвольте, но ведь вторая разность фазы есть не что иное, как вторая производная аргумента гармонического сигнала, которая не зависит от его частоты, а следовательно, это новый метод передачи информации в радиоканалах с эффектом Допплера!
После той вспышки я, теряя начальственную респектабельность, почти побежал к своему рабочему столу, чтобы по быстрее проверить догадку. Да — идея работала, и через неделю я рассказал на семинаре ЛПДИ о новом методе передачи информации, названном фазо-разностной модуляцией второго порядка или кратко ФРМ-2. Помню, как Лева Рахович, помолчав, сказал: «Это здорово сильно!». Слово «сильно» Лева применял крайне редко, и означало оно высшую степень одобрения.
Дальше все было делом техники. В 1965 году я получил Авторское свидетельство СССР № 177450 на изобретение ФРМ-2 с приоритетом от 5 октября 1964 года, в 1966 году описание метода было опубликовано в «Трудах ЛЭИС», а в 1967 году — в монографии «Фазоразностная модуляция» издательства «Связь».
ФРМ-2 почти сразу вызвала обширный интерес. Помню, как молодой инженер из Нижнего Новгорода Слава Писарев прямо сказал мне: «Я хотел бы быть первым, кто внедрит ФРМ-2 в авиационную связь». Потом, в конце 60-х и в 70-е годы он вместе с молодыми инженерами из Горьковского НИИ Радиосвязи довел ФРМ-2 до промышленного освоения, а сотрудники его группы получили за эту разработку очень престижную в то время премию Ленинского комсомола. Талантливые инженеры Слава Писарев, Володя Решемкин и Коля Сидоров защитили кандидатские диссертации по ФРМ-2 под моим научным руководством.
...Оказывается с конца 80-х годов JPL проводила, не зная наших результатов, независимые исследования в области ФРМ-2, и Марвин Саймон готовил публикацию своих результатов в новой монографии. На какой-то конференции он встретил Семена, и тот рассказал ему о моих работах в этой же области. После этого разговора Марвин вынужден был перевести на английский язык наши работы 70-80-х годов и переписать заново одну из глав своей книги.
С волнением открывал я Главу 8 книги Марвина Саймона «Digital Communication Techniques», полностью посвященную ФРМ-2. В преамбуле я прочитал:
«С исторической точки зрения идея использования разностей фазы высокого порядка при модуляции и обработке сигналов была впервые высказана русскими учеными в начале 70-х годов... Поскольку работы русских авторов малоизвестны в США, и фактически книга Окунева является единственным учебным пособием, в котором излагается теория приема сигналов ФРМ высокого порядка, мы приложим все усилия, чтобы познакомить читателей с этими работами...».
Далее в главе приводились обширные выдержки, схемы и графики из наших публикаций 70 — 80-х годов. В связи с работами по ФРМ-2 в списке литературы упоминались советские ученые Л.М.Финк, В.А.Писарев, В.К.Решемкин, Н.М. Сидоров, Р.Э. Гут, В.И. Коржик и К.Н. Щелкунов.
Тогда я подумал, что волна, вызванная всплеском весеннего озарения в далеком 1964 году в невзрачных лабораторных помещениях старинного здания на берегу реки Мойки в Ленинграде, продолжает свое странствие по миру без малейшего моего участия, — вероятно, это и есть признак истинности того озарения.
Озарение Второе Моя вторая находка была не такой яркой, как ФРМ-2, да и имя мое нигде не упоминается в связи с этим новым направлением в теории обработки сигналов, но в том то и дело, что истинные озарения остаются таковыми вне зависимости от внешнего успеха и признания. А случилось это вот как...
В 1984 году мы со Львом Матвеевичем Финком опубликовали в журнале «Радиотехника» статью «Помехоустойчивость двоичных систем с ФРМ второго порядка при различных методах приема». В то время считалось совершенно очевидным, что с увеличением порядка разностей фазы передаваемого сигнала помехоустойчивость приема ухудшается, поэтому ожидалось, что вероятность ошибки при ФРМ-2 будет больше, чем при ФРМ-1, и вопрос был только в том, насколько больше. Полученный нами результат поначалу озадачил нас самих, ибо у нас всё получалось наоборот — при некогерентном приеме система с ФРМ-2 имела лучшую помехоустойчивость, чем система с ФРМ-1.
Однако строгий математический результат есть неоспоримый факт, и тогда мы вместе с моим аспирантом Н.М. Сидоровым применили алгоритм приема сигналов ФРМ-2 на трех посылках к приему сигналов ФРМ-1 на двух посылках и пришли к ошеломляющему результату: вероятность ошибки оказалась меньше, чем в классической теории оптимального некогерентного приема. Этот результат был опубликован в статье «Помехоустойчивость некогерентного приема сигналов с ФРМ» в журнале «Радиотехника» в 1985 году.
Многие годы моей научной карьеры были связаны с разработкой систем сверхдальней радиосвязи. Поначалу это были системы коротковолновой радиосвязи с дальностью несколько тысяч километров, затем системы геостационарной спутниковой связи с дальностью почти сорок тысяч километров, а в 80-е годы довелось нашей лаборатории участвовать в работах института Прикладной астрономии Академии наук СССР по обработке сигналов от далеких квазаров — здесь уже дальность измерялась не километрами, а световыми годами.
Так получилось в моей американской радиотехнической карьере, что дистанция между передатчиком и приемником из года в год сокращалась, и в 2004 году, перейдя на работу в Symbol Technologies в Лонг-Айленде, я подключился к разработке систем для передачи радиосигналов на расстояние всего в несколько метров — эти новые системы радиосвязи имеют английское название RFID (Radio Frequency Identification), что по-русски можно несколько вольно перевести как идентификация объектов с помощью радиоизлучений.
Тем не менее восхищение работой радиоволн, открытых ровно 120 лет тому назад Генрихом Герцем, не оставляло меня и в этом случае. Как-то я был свидетелем любопытного эксперимента. У открытых ворот обширного ангара был установлен небольшой RFID приемопередатчик, подключенный с одной стороны к компьютеру, а с другой стороны — к антенне, направленной в постранство за воротами. Когда мимо ворот ангара на довольно большой скорости проезжал очередной закрытый грузовик, на экране компьютера появлялся список товаров, находившихся в этом грузовике, включая количество каждого товара и его полную спецификацию! Стоя у компьютера, с волнением наблюдал я за рождением еще одного применения радиоволн и думал: «Как жаль, что этого не видит Генрих Герц — ведь он не верил в практическую полезность открытых им электромагнитных излучений».
Хотя дальность связи в системах RFID измеряется всего лишь несколькими метрами, а подчас даже сантиметрами, сложность разработки эффективных алгоритмов обработки сигналов, излученных пассивным крошечным чипом из наклейки на товаре, ничуть не уступает сложности обработки сигналов космических объектов — мощность отраженного наклейкой сигнала ничтожна, имеющиеся ресурсы для надлежащего кодирования и модуляции этого сигнала близки к нулю, да к тому же распространяется он по непредсказуемым, почти хаотическим путям.
Мои попытки найти какие-то скрытые возможности для повышения эффективности приема этого мизерного сигнала натыкались на дополнительную сложность — нужно было не выходить за рамки действующего стандарта, который был составлен, мягко говоря, не наилучшим образом.
Где-то в апреле 2005 года я уныло рисовал на доске различные формы передаваемого элементарного сигнала, и мне внезапно померещилась в нем какая-то скрытая периодичность. Оживившись и повторив подряд несколько стандартных элементов сигнала, я обнаружил, что полученную последовательность можно поделить иначе, чем это обычно делается, и тогда в ней можно обнаружить новые элементы со скачками фазы, точно отражающими передаваемую информацию. Иными словами — в стандартном сигнале имеется скрытая фазоразностная модуляция, а это значит, что мощность излучаемого сигнала можно уменьшить в два раза по сравнению с той, что требовалась прежде. Я проверил догадку на всех видах сигналов, перечисленных в стандарте, — с небольшой коррекцией идея работала во всех случаях. Я сказал себе: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Обычно экономия мощности в два раза достигается применением довольно сложного корректирующего кодирования сигнала. Вообще, чтобы получить такой энергетический выигрыш, идут на значительное усложнение системы. А у меня получилось, что аналогичный результат достигается простым изменением деления принятого сигнала на отдельные элементы. Более того, приемник при этом упрощался по сравнению с описанным в классической теории и по сравнению с тем, как он был реализован у нас на фирме. Я был в полном восторге и 1 августа 2005 года представил начальству доклад под названием «Новый метод обработки сигналов, обеспечивающий двукратный энергетический выигрыш в системах RFID».
Начальство отнеслось к моим изыскам более чем прохладно — слова «вероятность ошибки» и «отношение сигнал-шум» вызывали у него, у начальства, глухое раздражение. В глубине своей раздраженной души оно не желало доверяться «вероятности» и верило, что лично у него, у начальства, никакого «шума» нет. Кроме того, реализация моей идеи требовала вмешательства в уже разработанную аппаратуру, поэтому любые попытки обратить внимание наших инженеров на эту идею рассматривались как подрывные действия, направленные на отвлечение коллектива от текущих практических задач.
В те годы руководство фирмы объявило, что главной задачей всех сотрудников является «удовлетворение клиентов». Не подумайте, что я шучу или утрирую, — прямо так и звучал официальный лозунг: «Customer satisfaction!» Я возражал, что этот лозунг, вполне уместный в публичном доме, не может быть концепцией деятельности технологической фирмы — за этот подрыв моральных устоев коллектива меня едва не уволили. Конечно, новыми алгоритмами обработки сигналов невозможно «удовлетворить клиентов», и поэтому мои разработки отправлялись на полку, а точнее — псу под хвост.
Здесь мы сталкиваемся с глобальной проблемой творчества в наше перенасыщенное информацией время — проблемой драматического разрыва между самим актом открытия и признанием открытия окружающим миром. В наше время недостаточно отделить зерно истины от плевел банальности, нужно еще это зерно, сияющее светом алмаза поначалу только для самого творца, донести до слепых и глухих, не желающих, к тому же, ни видеть, ни слышать, и сделать это подчас труднее, чем отыскать то зерно. Многие ученые, изобретатели, художники и писатели проводят годы в бесплодных попытках обратить внимание на свои шедевры, а те, кому дорога к признанию напрочь заказана, идут ради своих творений на трагические жертвы, на поступки воистину шекспировского размаха.
Возвращаясь к нашей теме, вспоминаю, что я поначалу остро переживал невостребованность моего изобретения, неоднократно пытался объяснить его окружающим, а потом поутих и перестал тревожить начальство своими новациями. Мне неоткуда было ждать поддержки, и я с горечью думал, что мой славный Марвин Саймон тоже не заметит эту идею — ведь он витает в космосе и вряд ли интересуется мелкотравчатыми системами RFID.
О, как я ошибался — Марвин ничего стоящего не пропускал. Ровно через год после моего четвертого озарения я бегло просматривал апрельский номер журнала IEEE Transactions on Communications за 2006 год, и внезапно обнаружил, что та же парочка — M. Simon and D. Divsalar, которая в 1990 году унесла с собой мой приоритет в теории многосимвольной обработки, опубликовала статью с названием «Одно любопытное наблюдение для определенных линейных кодов в приложении к RFID». Нетерпеливо просматривая статью, я уже не сомневался, что «одно любопытное наблюдение» — это не что иное, как мой метод достижения двукратного энергетического выигрыша в системах RFID. И действительно, на третьей странице — вот он этот метод, тютелька в тютельку. Марвин и здесь не пропустил меня вперед — вновь открыл и опубликовал то, что я уже год пытался продать своей собственной фирме!
Триумфом победы над косностью и неведением отозвалась в душе моей новая работа Марвина Саймона, а поразительная идентичность и даже синхронность мыслей у двух людей, никогда не видевших друг друга и разделенных целым континентом, снова потрясла меня.
По рассказам очевидцев он вяло оправдывался — мол, дескать, у него в Совете такие известные ученые, как профессора Белецкий, Финк, Шмаков, Буга, Корнилов, Коржик и т.д., но получил резкий разнос за недостаточную бдительность. Меня вместе с ректором в ВАК не пригласили — видимо, разговор был весьма конфиденциальный и абсолютно не научный, но мне удалось получить аудиенцию аж в самом ЦК КПСС. Принявший меня в здании ЦК КПСС на Старой площади деятель был чрезвычайно любезен и доброжелателен. Он деликатнейшим образом отказался вмешиваться в «сугубо научную дискуссию» о присуждении мне докторской степени, но в светской беседе, как бы между делом, разъяснил мне, дураку, ситуацию — он то, мол, лично против крайностей в еврейском вопросе, но если бы евреи знали, что о них говорят на Политбюро, они бы не уезжали, а убегали.
Сколько энергии, сколько невосстановимых нервных клеток было потрачено на ту бессмысленную борьбу. Презираю себя за участие в ней, но это уже из разряда остроумия на лестнице. Вспоминая те тяжелые для меня годы, не могу не сказать о тех ученых, которые морально поддержали меня тогда и не отреклись от этой поддержки, несмотря на силовое давление определенных кругов и органов.
Десятилетие 1974—1984 было самым мрачным в послесталинской истории Советского Союза. ...режим впадал в полный маразм и мракобесие, и это, конечно же, находило адекватное отражение в стенах ЛЭИС им. Бонч-Бруевича.
***
...ЛЭИС был на особом контроле у партийных органов, потому что со времен ректора Константина Хрисанфовича Муравьева считался вузом с сильным «еврейским влиянием» и даже «рассадником сионизма», что, безусловно, было партийным бредом. Пришедшие на смену генералу Муравьеву ничтожные руководители, стараясь выслужиться перед партийным начальством, ничуть не скрывали, а напротив, выпячивали свой антисемитизм под вялым фиговым листком антисионизма. В технической библиотеке ЛЭИС в те годы уничтожали учебники еврейских авторов. Подобные акции сходили руководству с рук, но иногда и они перебарщивали в своем антисионистском рвении и получали по рукам. Одной из таких сорвавшихся акций было знаменитое Дело Соколова, в котором я принимал непосредственное участие. Вот кратко суть этого дела.
В 1975 году мой аспирант из ЦНИИ Морского флота Борис Павлович Соколов представил для защиты на Ученом совете ЛЭИС кандидатскую диссертацию. Для полной ясности картины скажу, что, во-первых, диссертация была вполне добротная, и, во-вторых, Боря не имел к еврейству никакого отношения за исключением того прискорбного факта, что его научный руководитель был евреем. Пост председателя Ученого совета занимал в то время товарищ Ощепков, временно заменивший предыдущего ректора — товарища Миронова, срочно сосланного в провинцию за серию уголовных воровских деяний.
Товарищ Ощепков страдал комплексом неполноценности, недолюбливал евреев и особенно не переносил меня. Он решил завалить диссертацию Соколова, чтобы впредь неповадно было писать диссертации под еврейским руководством, и с этой вполне партийной целью подговорил одного маститого профессора выступить против. Задумано — сделано, и после отрицательного выступления профессора (не хочу называть имя этого уважаемого мною человека — верю, что он не понимал отведенной ему роли в этом грязном деле) Ученый совет большинством голосов отклонил диссертацию Соколова.
Боря жутко переживал, а потом, посоветовавшись со мной и используя свои связи в партийных кругах, пожаловался в горком партии. В результате, через несколько дней после защиты я был вызван к зав. отделом науки Ленинградского горкома КПСС в Смольный, где незабвенный Владимир Ильич Ленин когда-то заварил всю эту кашу. Зав. отделом — интеллигентного вида дама — спросила, что же на самом деле случилось на заседании Совета. Поскольку дело касалось не меня лично, я бил прямой наводкой. Первое — нынешний ректор института не переносит меня, потому что я еврей; второе — именно поэтому ректор собственноручно организовал отрицательное голосование по диссертации моего аспиранта; третье — я согласен терпеть антисемитские выходки ректора в отношении себя, но не позволю распространять их на моих сотрудников и аспирантов.
Почему — дерзил я — талантливый русский парень Боря Соколов должен страдать из-за того, что некто не любит евреев? Потом мы довольно долго говорили о составе нашего Ученого совета, о научном уровне разработок института и тому подобное. Но вот что любопытно — сановная дама ни разу не попыталась возразить на мои прямые обвинения руководства ЛЭИС в антисемитизме. Наступили времена, когда умный человек полагал нелепостью скрывать это. После моего визита в Смольный события развивались стремительно и неординарно.
Ровно через неделю ректор, получивший, по-видимому, мощный разнос от партийного начальства, в нарушение всех писаных инструкций ВАКа, собрал новое заседание Совета. Поджав хвост, он в угодливо-печальных интонациях пояснил, что на предыдущем заседании были допущены определенные процедурные нарушения, поэтому есть необходимость продолжить обсуждение диссертации товарища Соколова. Затем Боря снова развешивал плакаты, я повторял свою речь и т.д. и т.п. И тот же совет, который неделю назад проголосовал против, ныне проголосовал единогласно за — вот что значит «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». А мы с Борей тогда крепко выпили.
***
Жизнь, однако, продолжалась, и в истории ЛПДИ наметился даже некоторый ренессанс. К концу 80-х коллектив ЛПДИ включал более 50 ученых, инженеров и техников, а научная школа лаборатории — более 60 кандидатов технических наук. Лаборатория переехала в более просторное помещение на последнем этаже старинного здания на Английском проспекте — с балкона моего кабинета теперь открывался уникальный вид на петербургские шпили и купола.
В послеМСовскую эпоху — так я называю период истории ЛПДИ после постепенного затухания работ по системе МС-5, в конце 70-х и в 80-е годы в лаборатории проводились интересные исследования и разрабатывались новые, а подчас и уникальные системы цифровой связи. Пожалуй, творческого взлета уровня 60-х не было, но престиж лаборатории в те годы был очень высоким. Фактически заказчики из промышленных предприятий и исследовательских институтов боролись за право заказать работу нашей Лаборатории.
Мы были ограничены жесткими финансовыми рамками советской системы и часто вынуждены были отказывать заказчикам или ставить их на очередь. В те годы, будучи и начальником лаборатории, и научным руководителем нескольких научно-исследовательских работ, я принимал решения по планам работ практически единолично, сообразуясь только с интересами коллектива, без какого-либо вмешательства со стороны кафедры или ректората, — в этом смысле ЛПДИ тех лет была удивительным островком свободы среди грубой партийной диктатуры. Редкие попытки ректората навязать мне свои решения не имели успеха и, как правило, не возобновлялись.
Однажды новый проректор по научной работе, присланный по партийной разнарядке, решил расширить свою лабораторию, а для этого ему нужно было сократить финансирование других лабораторий. Считая меня, по понятным причинам, достаточно зависимым и уязвимым, он через своих подручных велел мне составить урезанный план работ на следующий год. Я подручным отказал, и тогда раздался грозный звонок с таким примерно текстом: «Вы, Юрий Борисович, обязаны выполнять распоряжения руководства, а не будете выполнять — закроем лабораторию». Я рассвирепел: «Руки коротки, не вы открывали лабораторию, не вам ее закрывать. А голос можете повышать на своих секретарш, со мной этот номер не проходит». Интересно — отстал от меня с урезанием планов. Но зато потом отыгрался на моей докторской диссертации — уговорил профессоров Академии связи не писать письмо в мою поддержку.
Среди наиболее интересных НИР тех лет вспоминаются в первую очередь спутниковая система передачи радиоастрономических данных, разработанная совместно с институтом Прикладной астрономии АН СССР и НИИ Радио, система цифрового радиовещания по заказу Всесоюзного НИИ радиовещательного приема и акустики, и цикл работ по системам морской радиосвязи для Центрального НИИ морского флота СССР.
О каждой из этих работ можно написать захватывающий рассказ. Например, об удивительных опытах в центре спутниковой связи в городе Дубна под Москвой, о гигантском радиотелескопе в станице Зеленчукская в горах Кавказа, о не менее впечатляющем 60-метровом зеркале радиотелескопа на Карельском перешейке под Ленинградом, о жесткой борьбе за концепцию европейского цифрового радиовещания, о насыщенных приключениями поездках с аппаратурой морской связи по Черному морю, о поисках наилучшего решения для аварийного радиобуя, передающего сигналы бедствия с поверхности моря через спутник в наземный центр спасения терпящих кораблекрушение.
***
...В те годы очень много времени уходило на непроизводительное преодоление партийных заданий, указаний и препятствий. Миллионы людей действительно много работали, скрупулезно, а подчас и суетливо выполняли распоряжения вышестоящего начальства, а товаров, продуктов, доступных услуг становилось все меньше. Дефицит продуктов становился просто удушающим — энергия огромной страны уходила на трение, на трение частей гигантского насквозь коррумпированного механизма так называемого партийного руководства.
Однажды министерство Морского флота задумало испытать наши разработки не во внутренних водах, а на просторах мирового океана. Было решено разместить аппаратуру на большом морском сухогрузе, отправлявшемся в кругосветное плавание. Для испытаний аппаратуры на сухогрузе было выделено два места — одно для сотрудника ЦНИИ Морского флота и одно для нашей лаборатории. Я был тогда научным руководителем этой разработки, и все признали, что лучше меня никто не проведет эти испытания.
Началась длительная и особо тщательная процедура оформления документов на зарубежную поездку: ведь сухогруз будет заходить — о, ужас — в порты капиталистических стран. Для тех, кто испытывает ностальгию по «великой» советской державе, хочу напомнить, что пожелавшим съездить за границу надлежало пройти три ступени проверки: идеологическую комиссию парткома по месту работы (для пенсионеров — по месту проживания), выездную комиссию при местном райкоме партии, и специальную комиссию горкома или ЦК КПСС в зависимости от ранга отъезжающего и цели поездки. Последняя комиссия, которая была, на самом деле, подразделением КГБ, все и решала, а первые две служили для предварительного отсеивания явно неблагонадежных кандидатов.
Я как-то поразительно легко прошел идеологическую комиссию при парткоме ЛЭИС — все признали, что поездка нужная и кандидат подходящий. Зная меня много лет, члены комиссии расслабились и не проявили большевистской бдительности. В Куйбышевском райкоме партии, который тогда скромно размещался в бывшем дворце князей Белосельских-Белозерских на Невском проспекте, поначалу все шло хорошо — меня попросили посидеть и подождать в приемной зала заседаний комиссии. Я сидел полчаса, потом еще час, вокруг сновали люди, входили в зал и выходили из него, а меня все не вызывали.
Наконец вышел какой-то человек и сказал, что мои документы оформлены в институте неправильно и отправлены назад для дооформления. Едва я явился в институт, как меня вызвал ректор Ю.П. Куликовский. На нем лица не было — видимо, он получил настоящий разнос из райкома за попытку свалить грязную работу на чистых райкомовских работников. Куликовский орал не своим, истошным голосом, орал несвязную белиберду — мол, почему вы саботируете важное правительственное задание, да еще хотите бросить лабораторию чуть ли не на полгода... Я молчал.
Накричавшись, он тоже замолчал. «Юрий Петрович, — вступил в разговор я — если вы хотите сказать, что райком отклонил мою кандидатуру, так и скажите — я не упаду в обморок». Ректор посмотрел на меня и ответил уже вполне спокойно: «Именно это я, кажется, и объяснял вам. Что будем делать?» У меня давно был готов ответ: «Очень просто — пошлем в командировку другого сотрудника лаборатории, русского по паспорту. Я рекомендую Юру Фомина — он участвовал в разработке аппаратуры». Юрий Петрович обмяк и уже совсем без эмоций сказал: «Хорошо, скажите Фомину, пусть оформляет документы, проведем его быстро — и после паузы добавил — Спасибо вам... за понимание».
Юра Фомин потом много рассказывал мне о свой замечательной поездке вокруг света — она, кажется, была самым значительным событием в его не очень яркой жизни. Хорошо, что советская власть не пустила меня в то кругосветное плавание — я ведь подвержен морской болезни.
Последние годы моего начальствования в ЛПДИ пришлись на время горбачевской перестройки. Первые шаги к рыночным отношениям в экономике и ослабление государственного контроля над зарплатой привели к тому, что мы впервые в жизни начали зарабатывать приличные деньги — не выделенную государством нищенскую зарплату, а столько, сколько реально могли заработать. Постепенно, однако, заказы от госпредприятий стали иссякать — им тоже не хотелось отдавать свое на сторону. Мы поняли, что пора — чем скорее, тем лучше — открывать частнокапиталистическое предприятие на базе ЛПДИ.
Поначалу по предложению Юры Арзуманяна мы открыли небольшую фирму по производству устройств автомобильной охранной сигнализации. Выделили из средств ЛПДИ деньги на ее раскручивание, сняли помещение, наняли опытного зав. производством — нашего хорошего приятеля с выразительным именем Гирей Исламович Дагиров. Прошел примерно год, но фирма дохода не приносила — короче говоря, первый капиталистический блин получился комом. Тогда возникла идея создания на базе двух лабораторий, ЛПДИ и Лаборатории Оптико-волоконной связи, частной фирмы «Радиотелеком» с приоритетным направлением — разработка и производство радиотелеметрических систем для различных энергетических сетей. Эта идея оказалась плодотворной, и «Радиотелеком» стал одним из первых успешных частных предприятий радиотехнической направленности в новой России.
После 1993 года, ведомый опытным триумвиратом — Миша Лесман, Женя Барбанель и Иосиф Гуревич, «Радиотелеком» успешно обошел рифы капиталистической ломки, обеспечил сотрудникам пристойный уровень доходов и позволил сохранить коллектив ЛПДИ, за что я моим коллегам и друзьям искренне благодарен.
19 августа 1991 года мы с Мишей Лесманом уезжали поездом из Кисловодска в Ленинград. Рано утром перед отъездом один кисловодский приятель сообщил нам, что Горбачев снят, и власть в Москве захватила группировка во главе с вице-президентом Янаевым. В созданный Янаевым Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) вошли председатель Совета министров СССР, председатель КГБ, министр обороны и министр внутренних дел, а в Москву, Ленинград и другие крупные города страны вводятся войска. Больше никаких подробностей наш приятель не знал и посоветовал включить телевизор. По телевизору передавали заявление ГКЧП о введении в стране чрезвычайного положения. Янаев с трясущимися руками сетовал на то, что, мол, некоторые выезжающие за границу советские люди, дорвавшись до заграничных тряпок, позорят советский общественный строй. А потом по всем каналам стали передавать балет Чайковского «Лебединое озеро», но и без балета была ясна общая направленность путча.
В поезде на протяжении двух суток мы не имели никакой информации о событиях в Москве и Ленинграде. Тем не менее, было очевидно, что этот путч не может быть неуспешным, ибо нет в стране таких сил, которые могли бы противостоять совместным действиям армии, КГБ и милиции. А если это так, — рассуждали мы — то страна возвращается к коммунистической диктатуре, железный занавес снова опускается, чтобы возродить и оградить от остального мира гигантский советский концлагерь. Нам представлялось, что Борис Ельцин в Москве и Анатолий Собчак в Ленинграде уже арестованы, а, может быть, и расстреляны. На каждой станции мы приставали к первым попавшимся прохожим с одним единственным вопросом: «Что в Москве?» Нас потрясла индифферентность народа к происходящему — большинство вообще не знало, что в Москве что-либо происходит, а те немногие, кто знал, отвечали невнятно и незаинтересованно. Народ, превращенный десятилетиями тоталитарного режима в стадо баранов, абсолютно не интересовался своим будущим — это убеждало нас в правильности наших горьких предчувствий. Какое счастье, что мы ошиблись!
***
о звездных часах В 2007 году международный Институт инженеров в области электротехники и электроники (IEEE) присудил мне награду имени Чарльза Гирша (IEEE Charles Hirsch Award) за, как говорилось в уведомлении, «выдающийся вклад в теорию фазовой модуляции и разработку современных систем мобильной радиосвязи».
Первое озарение снизошло на меня где-то ранней весной 1964 года... а почему бы нам, собственно говоря, не использовать вторые разности фазы сигнала для передачи информации. Финальная мысль пришла тут же, мгновенно, и она была тем озарением, которое внезапно высвечивает чистый алмаз в ворохе рутинных и бессвязных мыслей, — позвольте, но ведь вторая разность фазы есть не что иное, как вторая производная аргумента гармонического сигнала, которая не зависит от его частоты, а следовательно, это новый метод передачи информации в радиоканалах с эффектом Допплера!
После той вспышки я, теряя начальственную респектабельность, почти побежал к своему рабочему столу, чтобы по быстрее проверить догадку. Да — идея работала, и через неделю я рассказал на семинаре ЛПДИ о новом методе передачи информации, названном фазо-разностной модуляцией второго порядка или кратко ФРМ-2. Помню, как Лева Рахович, помолчав, сказал: «Это здорово сильно!». Слово «сильно» Лева применял крайне редко, и означало оно высшую степень одобрения.
Дальше все было делом техники. В 1965 году я получил Авторское свидетельство СССР № 177450 на изобретение ФРМ-2 с приоритетом от 5 октября 1964 года, в 1966 году описание метода было опубликовано в «Трудах ЛЭИС», а в 1967 году — в монографии «Фазоразностная модуляция» издательства «Связь».
ФРМ-2 почти сразу вызвала обширный интерес. Помню, как молодой инженер из Нижнего Новгорода Слава Писарев прямо сказал мне: «Я хотел бы быть первым, кто внедрит ФРМ-2 в авиационную связь». Потом, в конце 60-х и в 70-е годы он вместе с молодыми инженерами из Горьковского НИИ Радиосвязи довел ФРМ-2 до промышленного освоения, а сотрудники его группы получили за эту разработку очень престижную в то время премию Ленинского комсомола. Талантливые инженеры Слава Писарев, Володя Решемкин и Коля Сидоров защитили кандидатские диссертации по ФРМ-2 под моим научным руководством.
...Оказывается с конца 80-х годов JPL проводила, не зная наших результатов, независимые исследования в области ФРМ-2, и Марвин Саймон готовил публикацию своих результатов в новой монографии. На какой-то конференции он встретил Семена, и тот рассказал ему о моих работах в этой же области. После этого разговора Марвин вынужден был перевести на английский язык наши работы 70-80-х годов и переписать заново одну из глав своей книги.
С волнением открывал я Главу 8 книги Марвина Саймона «Digital Communication Techniques», полностью посвященную ФРМ-2. В преамбуле я прочитал:
«С исторической точки зрения идея использования разностей фазы высокого порядка при модуляции и обработке сигналов была впервые высказана русскими учеными в начале 70-х годов... Поскольку работы русских авторов малоизвестны в США, и фактически книга Окунева является единственным учебным пособием, в котором излагается теория приема сигналов ФРМ высокого порядка, мы приложим все усилия, чтобы познакомить читателей с этими работами...».
Далее в главе приводились обширные выдержки, схемы и графики из наших публикаций 70 — 80-х годов. В связи с работами по ФРМ-2 в списке литературы упоминались советские ученые Л.М.Финк, В.А.Писарев, В.К.Решемкин, Н.М. Сидоров, Р.Э. Гут, В.И. Коржик и К.Н. Щелкунов.
Тогда я подумал, что волна, вызванная всплеском весеннего озарения в далеком 1964 году в невзрачных лабораторных помещениях старинного здания на берегу реки Мойки в Ленинграде, продолжает свое странствие по миру без малейшего моего участия, — вероятно, это и есть признак истинности того озарения.
Озарение Второе Моя вторая находка была не такой яркой, как ФРМ-2, да и имя мое нигде не упоминается в связи с этим новым направлением в теории обработки сигналов, но в том то и дело, что истинные озарения остаются таковыми вне зависимости от внешнего успеха и признания. А случилось это вот как...
В 1984 году мы со Львом Матвеевичем Финком опубликовали в журнале «Радиотехника» статью «Помехоустойчивость двоичных систем с ФРМ второго порядка при различных методах приема». В то время считалось совершенно очевидным, что с увеличением порядка разностей фазы передаваемого сигнала помехоустойчивость приема ухудшается, поэтому ожидалось, что вероятность ошибки при ФРМ-2 будет больше, чем при ФРМ-1, и вопрос был только в том, насколько больше. Полученный нами результат поначалу озадачил нас самих, ибо у нас всё получалось наоборот — при некогерентном приеме система с ФРМ-2 имела лучшую помехоустойчивость, чем система с ФРМ-1.
Однако строгий математический результат есть неоспоримый факт, и тогда мы вместе с моим аспирантом Н.М. Сидоровым применили алгоритм приема сигналов ФРМ-2 на трех посылках к приему сигналов ФРМ-1 на двух посылках и пришли к ошеломляющему результату: вероятность ошибки оказалась меньше, чем в классической теории оптимального некогерентного приема. Этот результат был опубликован в статье «Помехоустойчивость некогерентного приема сигналов с ФРМ» в журнале «Радиотехника» в 1985 году.
Многие годы моей научной карьеры были связаны с разработкой систем сверхдальней радиосвязи. Поначалу это были системы коротковолновой радиосвязи с дальностью несколько тысяч километров, затем системы геостационарной спутниковой связи с дальностью почти сорок тысяч километров, а в 80-е годы довелось нашей лаборатории участвовать в работах института Прикладной астрономии Академии наук СССР по обработке сигналов от далеких квазаров — здесь уже дальность измерялась не километрами, а световыми годами.
Так получилось в моей американской радиотехнической карьере, что дистанция между передатчиком и приемником из года в год сокращалась, и в 2004 году, перейдя на работу в Symbol Technologies в Лонг-Айленде, я подключился к разработке систем для передачи радиосигналов на расстояние всего в несколько метров — эти новые системы радиосвязи имеют английское название RFID (Radio Frequency Identification), что по-русски можно несколько вольно перевести как идентификация объектов с помощью радиоизлучений.
Тем не менее восхищение работой радиоволн, открытых ровно 120 лет тому назад Генрихом Герцем, не оставляло меня и в этом случае. Как-то я был свидетелем любопытного эксперимента. У открытых ворот обширного ангара был установлен небольшой RFID приемопередатчик, подключенный с одной стороны к компьютеру, а с другой стороны — к антенне, направленной в постранство за воротами. Когда мимо ворот ангара на довольно большой скорости проезжал очередной закрытый грузовик, на экране компьютера появлялся список товаров, находившихся в этом грузовике, включая количество каждого товара и его полную спецификацию! Стоя у компьютера, с волнением наблюдал я за рождением еще одного применения радиоволн и думал: «Как жаль, что этого не видит Генрих Герц — ведь он не верил в практическую полезность открытых им электромагнитных излучений».
Хотя дальность связи в системах RFID измеряется всего лишь несколькими метрами, а подчас даже сантиметрами, сложность разработки эффективных алгоритмов обработки сигналов, излученных пассивным крошечным чипом из наклейки на товаре, ничуть не уступает сложности обработки сигналов космических объектов — мощность отраженного наклейкой сигнала ничтожна, имеющиеся ресурсы для надлежащего кодирования и модуляции этого сигнала близки к нулю, да к тому же распространяется он по непредсказуемым, почти хаотическим путям.
Мои попытки найти какие-то скрытые возможности для повышения эффективности приема этого мизерного сигнала натыкались на дополнительную сложность — нужно было не выходить за рамки действующего стандарта, который был составлен, мягко говоря, не наилучшим образом.
Где-то в апреле 2005 года я уныло рисовал на доске различные формы передаваемого элементарного сигнала, и мне внезапно померещилась в нем какая-то скрытая периодичность. Оживившись и повторив подряд несколько стандартных элементов сигнала, я обнаружил, что полученную последовательность можно поделить иначе, чем это обычно делается, и тогда в ней можно обнаружить новые элементы со скачками фазы, точно отражающими передаваемую информацию. Иными словами — в стандартном сигнале имеется скрытая фазоразностная модуляция, а это значит, что мощность излучаемого сигнала можно уменьшить в два раза по сравнению с той, что требовалась прежде. Я проверил догадку на всех видах сигналов, перечисленных в стандарте, — с небольшой коррекцией идея работала во всех случаях. Я сказал себе: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Обычно экономия мощности в два раза достигается применением довольно сложного корректирующего кодирования сигнала. Вообще, чтобы получить такой энергетический выигрыш, идут на значительное усложнение системы. А у меня получилось, что аналогичный результат достигается простым изменением деления принятого сигнала на отдельные элементы. Более того, приемник при этом упрощался по сравнению с описанным в классической теории и по сравнению с тем, как он был реализован у нас на фирме. Я был в полном восторге и 1 августа 2005 года представил начальству доклад под названием «Новый метод обработки сигналов, обеспечивающий двукратный энергетический выигрыш в системах RFID».
Начальство отнеслось к моим изыскам более чем прохладно — слова «вероятность ошибки» и «отношение сигнал-шум» вызывали у него, у начальства, глухое раздражение. В глубине своей раздраженной души оно не желало доверяться «вероятности» и верило, что лично у него, у начальства, никакого «шума» нет. Кроме того, реализация моей идеи требовала вмешательства в уже разработанную аппаратуру, поэтому любые попытки обратить внимание наших инженеров на эту идею рассматривались как подрывные действия, направленные на отвлечение коллектива от текущих практических задач.
В те годы руководство фирмы объявило, что главной задачей всех сотрудников является «удовлетворение клиентов». Не подумайте, что я шучу или утрирую, — прямо так и звучал официальный лозунг: «Customer satisfaction!» Я возражал, что этот лозунг, вполне уместный в публичном доме, не может быть концепцией деятельности технологической фирмы — за этот подрыв моральных устоев коллектива меня едва не уволили. Конечно, новыми алгоритмами обработки сигналов невозможно «удовлетворить клиентов», и поэтому мои разработки отправлялись на полку, а точнее — псу под хвост.
Здесь мы сталкиваемся с глобальной проблемой творчества в наше перенасыщенное информацией время — проблемой драматического разрыва между самим актом открытия и признанием открытия окружающим миром. В наше время недостаточно отделить зерно истины от плевел банальности, нужно еще это зерно, сияющее светом алмаза поначалу только для самого творца, донести до слепых и глухих, не желающих, к тому же, ни видеть, ни слышать, и сделать это подчас труднее, чем отыскать то зерно. Многие ученые, изобретатели, художники и писатели проводят годы в бесплодных попытках обратить внимание на свои шедевры, а те, кому дорога к признанию напрочь заказана, идут ради своих творений на трагические жертвы, на поступки воистину шекспировского размаха.
Возвращаясь к нашей теме, вспоминаю, что я поначалу остро переживал невостребованность моего изобретения, неоднократно пытался объяснить его окружающим, а потом поутих и перестал тревожить начальство своими новациями. Мне неоткуда было ждать поддержки, и я с горечью думал, что мой славный Марвин Саймон тоже не заметит эту идею — ведь он витает в космосе и вряд ли интересуется мелкотравчатыми системами RFID.
О, как я ошибался — Марвин ничего стоящего не пропускал. Ровно через год после моего четвертого озарения я бегло просматривал апрельский номер журнала IEEE Transactions on Communications за 2006 год, и внезапно обнаружил, что та же парочка — M. Simon and D. Divsalar, которая в 1990 году унесла с собой мой приоритет в теории многосимвольной обработки, опубликовала статью с названием «Одно любопытное наблюдение для определенных линейных кодов в приложении к RFID». Нетерпеливо просматривая статью, я уже не сомневался, что «одно любопытное наблюдение» — это не что иное, как мой метод достижения двукратного энергетического выигрыша в системах RFID. И действительно, на третьей странице — вот он этот метод, тютелька в тютельку. Марвин и здесь не пропустил меня вперед — вновь открыл и опубликовал то, что я уже год пытался продать своей собственной фирме!
Триумфом победы над косностью и неведением отозвалась в душе моей новая работа Марвина Саймона, а поразительная идентичность и даже синхронность мыслей у двух людей, никогда не видевших друг друга и разделенных целым континентом, снова потрясла меня.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-12-27 01:59 pm (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), Наука (https://www.livejournal.com/category/nauka/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
no subject
Date: 2025-12-28 12:47 pm (UTC)Читал когда-то работы этого человека. Было крайне интересно.