jlm_taurus | Инженер Чернякова М.М. Одесса. Квартирная сага и садовое товарищество.

"В связи с ностальгией по прошлому следовало бы остановиться также на «жилищном вопросе». Как говорил Воланд, характеризуя московскую публику в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова: «Люди, как люди. Любят деньги... квартирный вопрос только испортил их».
https://zemelah.online/documents/malvina-chernyakova-txt
До хрущевской «оттепели» жилищный вопрос решался просто: пишешь донос на соседа, его вместе с семьей отправляют «в места не столь отдаленные», и ты занимаешь его комнату в коммуналке.

Строительство, конечно, было, но, в основном, промышленного назначения, а гражданское — главным образом для партийно-профсоюзной элиты. Широкое гражданское строительство началось с приходом к власти Хрущева. Эти благословенные «хрущобы» стали мечтой советского человека. Каждому предприятию, в зависимости от важности (работает на оборону либо на ширпотреб) и численности работников, определялось количество получаемых за год квартир. На предприятиях устанавливалась очередность на получение жилья. Право на включение в очередь имели семьи, у которых было менее шести квадратных метров на человека. В очереди стояли десятками лет. Часто уходили на пенсию, не дождавшись квартиры, но все же это был свет в конце тоннеля, негасимая надежда на счастье.

Для поддержания этой надежды был даже снят фильм «Старые стены» с Людмилой Гурченко в роли директора завода, которая принимает мужественное нелогичное решение вселить в новые квартиры не перспективных молодых ударников, а старух-пенсионерок, все силы отдавших предприятию и ютившихся в трущобах. В Союзе фильм был удостоен всех мыслимых и немыслимых наград и премий, и все это для поддержания негасимой надежды.

Моя семья относилась к числу счастливцев, получивших государственную квартиру, и я хочу поделиться с вами воспоминаниями об этом событии.

Наша семья — три человека (я, муж — Юрий Романович, и сын Юра) — занимала в коммунальной квартире комнату площадью по ордеру восемнадцать квадратных метров.

Это лишало нас права на получение квартиры. Фактически площадь комнаты была менее пятнадцати квадратных метров. Друзья посоветовали обратиться с «пол-литрой» к технику домоуправления с просьбой перемерить площадь комнаты. Оказалось, что корректировка площади была доверена домоуправлению, но это скрывалось от непосвященных. Техник перемерил и выдал нам справку: «площадь комнаты пятнадцать кв. метров, пять кв. метров на человека — т. е. ниже нормы. У нас появилось право встать в очередь на получение квартиры. Ура!!! Немедля подали заявление в профком. Мы с мужем вместе работали на режимном предприятии НИИ «Шторм» Министерства радиопромышленности и получили номер семьдесят восемь в очереди. Ясно, что ждать квартиру придется долго, но для нас это была победа — появилась надежда...

На радостях мы решили это отпраздновать, но приглашать к нам более двух пар одновременно было сложно, и празднование затянулось.

У нас был сослуживец Люсик Савранский — талантливый инженер, мастер на все руки, еврей — любитель выпить. Узнав о нашей радости, Люсик напросился в гости и предупредил, что придет не один. Он не был женат, но в подругах у него недостатка не было. В связи с этой неопределенностью мы на тот вечер больше никого не пригласили. Я так подробно описываю это событие, поскольку тот вечер стал для нас судьбоносным.

Люсик пришел с приятелем приятной наружности и в «дорогом прикиде», как сейчас принято говорить. После ряда возлияний с тостами за грядущую квартиру приятель Люсика стал приударивать за мной в рамках дозволенного и неожиданно пожелал внимательно ознакомиться с нашей коммунальной квартирой, что и сделал к нашему удивлению. Музыка, вино, анекдоты, даже потанцевали немного — в общем, вечер удался.

На следующий день Люсик объявил мужу заговорщическим шёпотом, что его приятель не кто-нибудь, а начальник санэпидемстанции, правда, не нашего района.

Для непосвященных объясняю, что это учреждение было наделено уникальными полномочиями. Не моргнув глазом, они в своем районе могли на неопределенный срок закрыть любой ресторан или магазин за несоблюдение санитарных норм (а кто их соблюдал?). Должность эта была невероятно прибыльной. Главное для нас — они были наделены правом выдать документ о непригодности жилья. Обладатель такого документа получал право на внеочередное получение квартиры.

После ухода от нас приятель Люсика вынес вердикт: «их комната непригодна для жилья». Он из другого района и такой документ нам выдать не может, но в нашем районе (Жовтневом) начальником санэпидемстанции является некто Николай — их с Люсиком общий приятель, которому он обещал высказать свои соображения.

Сказать, что эта новость нас ошарашила — это не сказать ничего. В сознании советского человека укоренилось мнение, что непригодным для жилья может быть признан только глубокий подвал (окна над землей не выступают), сырой, по стенам что-то течет, а зимой на них — изморозь.

Наша же коммунальная квартира была на четвертом этаже некогда фешенебельного дома в центральной части города. Из окна на лицевой стене комнаты, открывался вид на дворец графа Воронцова — бывшего губернатора Новороссийского края, которого, к слову, очень невзлюбил великий поэт А. С. Пушкин во время ссылки в наш город. «Полу-невежда, полу-подлец...» — писал он в эпиграмме о графе.

Однако же вернемся к нашей комнате. Лицевая стена была нашей гордостью, а противоположная стена была фанерной, в ней находилась входная дверь.

Снаружи за фанерной стеной был коридор с цементным полом. Перед нашей дверью на расстоянии менее одного метра стояла некогда роскошная ванна на львиных лапах, рядом, вдоль стены, — водопроводный кран с чугунной раковиной.

Третья стена граничила с коммунальным туалетом, к которому вела лестница в четыре ступени. Рядом с туалетом — коммунальная кухня с черным ходом во двор. Обобщая вышеизложенное: наша комната была «выгородкой» от некогда роскошной ванной комнаты. Вход к нам пролегал через коммунальную ванную.

Справочник, определяющий условия непригодности жилья, был тайной за семью печатями и тщательно охранялся от общественности. Доступ к нему имел «узкий круг ограниченных лиц». В его состав входили работники санэпидемстанции. Как оказалось, в справочнике было указано, что «помещение, граничащее с коммунальным туалетом, вход в которое непосредственно из коммунальной кухни», признается непригодным для жилья. О входе в помещение из коммунальной ванной ничего не было сказано, очевидно, из-за абсурдности подобного варианта. Таким образом, в соответствии со Справочником, наша комната была непригодна для жилья.

По указанию Люсика муж связался с Николаем — начальником санэпидемстанции нашего района, который уже был уведомлен своим приятелем, но пожелал лично убедиться в возможности такого оригинального варианта. Поглядел, убедился и объявил: «Принесите мне справку из домоуправления, что вход в вашу комнату из коммунальной ванной, и я выдам вам справку о непригодности жилья».

Бегом в домоуправление. Там подняли документацию на наш дом, но в чертежах помещение перед нашей дверью было названо «коридором». Ванная и водопроводный кран на плане помечены не были. Таким образом, мне могли выдать справку лишь о том, что вход в нашу комнату из коридора, что банально.

«Да, но там же ванна, кран, это не коридор, а ванная комната», — возмущалась я.

«Мы это знаем, но в соответствии с документацией — коридор», — отвечали мне.

Муж сходил в санэпидемстанцию, там развели руками: без соответствующей справки из домоуправления мы бессильны. План дома, чертежи — государственный документ. Так рухнула надежда на быстрое получение квартиры. «А счастье было так возможно, так близко, но судьба моя уж решена...» (А. С. Пушкин. «Евгений Онегин»).

Муж держался, а я впала в глубокую депрессию...
Но... я все же физик-математик и знаю, что теорему можно доказать прямым путем или методом от противного.

Бежим за советом в санэпидемстанцию. Николай сказал, что решение этого вопроса в юрисдикции суда. И началась новая эпопея.
В первое же воскресное утро мы созвали в злосчастном коридоре общее собрание жильцов квартиры. Я выступила в качестве докладчика и объявила соседям, что в созданных ими антисанитарных условиях мы жить больше не можем.

Здесь мне придется обосновать слово «антисанитарные», рассказав неприглядные для публикации подробности. Нашими соседями были пожилые люди. Вместо того, чтобы опорожнять «ночные вазы» в туалете, для чего нужно было подняться по лестнице на четыре ступеньки, они опорожняли их в ванну. Можете представить себе «аромат», проникающий к нам через фанерную стенку. Возвращаясь домой, мы в любое время года распахивали настежь окно, чтобы проветрить комнату. Уговоры, угрозы оказывались безрезультатными. Все отказывались от содеянного: не пойман — не вор.

Я рассказала соседям о своем походе в домоуправление, где выяснила, что по плану дома пространство перед нашей дверью числится коридором, а не коммунальной ванной. В коридоре не место ванне и крану. Мы завтра же приглашаем рабочих, чтобы они очистили от них коридор. «Мы не можем лишиться единственного крана в квартире, где мы будем брать воду?» — возмущались соседи. «Из кухни черным ходом спуститесь во двор и наберете воду из колонки», — парировала я их претензии. Крики, вопли, угрозы...

Я дала время для выхода эмоций и продолжила: «Но есть выход. Если «коридор» будет признан «коммунальной ванной», что соответствует действительности, мы получим документ о непригодности нашего жилья. Тогда нам положена новая квартира (пришлось играть в открытую), но в нашу комнату уже никого не вселят — она останется в вашем распоряжении. Этот вопрос может решить только суд. Мы предлагаем вам подать на нас жалобу в товарищеский суд».

Заявление нами было подготовлено заранее. Мы предложили жильцам подписать его и отнести в домоуправление, иначе... Что и было сделано.
По регламенту судопроизводства в ближайшее воскресенье в нашу квартиру пожаловали члены домового комитета — несколько пенсионеров-общественников.
Ответчики — мы с мужем — и потерпевшие — наши соседи — собрались у нашей двери в пресловутом коридоре.

Председатель домкома начал с увещеваний:Кто вы по профессии? Инженер.
Я вижу, что вы интеллигентный человек. Как вы можете обижать стариков?

Я не хочу их обижать, но это помещение в государственном документе — плане дома — числится как «коридор», а не «ванная», а я как инженер, ответственно относясь к государственным документам, считаю, что ванне и крану не место в коридоре. Мы примем меры, чтобы удалить их отсюда и привести помещение в соответствие с государственным планом дома.

Какой это «просто коридор»? Вы же видите, что здесь стоят ванна и кран.

Вижу, но это нарушение. Если бы это помещение числилось как «коммунальная ванная», я бы не возражала. Просто как инженер я настаиваю на соблюдении буквы закона. Эту фразу «коридор, а не коммунальная ванная» я повторила не менее пяти раз для четкой формулировки заключения домового комитета.

Я в них не ошиблась. В их решении было четко указано, что это помещение в действительности «коммунальная ванная», а не какой-то там коридор, и мы не имеем права... Далее шел перечень мер и угроз в наш адрес в случае самоуправства. Домовой комитет решительно встал на сторону пенсионеров.

Мы заранее предупредили жильцов, чтобы решение им дали в двух экземплярах — один для товарищеского суда, другой для них на случай дальнейшей борьбы.
Один экземпляр решения мы забрали, второй — кто-то отнес в домоуправление, где была определена дата товарищеского суда.
Итак, первый барьер в беге с препятствиями был взят.

Грядет «Суд Высшей Справедливости». На товарищеский суд мы — ответчики и жильцы-истцы — шли в домоуправление по разным сторонам улицы.
Кроме нас, членов суда (три человека) в небольшом зале собрались несколько пенсионеров — любителей склок и сплетен.

Зачитали документы: жалобу жильцов и решение домкома. От имени ответчиков выступила я. Снова многократно с тупым упрямством я настаивала на букве закона: «Это просто коридор, а не коммунальная ванная...», чем вызвала желаемую ненависть к себе со стороны суда и твердое желание опровергнуть мои доводы реальными доказательствами: «ванна же там стоит, какой же это просто коридор»?

Желанный вердикт гласил: «Ответчики не имеют права лишать жильцов квартиры ванны и водопроводного крана, поскольку обсуждаемое помещение не коридор, а коммунальная ванная». Еще одна преграда была взята с боем. Предстоял районный суд.

Муж отнес в санэпидемстанцию добытые документы, и, о радость, Николай заявил, что этого достаточно. Для решения простых бытовых вопросов вроде нашего достаточно решения товарищеского суда домоуправления. В итоге мы получили долгожданную выстраданную справку от санэпидемстанции — «Комната для жилья непригодна».

Предвкушая скорое получение новой квартиры, мы радостно отнесли справку в профком, который теперь вынужден был переставить нас в начало очереди.
Что тут началось... Возмущение семидесяти семи членов очереди, ранее стоявших перед нами, было невообразимым. Десятки жалоб в профком с обвинениями нас в «мошенничестве», «обмане общественного доверия» с единодушным бездоказательным утверждением: «справка куплена».

Не думаю, что в профкоме были расстроены таким поворотом событий. Уж очень им не хотелось давать квартиру лицам неприемлемой национальности, да еще вне очереди. На тот момент коллектив НИИ насчитывал более тысячи сотрудников, лишь пятьдесят из которых были лицами «той самой» национальности, большинство из которых, впрочем, играли ведущую роль в научных разработках.

С целью проверки наших «реальных» жилищных условий, а фактически для опровержения справки была создана комиссия с участием членов профкома и парткома. Дата прихода комиссии была засекречена, чтобы захватить нас врасплох.

Началась подготовка к новому испытанию.

Здесь я должна сделать небольшое отступление. Наша «контора» первоначально располагалась на территории завода «Холодмаш», директором которого был на редкость порядочный человек Мирошниченко, ставший инициатором ее создания. Ему доверили съездить в командировку в США, где он побывал на заводах Форда, увидел «конвейер» и загорелся идеей «догнать и перегнать». Он задумал создать небольшой творческий коллектив, генерирующий прогрессивные научные идеи. Совнархоз одобрил его инициативу. Проблема упиралась в поиск талантов. Мало- мальски одаренные инженеры приемлемых национальностей были неплохо устроены и не рвались очертя голову бросаться в авантюру, рискуя карьерой, и к «Холодмашу» потянулся длинный хвост лиц «той самой» национальности, мечтающих приобщиться к науке.

С зубовным скрежетом пришлось их брать. Когда их число приблизилось к сотне, в Совнархозе спохватились. Прием был прекращен. Впоследствии, когда «контора» стала режимным предприятием и нужен был допуск к работе с секретными документами, половина состава была отсечена (у кого-то были родственники за границей, у кого-то — отбывали срок в лагере). В итоге остались те вышеупомянутые пятьдесят евреев, в число которых входили я и мой муж — на тот момент начальник отдела, автор более половины всех авторских свидетельств на изобретения, полученных всем НИИ.

Наш институт расширялся и для него было построено многоэтажное здание в Черемушках. К описываемому моменту туда уже было переведено большинство подразделений, в том числе отдел мужа, а я в составе еще оставшихся подразделений, профком и партком находились еще на территории «Холодмаша».

Последнее обстоятельство упростило преодоление препятствия, связанного с ожидаемым посещением комиссии.
Было ясно, что меня предупредят о посещении за пару часов до окончания рабочего дня, и мы с комиссией поедем к нам домой. Так и произошло.

Как только меня предупредили, я позвонила мужу по телефону. Он как начальник отдела имел право свободного выхода из НИИ, «поймал» машину и поехал домой. Там все было заранее подготовлено на этот случай. За неимением кладовки в коридорах на стенах «на всякий случай» был развешан всякий хлам: огромная оцинкованная лохань, волнистая стиральная доска, несколько табуреток...

Соседи были в курсе ожидаемого мероприятия. Мы заранее договорились с соседкой Фаиной Евсеевной, весьма дородной дамой, что в день «Х» муж установит в пресловутом коридоре между ванной и нашей дверью на двух табуретках лохань со стиральной доской, согреет воду, зальет в лохань, насыплет побольше стирального порошка и забросит подготовленное для стирки тряпье. Соседка будет стоять рядом с лоханью. Муж исчезнет. К предполагаемому моменту нашего приезда стирка должна быть в полном разгаре. Все произошло строго по разработанному сценарию.

Я завела комиссию в квартиру через черный ход и кухню. Они обомлели. Перед нашей дверью, загородив вход в нашу комнату, рядом с вонючей ванной Фаина Евсеевна с энтузиазмом занималась стиркой, перегородив лоханью злосчастный коридор. Мыльная пена летела во все стороны. Я «растерянно» стала умолять соседку прекратить стирку и дать возможность высокой комиссии войти в нашу комнату. Соседка заявила, что это коммунальная, а не частная квартира, что ей плевать на комиссию и она с места не сдвинется, пока не закончит стирку, а меня спросила: «Что вы так рано явились? Вы же приходите позже».

Началась перепалка. Члены комиссии кричали соседке, что она не имеет права так нагло вести себя в отношении таких заслуженных работников института, как мы с мужем. Соседка и бровью не повела, она со смаком вошла в свою роль, стирка продолжалась... Я жалобно предложила компромиссный вариант: мужчины — члены комиссии перенесут лохань и табуреты дальше в коридор, освободят проход в нашу комнату, войдут, обследуют объект, но выйдя, вернут лохань с табуретами на место для завершения стирки. Соседка посопротивлялась, но потом согласилась.

Я открыла дверь и впустила комиссию в комнату. Ее мы тоже подготовили к визиту: сорвали занавеси с окна, устроили в комнате страшный беспорядок (кровать не застелена, на столе остатки еды, вещи разбросаны — спешили на работу). Все это было не столь важно, главным было впечатление о нашем жилье, подготовленное сценой со стиркой.

Было видно, что комиссия потрясена нашими жилищными условиями. Справка о непригодности жилья получила красноречивое подтверждение. Установив с руганью табуреты и лохань на место, возмущенная комиссия отбыла восвояси. Последняя преграда перед заветной квартирой была успешно преодолена.

Наивные люди, как мы заблуждались... Примерно через несколько месяцев после нашего узаконенного перемещения в начало очереди, мужу позвонил Николай. Он был взволнован и предложил немедленно встретиться.

Я снова позволю себе небольшое отступление. Мы считали себя обязанными отблагодарить Николая. Через Люсика пытались выяснить примерную сумму «безграничной благодарности», что было категорически отвергнуто. Николай испытывал к нам дружеские чувства. По совету Люсика муж пригласил Николая в ресторан «обмыть справку». Лучшим тогда считался ресторан «Волна». Когда муж пригласил Николая в этот ресторан, Николай с улыбкой согласился, значит, решение было верным.

Муж заказал самые дорогие блюда и напитки. Все было хорошо, Николай улыбался. Когда принесли счет, мужа поразила ничтожная, чисто символическая сумма. Николай расхохотался. Дело в том, что этот ресторан был в нашем — его — районе. Николай предвидел, что его приход переполошит руководство заведения и ожидал чего-то подобного. Вечер закончился весело, оба смеялись. Но наше желание отблагодарить Николая лишь укрепилось.

Я часто ездила в командировки и привозила импортные вещи. Это был импорт из соцстран, но он был несопоставим с нашим ширпотребом. В последний раз мне достался элегантный югославский костюмчик из серого шелка с люрексом. К счастью, я его не успела обновить. Посоветовались с Люсиком. Он сказал, что жена Николая примерно моей комплекции и роста. Юрий Романович отнес пакет в магазинной упаковке и оставил его на столе Николая в его отсутствие. Вскоре Люсик поведал нам, что жена Николая в восторге. Мы были рады.

Вернемся к неожиданному звонку Николая. Он был срочно вызван к секретарю райкома партии нашего района И. И. Коноводченко. Последний был страшно зол и с порога обвинил Николая в том, что руководимая им санэпидемстанция торгует справками о непригодности жилья, и потребовал немедленного увольнения работника, занимавшегося конкретно нашей проверкой. Николай объяснил, что лично обследовал эту квартиру, и справка выдана на законном основании. Тогда Коноводченко потребовал немедленно отменить справку под угрозой уже его увольнения. Николай объяснил, что «немедленно» это сделать невозможно — справка имеет силу в течение полугода, и заверил руководство, что сразу же по истечении этого срока она будет отменена.

До окончания полугода оставалось немногим более двух недель. Николай был расстроен. Мы были раздавлены. После стольких усилий, стольких волнений и...

Опять я должна отвлечься от центральной темы и вернуться к истории становления нашего НИИ.

После отделения вышеописанного «сионистского гнезда» от завода «Холодмаш» и превращения его в режимное предприятие для наведения порядка директором к нам был направлен вышеупомянутый И. И. Коноводченко — выпускник Одесского электротехнического института связи (ОЭИС), из которого он был исключен по окончании второго курса с формулировкой «в связи с неспособностью к обучению». Однако в течение первых лет обучения комсомолец Ваня проявил такую активность, что стал секретарем комсомольской организации института и успел вступить в партию. С учетом заслуг на общественной ниве он был восстановлен в институте и окончил его в течение девяти лет вместо положенных пяти. После окончания учебы ему доверили ответственную должность начальника отдела кадров Совнархоза. Там он проработал не более года, пошел на повышение и стал директором нашего НИИ.

У нас он задержался тоже не более года, успев избавить институт от пятидесяти лиц с непристойной «пятой графой». Новый карьерный взлет: Коноводченко становится секретарем райкома партии нашего (Жовтневого) района. На этом можно было бы поставить точку, но я не могу отказать себе в желании посвятить еще несколько строк дальнейшей судьбе этого «достойного» человека. К этому району кроме нашей квартиры относился Одесский морской порт. Через семь лет после описываемых событий руководство порта уличили в валютных махинациях. Мне неизвестно, имел ли И. И. к ним прямое отношение, но он был снят с должности секретаря райкома. Партия своих бойцов не бросала, она дорожила своими кадрами. Коноводченко был назначен директором НИИ цветного телевидения, отпочковавшегося от нашего НИИ «Шторм» (вы помните — он же выпускник ОЭИС). Для него это было серьезным карьерным понижением, и через пару лет, не выдержав оскорбления, он повесился. Такое тоже случается.

Во время описываемых событий директором нашего НИИ был Г. М. Коновенко, сменивший на этом посту вышеупомянутого Коноводченко. Коновенко, бывший начальник райисполкома, был сослан к нам после того, как его уличили в распродаже государственных квартир (райисполкомы занимались распределением государственного жилья между предприятиями).

Возвращаюсь к нашей «квартирной эпопее». Когда руководство НИИ осознало неизбежность катастрофы — своими руками отдать нам квартиру, да еще вне очереди — в бой были брошены последние резервы. Наш директор Коновенко лично позвонил своему предшественнику Коноводченко, посвятил его в суть неизбежного и попросил помощи. Последний с готовностью откликнулся на просьбу.

Дальнейший ход событий известен. После разговора мужа с Николаем стало очевидным, что мы понесли сокрушительное поражение. Я была в отчаянии и не находила себе места. Было лето. Муж уговорил меня взять отпуск, уехать куда-нибудь, отвлечься, успокоиться... Я согласилась.

Записавшись в библиотеку, мы пошли подыскать себе что-то в турагентстве, потом вернулись на работу — муж поехал в Черемушки я — на «Холодмаш».
Прямо на проходной меня встретил мой однокурсник по университету, а ныне сотрудник Витя Гидалевич. Он радостно объявил мне: «улица Малиновского, дом 35/2, квартира 48».

Нелепая, неуместная шутка... Оценив мое недоумение и раздражение, Витя пояснил: «Я назвал адрес твоей новой квартиры. Вам ее только что выделил профком». Ничего не поняв, я начала сползать по стенке. Витя всполошился, стал меня тормошить, взахлеб выдавая подробности.

Я не раз упоминала, что наш НИИ находился в стадии переезда в новое здание. Адрес НИИ изменился, но в райисполком новый адрес сообщить забыли. Они направили нам сообщение по старому адресу. Для нашей почты на проходной «Холодмаша» был установлен отдельный почтовый ящик.

В него давно не заглядывали, поскольку корреспонденция поступала уже в Черемушки.

Письмо из райисполкома с перечнем и адресами квартир, выделенных нашему НИИ, длительное время пролежало в этом почтовом ящике.

Был заведен порядок: данные о выделенных квартирах райисполком направлял предприятиям примерно за два месяца до вселения в квартиры. Этого времени хватало для решения спорных вопросов, обычно возникающих при распределении квартир. Примерно за неделю до выдачи ордеров на вселение предприятия направляли в райисполком данные на будущих владельцев для окончательного оформления документов. От всех предприятий, кроме НИИ «Шторм», документы своевременно поступили. Позвонили из райисполкома, выяснилось — причина задержки в смене адреса.

Почтовый ящик был немедленно вскрыт, и началось лихорадочное распределение квартир между претендентами, в состав которых на тот момент входили мы. Времени на кляузы не было. Профком заседал с утра и к обеду представил общественности результаты. На следующий день их должны были утвердить на расширенном заседании профкома. Мы были в лихорадочном состоянии, понимая, что в любой момент Коновенко созвонится с Коноводченко, по приказу которого справка будет аннулирована немедленно, несмотря ни на что.

Меня осенила мысль позвонить в секретариат райкома партии якобы с целью записаться на прием к Коноводченко.
Мне ответили, что Коноводченко сейчас не принимает. Он находится в зарубежной командировке и вернется только через неделю. Какая невероятная удача!!!

На следующий день список новоселов был утвержден. Представляю себе, как Коновенко заламывал руки от безысходности. Несколько последующих дней прошли в невероятной суматохе. Разыскали наш дом. Он был в квартале от НИИ. Лихорадочно упаковывали вещи, разбирали мебель — все ночью, днем мы ходили на работу. Нам надлежало освободить квартиру, сдать ключи от нее в домоуправление и получить соответствующую справку, на основании которой нам в райисполкоме выдали ордер на вселение.

Мы стали счастливыми обладателями двухкомнатной квартиры. Комнаты раздельные, непроходные. Площадь квартиры — тридцать два квадратных метра. Туалет и ванная — раздельные, кухня крохотная, но своя. Это был рай.

Сопоставив непредсказуемые события — судьбоносный приход к нам Люсика со своим приятелем в начале всей этой истории, документы на квартиры, своевременно застрявшие на два месяца в почтовом ящике, а на завершающем этапе — отъезд Коноводченко за рубеж, я прежде оценивала все это как везенье, как счастливое стечение обстоятельств. Теперь я понимаю, что эта квартира была предназначена нам свыше.

После получения нормального жилья появилась возможность серьезно задуматься о диссертациях, строить планы на будущее.
Мы тогда еще не знали, что эта трагикомическая история была жалкой прелюдией перед грядущими серьезнейшими испытаниями, ожидавшими нас впереди.
***
Сразу же после праздника наш НИИ содрогнулся от грандиозного скандала. В институте работало много бывших фронтовиков. При достаточно высоких воинских званиях — майор, полковник — они занимали скромные должности завхозов, охранников, работников отдела кадров. При составлении коллективного договора с руководством предприятия (одна из фикций советского режима) по их инициативе постоянно вписывался пункт об организации садово-огородного товарищества, желательно где-то вблизи прибрежной полосы, чтобы можно было и морковку вырастить, и рыбку поудить. У руководства были более важные заботы, до этой проблемы «руки не доходили».

В Одессе вдоль побережья расположено много санаториев, домов отдыха со своими огороженными пляжами, но береговую линию ограждения не пересекали, и вдоль берега можно было свободно гулять. Как-то один из наших фронтовиков задумал порыбачить, у него было заветное местечко. Со своей нехитрой снастью он пошел вдоль берега и наткнулся на преграду — высокая железная решетка перегораживала берег и уходила на пару метров в море. Это что-то новое, ее здесь никогда не было. Фронтовик в недоумении потоптался у решетки, огляделся и увидел яркую, красочно оформленную вывеску, закрепленную на решетке: Садовоогородное товарищество «Троянда» (роза на украинском), ниже большими буквами НИИ «ШТОРМ». Что говорить «услужливый дурак опаснее врага». Фронтовик обомлел, заглянул за решетку. От моря вверх простирался огромный участок, окультуренный, разбитый на мелкие участки. На некоторых уже стояли дома, некоторые были в процессе строительства. Были посажены деревья, кусты...

На следующий день потрясенный фронтовик собрал товарищей по оружию, доложил. Не поверили. Решили в ближайший выходной вместе сходить и посмотреть. Посмотрели, воочию убедились, проникли внутрь (видимо, среди них были бывшие разведчики) и обомлели: сто двадцать отдельных огороженных участков, к каждому подведены канализация, электрический кабель, водопровод из титановых труб (стратегическое, строго фондированное сырье)! Даже установлены фонарные столбы для ночного освещения. Когда, откуда все это появилось? Словно по мановению волшебной палочки.

На следующий день вопль негодования потряс институт. Директор, парторг, профорг, потупив глаза, хранили молчание...
Сомкнув ряды и распрямив плечи, бойцы ринулись в атаку. Коллективные письма с десятками подписей были направлены в Одесский обком партии, в ЦК коммунистической партии Украины, в Комитет партийного контроля СССР, в Комитет народного контроля СССР, в Комитет ветеранов Великой Отечественной войны...

НИИ замер в ожидании цунами. Постепенно откуда-то стала просачиваться информация. Товарищество «Троянда» было создано по инициативе нашего НИИ и, в частности, лично директора В. М. Чиркова (бывшего работника обкома партии) «для ветеранов войны и ударников социалистического труда». Однако из ста двадцати участков лишь семь принадлежали сотрудникам НИИ: директору, парторгу, профоргу... А остальные сто тринадцать? Опять слухи...

Во всех письмах фронтовики требовали приговорить директора к высшей мере наказания — исключению из партии, после чего — автоматический «вылет» из директорского кресла. Требовали назначения авторитетной комиссии по проверке фактов и выявлению нарушений. Все с нетерпением ждали приезда комиссии, но она что-то не спешила на место преступления.

«Чего они ждут, почему не едут», — возмущались фронтовики и вместе с ними втихомолку весь институт. Они замешкались не напрасно. За одну ночь бульдозерами были снесены все строения и ограды, исчез водопровод из титановых труб, канализационные сооружения, электрический кабель, фонарные столбы. Остались одинокие кусты и пара деревьев... Пустой, необжитый, неогороженный участок без всяких вывесок.

Вот тогда и приехала долгожданная комиссия, огляделась и вынесла стандартное решение: «Факты не подтвердились».

Но у запасливых фронтовиков были заготовлены обличительные фотографии (там кто-то точно был из разведки). Комиссия развела руками: «Что за фотографии? Вы же сами видите, что ничего нет».

Возмущенные фронтовики не сдавались. Новый поток жалоб: на литейном участке НИИ организован серийный выпуск крестов и распятий из тонированного алюминия (изделия имели вполне товарный вид, да и номенклатура изделий была намного шире: на 8 Марта — Международный женский день — муж купил у литейщиков за десять рублей — немалые деньги по тем временам — и подарил мне красивый барельеф индийской богини. Мы привезли его в Израиль, и сейчас он висит на стене моей спальни, единственное приятное напоминание о нашем НИИ).

Ребром был поставлен закономерный вопрос: как может человек, не имеющий ни ученой степени, ни научных трудов, возглавлять крупнейшее в Одесской области режимное предприятие (странно, что этот вопрос не возникал раньше ни в министерстве, ни в обкоме партии)?

Опытные люди предложили решение: немедля, найти коммуниста с ученой степенью (желательно докторской) и назначить его заместителем директора по научной работе. Спокойный ушел, но вакансия же осталась. И как же повезло: Одесский «Водный» институт с кровью оторвал от груди и предложил своего воспитанника Игоря Дмитриевича Коноплева. Великолепная кандидатура: член партии, молодой (менее сорока лет), в короткий срок успешно преодолел марафон — аспирантура, защита кандидатской диссертации, защита докторской безо всяких проволочек со стороны ВАК. Невысокого роста, крепкого телосложения, славянская внешность, симпатичный, глаза с лукавинкой...

Он был принят в наш НИИ за несколько дней до решающего сражения — общего партийного собрания, на повестке дня которого стоял единственный вопрос: исключение Чиркова из партии и встречное предложение — ограничиться строгим партийным выговором с «занесением» (он все осознал и раскаялся).

Зал был полон. На сцене за столом сидели директор, парторг, профорг. В первых рядах — бряцающие оружием фронтовики. Коноплев сел рядом с фронтовиками. Молодец, сразу «пошел в народ». Он был уведомлен, что должен выступить в защиту директора непосредственно перед голосованием. Много выступающих «за» и «против». Смертельно перепуганный директор с надеждой взирал на своего нового заместителя.

Зал затих. Игорь Дмитриевич встал и, не поднимаясь на сцену, сделал ошеломляющее заявление: он целиком и полностью поддерживает предложение фронтовиков — защитников Родины, он требует исключения директора из партии. В зале воцарилась гробовая тишина. Кто-то первым пришел в себя и предложил: «Проведем голосование».

Первым по ходу поступления голосовали за исключение Чиркова из партии: все фронтовики и Коноплев — «за». Вторым — за строгий выговор с занесением в личное дело. С перевесом в два-три голоса прошло второе предложение — «строгий выговор».

Директора в полуобморочном состоянии «как победителя» буквально вынесли из зала члены парткома. Фронтовики взвыли от обиды. Снова поток жалоб. На этот раз отреагировали быстро. Комитет народного контроля СССР решительно потребовал вдобавок к строгому выговору оштрафовать директора на три месячных должностных оклада. Через несколько месяцев директор с еще не снятым выговором был избран членом райкома партии.

Коноплев остался в институте заместителем директора по НИР. Во всей этой истории явная нестыковка. За что наказан Чирков? Ведь факты не подтвердились. За что такая несправедливость? Пора вступиться за Чиркова и воздать ему должное.

Перед нами человек с государственным мышлением и недюжинными организаторскими способностями. Только человек с такими талантами мог воспользоваться этой «филькиной грамотой» — коллективным договором — как поводом для создания садово-огородного товарищества, получить от одесских властей в пределах городской черты огромный участок на сто двадцать дач для VIP-nерсон с выходом к побережью и обустроить его за счет государственных средств, выделенных Минрадиопрому на повышение обороноспособности страны. Полагаю, можно снять вопрос, кто же эти сто тринадцать загадочных VIP-персон. Как смог Чирков в Одессе, где всё всем всегда известно, в атмосфере полной секретности и в кратчайший срок, всего несколько месяцев, воссоздать утопический Город Солнца?