![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus...Вот что мне рассказал Нодари Цхададзе – на будущее свое он смотрел без всякого оптимизма.
«Уволившись из армии, приехал я в Тбилиси. Уволился с облегчением и радостью, но когда приехал, то сразу почувствовал, что здесь далеко не мед. На моих руках была младшая сестра, которой надо было дать образование, и довести ее до ума. Работу было найти очень трудно, брали только инженером с зарплатой в тысячу рублей. Жить было негде. Надо было снимать комнату, учить сестру и т.д. Я не знал, что делать, хотел уже проситься опять в армию, в железнодорожные войска...» Но тут какой-то знакомый, спасибо ему, устроил его в систему МВД, где он к этому времени дослужился до майора. Хотя там платили меньше, чем в армии. Но как-то все устроилось, хотя жить приходилось очень скромно.
А на вопрос, почему он не женат, он отвечал, что поскольку он беден, «жить не умеет», то за него замуж грузинку не выдают. «Мне предлагают идти начальником лагеря для заключенных, но я просто боюсь. В Советском Союзе везде приписки, мы в железнодорожных войсках тоже грешим этим, но то, что делается в Грузии, в частности в системе МВД – это даже страшно рассказывать. И взятки, взятки. Вот, скажем, заместитель министра внутренних дел Грузии, русский, между прочим, по национальности – здесь всегда так – начальник – грузин, но заместитель у него обязательно русский. Так вот, приходя на службу, этот деятель в приемной вешает свой плащ, и все посетители кладут в карман этого плаща определенные суммы денег…
Что же касается того, почему я боялся идти начальником лагеря, то дело вот в чем. Заключенные выполняли строительные работы, а в этой области воровства и злоупотреблений всегда было сверх всякой меры – почему я до службы в МВД боялся идти прорабом или главным инженером. Вот пример. Решили построить водопровод. Разработали проект. Длина водопровода 20 км, а в смету закладывают 30. Все обговорено – и с проектировщиками, и с заказчиками, и со стройбанком. Из-за такого жульничества план легко перевыполняется, все в почете, все получают награды и премии, материалы списывают в соответствии со сметой и продают на сторону – все довольны. Опасность только заключается в том, что если вовремя не дать, кому надо и сколько надо, то можешь оказаться за решеткой и надолго».
***
...В конце 1953 года были демобилизованы солдаты, призывавшиеся в 1950 году. Поскольку расформировывали на Сахалине целые части и соединения, то вместо того, чтобы нам везти призывников с материка, нам передавали солдат из расформированных частей. Получилось так, что половину состава нашего батальона составили солдаты из (я помню) расформированной 29-й воздушной армии, а половину – призывники из разных мест Сахалина. И я, вспоминая свой взвод из белорусов, да и прежний состав нашего батальона главным образом из областей Западной Украины, должен отметить, что это были золотые люди.
С тем же составом, который мы получили вместо них, мы хлебнули лиха досыта. Солдаты из расформированной воздушной армии отвыкли от систематического труда (какой требовался у нас), привыкли к тому, что в авиации было очень много офицеров, почти столько же, сколько и солдат, т.е. к панибратству. Что же касается призывников с Сахалина, то, хотя это были молодые двадцатилетние ребята, многие из них уже отсидели, а некоторые дважды, т.е. приобрели тюремный опыт. Видимо, не хватало призывников, и было разрешено призывать в армию таких людей. Это привело к резкому ухудшению дисциплины и нередко к преступлениям среди солдат.
Поскольку дознания по солдатским преступлениям у нас ведут сами офицеры, а не милиция, то одно время человек семь офицеров были этим заняты (а свои служебные обязанности выполнять прекратили), в том числе и я, грешный. И вот вышел из отпуска наш комбат Якунин, попался я ему навстречу с папкой с протоколами допроса и другими следственными материалами, и он спрашивает меня, чем я занимаюсь. Я отвечаю – по указанию начальника штаба провожу дознание. В ответ комбат разразился тирадой: «Это что же делается! Все с папками подмышкой ходят, а кто же работать будет!» Вот такая была картина.
...через неделю, где-то во второй половине февраля начали прибывать на станцию Апановка наши эшелоны. Согласно нормам, на выгрузку давалось, по-моему, не более 4 или 6 часов – но стояли сильные морозы градусов под 30, выгружать солдат, да и семьи с детьми на мороз, не имея помещений для их размещения, было невозможно. И наш командир подполковник Якунин, о котором я справедливо нелестно отзывался, проявил себя в этих условиях с самой лучшей стороны, не побоявшись взять на себя ответственность.
Он заявил начальнику станции: «Выгружу солдат тогда, когда установлю палатки и сделаю, чтобы там можно было жить, а семьи тогда, когда размещу их по квартирам». И выгрузка была закончена только на вторые сутки. Кроме того, палатки надо было отапливать, их надо было топить круглые сутки, а топлива не было. Местность была безлесная, местное население топило печи кизяками и воровало уголь с проходящих «вертушек» с углем, которые постоянно шли из Караганды в Магнитогорск с железной рудой. Как только «вертушка» останавливалась на станции, на нее сразу забирались местные жители и сбрасывали уголь.
Когда наш комбат обратился к командиру бригады, в состав которой мы вошли, чем топить, ему дан был ответ: делай, как делают все. И вот, когда сотни солдат стали сбрасывать уголь с проходящих платформ, и начались жалобы со стороны получателей угля на огромные недостачи, к нам пожаловали два майора милиции и стали укорять нашего командира в незаконности и преступности его действий, он им ответил: а что прикажете делать – заморозить сотни людей, поставьте себя на мое место. Милицейским чинам нечего было ответить – они только робко просили, что если уж военные уголь берут, то пусть не позволяют этого делать местному населению. На что командир ответил, что охраной вагонов с углем его никто заниматься не уполномочил. Молодец Якунин – хоть и нестандартно, но вопрос решил и людей не погубил…
Через какое-то время я прочел в одной из центральных газет, что хищение угля на этой железнодорожной магистрали приняло столь массовый характер, что надо принимать какие-то меры. Какие, я уж не знаю, но к будущей зиме нам прислали достаточно топлива. Да и последствий никаких для нас это не имело. Видимо, вопрос был решен на более высоком уровне.
Что же касается меня, грешного, то я долго бродил среди выгруженных ящиков, но нашел все-таки ящик с нашим скромным имуществом, а также две спинки и сетку нашей железной кровати и доставил все это на квартиру.
На всем протяжении от станции Карталы до Акмолинска производилась массовая выгрузка военных эшелонов, и везде положение складывалось также, как и у нас на станции Апановка. И это в условиях суровой зимы. И тогда у меня возникла мысль, что же это творится у нас в стране, а сейчас тем более, вспоминая все это, не могу понять – неужели нельзя было все сделать более достойно и без этих мучений. В каком-то наставлении, вернее в положении о железнодорожных войсках я прочел, что в мирное время войска занимаются строительством объектов железнодорожного транспорта, и эти работы являются частью народнохозяйственного плана. Если бы это было так, то зачем надо внезапно зимой перебрасывать многие тысячи людей, не подготовив мало-мальски подходящих условий для размещения. При этом многие части снимались с недостроенных объектов. Уже в годы перестройки и гласности я читал, что в нашей так называемой плановой экономике больше хаоса и анархии, чем в рыночных условиях в капиталистических странах.
Вспоминая первую зиму, не могу забыть постоянную работу по очистке путей от снега. Снегозащитные устройства так и не были построены, постоянно приходилось очищать от снега станционные пути и пути на перегонах. Пока гражданские железнодорожники не приступили к организации движения, этим занималась эксплуатационная рота омской железнодорожной бригады. Они обеспечивали перевозку всех грузов, и хотя тарифы на перевозки у них были раз в десять выше, чем при нормальной эксплуатации МПС, все же эта перевозка была значительно дешевле, чем автомобильным транспортом.
За счет таких высоких тарифов с лихвой покрывались не только убытки от строительства, но и эксплуатационные расходы, в том числе и на содержание пути и снегоборьбу. Но это делалось только для частей своей бригады, моему же батальону они не собирались ничего платить. Напрасно я вызывал их представителей на предмет оформления актов об объемах снегоочистки (таких я давал раз десять, не меньше) – бесполезно, никто не приезжал. Тогда я решил из этого извлечь выгоду – составил односторонние акты, где объемы снегоочистки увеличивал в десятки раз. Когда зима окончилась, я предъявил омской бригаде счет за очистку снега примерно на полмиллиона рублей. В оплате нам, естественно, отказали.
Я послал жалобу со всеми приложениями – актами и копиями телефонограмм командиру корпуса и стал ждать, что из этого выйдет. Проверить объемы работ по очистке снега было невозможно – снег давно растаял, и командир корпуса принял соломоново решение. Он рассуждал так. Снег чистили? Чистили. Вас вызывали для оформления актов? Вызывали. Почему не прибыли? И нашим оппонентам ответить было нечего. Наш иск на сумму в полмиллиона рублей был удовлетворен наполовину – нам было выплачено четверть миллиона рублей – в несколько раз больше, чем мы фактически понесли затрат. И правильно – не хитри. Командир Омской бригады, главный инженер и главный бухгалтер были вне себя и ставили меня в пример своим подчиненным, как бороться за экономические показатели …
Наконец-то мы передали железнодорожному персоналу котельные, электростанции, водопроводные и канализационные сети, теплотрассы, электрические линии. В качестве компенсации нам было выплачено полмиллиона рублей. Мы покрыли все свои строительные и эксплуатационные убытки и с главным бухгалтером постарались сделать резерв на покрытие будущих убытков, используя для этого разные хитроумные способы.
В общем, я обрел полную в себе уверенность и даже самоуверенность… Почти весь личный и офицерский состав батальона, а также командование, за исключением заместителя по тылу, находились на Иртышской, а в Кокчетав-2 приезжали лишь эпизодически, когда вызывали в управление бригады на совещание или для работы по мобилизационному плану.
Пришли нарекания, что казармы в месте постоянной дислокации пустуют и приходят в негодность. То же происходит и с пустующими офицерскими квартирами и т.д. Комбриг решил, что зимой мы должны жить в Кокчетаве-2. Но я (не командир) этому воспротивился и направил доклад командиру корпуса со своими доводами против этого. И командир внял моим доводам, и указание командира бригады отменили. Комбриг вызвал меня в Кокчетав для объяснений. И вот я прибываю без всякой робости к командиру бригады. Первый вопрос – где же те три четверти миллиона рублей, полученных за снегоборьбу и от Омской железной дороги.
Я (а со мной был еще главный бухгалтер) же с невинным, как у бравого солдата Швейка взглядом, начал рассказывать, какие у нас затраты, что мы фактически сделали и должны еще будем сделать, и тому подобное. Главный инженер бригады сказал, что с налету вопрос не решить, и надо с нами подробно разобраться. После этого он ушел, забрав с собой нашего главного бухгалтера. Надо сказать, что после проверки часть денег они у нас изъяли … Когда мы остались одни, комбриг начал меня пытать, по какому праву я по служебным делам обращаюсь непосредственно к командиру корпуса, хотя все бумаги должны идти за подписью командира батальона и через командира бригады, и он за это меня накажет.
Я же отвечал, что если я и допускал формально нарушение, то я отстаивал свою точку зрения, и командир корпуса признал мою правоту. И, наконец, окончательно осмелев, я задал такой вопрос: «Товарищ полковник! Я знаю, что у меня много недостатков, но в своей должности я чувствую себя вполне уверенно, действую самостоятельно и, откровенно говоря, вполне обхожусь без чьей-либо помощи, в том числе и своего комбата (комбат был из политработников, и, мягко говоря, был не совсем компетентен). Но когда я посмотрел свою служебную карточку, то обнаружил, что у меня штук двадцать не снятых взысканий, больше чем у командира и всех остальных заместителей, вместе взятых. Нормально ли это?».
Дело в том, что эти взыскания меня волновали мало, но я был главным инженером уже третий год. Мне уже начинало на этой должности надоедать, и я подумал, что если меня вздумают продвигать по служебной лестнице, то такое обилие взысканий сыграет плохую службу. Комбриг приказал принести мою карточку, посмотрел и сказал, что все взыскания с меня снимает. И тут же объявил мне выговор за обращение к командиру корпуса. Вот так закончился мой визит к комбригу.
Чем же занимался батальон. Мы продолжали строить дома из панелей. Построили интернат, баню, водонапорную башню, служебные здания для путейцев и связистов, грузовой двор, водопровод, канализацию, станцию фильтрации, капитальную электростанцию, где должны были быть установлены три станции «шкода» мощностью по 600 киловатт, а также заканчивали строительство станционных путей. Кроме того, нам было поручено построить промбазу – завод панельного домостроения в поселке Иртышск Павлодарской области, а также жилые дома. Это считалось нашей помощью в освоении целинных земель. В общем, мы пробыли на станции Иртышское еще два года, а потом все-таки комбриг добился того, чтобы мы убыли в Кокчетав.
Это время мне еще запомнилось вот чем. В связи с продолжающимися разоблачениями культа личности, а попросту произвола и беззакония в сталинские времена (об этом шла речь на съезде партии в начале 60-х годов), к нам прибыл военный прокурор Омского гарнизона и в своем докладе напомнил нам, что мы в своей командирской деятельности обязаны строго соблюдать социалистическую законность, и приводил примеры произвола со стороны Молотова, Ворошилова, Кагановича, о которых сообщалось в материалах съездов партии, в том числе и резолюции указанных деятелей на обращениях арестованных: «Бить, бить!».
И тогда я задал вопрос прокурору: «Товарищ полковник! А почему этих деятелей не привлекли к суду за эти зверства? Они же понимали, что так делать нельзя?» И получил ответ: «Высший судебный орган Президиум Верховного Совета посчитал, видимо, это нецелесообразным». А я возразил. «Президиум – это коллективный президент. Он имеет права помилования, но это не судебный орган. Преступивших закон надо судить и строго наказать, пусть помнят самые большие начальники, что придет время, и за содеянное придется отвечать. А то ведь получается, что преступники остались безнаказанными». Прокурор ничего не ответил. Да и что он мог ответить…
При строительстве промбазы в Павлодарской области обрушилось два пролета перекрытий. Комиссия с представителем завода-поставщика железобетонных конструкций (я тоже в ней участвовал) установила вину завода – поставщика (откровенно говоря, мне все же казалось, что и мы виноваты в этом). Но как бы то ни было, руководители завода были наказаны, и их обязали поставить нам две таких же балки взамен рухнувших и при этом отнесли все убытки на счет завода. Впрочем, как оказалось, эти балки не соответствовали реальной нагрузке, и все их пришлось усилить, для чего был разработан специальный проект.
Поскольку жертв не было, расследование проводилось довольно поверхностно. Что же касается меня и командира роты, строившего здания главного корпуса промбазы, то мы благодарим судьбу, что так все обошлось – ведь буквально за полчаса до обрушения в этом месте находилось человек 20 солдат.
Мало этого. Когда через полгода мы получили эти две балки (а заводу пришлось делать для этого новую оснастку, так как эти балки уже были сняты с производства), оказалось, что офицер, грузивший их на автомашину, в нарушение инструкции сделал это неправильно и, когда перед монтажом я их осмотрел, то заметил волосяные трещины. Отчего они появились – от неправильной транспортировки или от другой причины? Объект надо было срочно заканчивать и сдавать. Даже у командира корпуса это было на контроле. Он постоянно спрашивал – когда установим балки.
Я думал всю ночь, что делать и решил – генерал генералом, а отвечать придется мне. Утром я приказал сделать стенд и испытать балки пробной нагрузкой в соответствии с инструкцией в таких случаях. И хотя на это ушло несколько дней, только после этого я разрешил монтаж этих балок с чувством исполненного долга.
Не могу обойти и еще один забавный случай. Строя промбазу в Павлодарской области, я, вместо того чтобы оборудовать собственную автозаправку, договорился с одной из организаций, чтобы моя техника заправлялась у них. А со своей стороны обязался заправлять их транспорт на Иртышской, где у них была база по выгрузке материалов из железнодорожных вагонов, для чего мы обменялись документами о приобретении друг у друга примерно десяти тонн бензина и дизельного топлива. И вот финансовая ревизия обнаруживает, что я отпустил на сторону указанное, в чем и требует у меня объяснения, по какому праву я отпускаю на сторону фондированные материалы, что было категорически запрещено.
Я же им объяснил, что отпустил эти материалы на станции Иртышское, а получил такое же количество у этой организации в Павлодарской области. А они мне в ответ – это нас не касается, что вы там получаете. Почему отпускаете? Пишите объяснение. Я же, возмущенный их бестолковостью, ответил: «Ничего я писать не буду. Было бы верхом глупости не понимать абсурдность ваших претензий. Пишите в акте что хотите, мне на это наплевать…». Никаких последствий это не имело.
Кроме того, поскольку все материалы завозились в Павлодарскую область нашим автотранспортом, я решил для улучшения экономических показателей и ликвидации обратных холостых пробегов брать грузы для доставки их оттуда на станцию Иртышское. Однако командир бригады это запретил – не дело для армии возить лишние грузы. Так что хозрасчет был у нас довольно ограничен.
И уж совсем забавный случай произошел в конце 1962 года. Я только вернулся из отпуска, когда один-единственный раз я был в отпуске один без супруги. Батальон уже должен был убыть в Кокчетав, но надо было еще сдать в эксплуатацию два панельных дома. И вот ваша мама мне рассказывает, что ее как врача пригласили участвовать в комиссии по приемке этих домов. А она не знает, что делать, дома-то не готовы. Я пошел посмотреть – господи, там же еще не было полов, не было штукатурки, только-только подали тепло – дело-то в общем в те времена всеобщих приписок обычное, но впутывать в эти безобразия свою жену я категорически не хотел и сказал ей ничего не подписывать.
Но план-то горел, и стал мне звонить из Кокчетава главный инженер бригады, чтобы я решил вопрос сдачи в эксплуатацию домов. А я же, как только что прибывший из отпуска и особой ответственности от этого не чувствовавший, обещал что-нибудь придумать. И вопрос, в общем-то, решил, поехал в Карасук в отделение дороги и договорился с главным инженером о том, что он подпишет не акт, а телеграмму в адрес начальника дороги и командира корпуса, что дома приняты. При этом надо было для выполнения плана сдать один дом, а я добился сдачи двух домов – и таким образом перевыполнили план. Впрочем, преувеличивать значение «моих подвигов» не следует – ведь и сама железная дорога, т.е. наш заказчик «сам был рад обманываться» и легко шел на подобный обман.
После этого я всем жильцам раздал стройматериалы для устройства полов, штукатурки, малярных работ и так далее. А также подписал обязательство выплатить определенную сумму за выполнение этих работ, и где-то в середине января тоже убыл в Кокчетав.
...когда я стал командиром и мне приходилось выслушивать врача–начальника медицинской службы батальона капитана Мажтикова (я запомнил его фамилию, между прочим, калмыка по национальности), что спирта для медицинских целей не хватает, идет постоянный перерасход и т.д. Я же ему отвечал: «Доктор, я не понимаю. Моя жена заведует целым железнодорожным участком и обслуживает в десять раз больше людей, чем вы. Да вдобавок, у нас же служат солдаты – здоровые молодые люди. А у нее – и роды, и травмы, и все, что угодно. В чем дело?» А ларчик-то открывался просто – пили врачи и их собутыльники. При проверке оказалось, что даже в запечатанных бутылках спирт оказался не 96 %, а только 40-градусный. Был скандал – пришлось Манжикову ехать куда-то на спирозавод и за свой счет покрывать недостачу.
Строительство железной дороги Кзыл-ту – Иртышское 1963 году было объявлено «образцово-показательной стройкой» по министерству транспортного строительства, по ведомству которого тогда проходила производственная деятельность железнодорожных войск. Должны были быть проведены большие учения с присутствием больших начальников из Министерства путей сообщения Минтрансстроя, генерального штаба, а также генералов железнодорожных войск из стран «народной демократии». Был большой ажиотаж, выражаясь военным языком все «метали икру». Я помню, командир корпуса, ругая нас, обратил внимание на то, что палатки обшиты неструганными досками – а ведь приедут представители из народной армии ГДР – а они в этом толк понимают – почему-то больше всех боялись мнения представителей из ГДР.
учения, то оно называлось так: «Скоростное строительство железной дороги во фронтовом тылу в условиях воздействия оружия массового поражения». Если же отбросить всю военную мишуру, то сами учения были очень поучительными – и я единственный раз видел такие. Надо было за десять дней построить железную дорогу протяженностью 50 километров с сооружением земляного полотна (с довольно большим объемом земляных работ), моста и трубопровода – правда, небольших; укладкой и балластировкой пути, в том числе и сооружением в минимальном объеме станционных путей, сооружением линии связи на шесть пар проводов и открытием движения поездов со скоростью 30 километров в час.
Два батальона механизации и один автомобильный батальон сооружали земляное полотно, мостовой батальон строил мосты и трубы, один путевой батальон укладывал путь, причем укладывал в нескольких местах, для чего звенья пути частично завозились на автомобилях так называемым боковым завозом, линию связи строил батальон связи. Мой же батальон занимался разгрузкой балласта, балластировкой и отделкой пути, а я должен был давать разрешение на открытие движения поездов со скоростью 30 километров в час.
Во все части было добавлено много курсантов из учебных полков, чтобы довести численность батальонов до требуемой. Учения начались от станции Тэке, где располагался наш батальон, штаб бригады, а также все вышестоящее начальство и прибывшие представители из армий стран «народной демократии». Они расположились в классных вагонах, для чего нами был построен специальный тупик. Мне рассказывали потом, что в этих вагонах начальство веселилось, занималось возлияниями, на трассу выезжало крайне редко – я их почти не видел. При этом мне рассказывали, писали рапорт начальнику железнодорожный войск генералу Кабанову о предоставлении материальной помощи по 1000 рублей и более…
...Где-то в 4 или в 4. 30 утра начиналась первая смена. Работа началась с ремонта пути. Ежедневно укладывалось не менее 5 километров пути, но он был в совершенно непроезжем состоянии, тем более что значительной частью перевозились 25-метровые звенья на автоприцепах и дважды производилась перегрузка. Фактически надо было заново перешить путь. Затем подавались пять балластных вертушек вагонами вперед, и надо было их так выгрузить, чтобы не было пропусков. Затем вступали в работу – это уже была вторая смена – две балластовые колонны – путь подминали на балласт и отрихтовывали его, т.е. ставили точно на ось. Я выходил на трассу с первой сменой и уходил с последней.
Затем шла команда во главе с моим заместителем Рябцевым, проверяла путь по шаблону и уровню. Так называемые «посредники» требовали от меня немедленного разрешения на открытие движения поездов со скоростью 30 километров в час, угрожая тем, что без этого задача не будет считаться выполненной. Я же им отвечал, что 30 километров в час скорость довольно большая, что крушения поездов допустить не имею права, что пока не будет произведена полная проверка пути соответственно нормам содержания и не устранены нарушения, движения не открою. В ходе работ были сходы с рельсов вагонов и даже локомотива, но это быстро удавалось устранить.
Несмотря на весь ажиотаж и панику, учения закончились, можно сказать, блестяще. Дорога была построена даже не за десять, а за девять дней. На станции Русская Поляна недалеко от одноименного районного центра Омским обкомом был организован торжественный митинг, где секретарь райкома возносил восторженную хвалу нам, военным железнодорожникам. Наши политотдельцы, выступая, торжественно клялись центральному комитету и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что железнодорожные войска с честью выполнят любое задание родины…
Но дело действительно было сделано очень большое, и сделано хорошо. Да и солдаты работали безупречно, не считаясь со временем. Даже самые отъявленные «разгильдяи» трудились с полной отдачей – такого трудового порыва я, пожалуй, не видел больше ни разу. Было очень тяжело – стояла страшная жара, иногда давали команду работать в противогазах и полном противохимическом снаряжении (но это для вида, минут по двадцать, не более), но работать было очень трудно. Но мы все, от командира роты до начальника войск молили небо, чтобы не было дождя, иначе ученья были бы сорваны – нельзя было бы проводить земляные работы.
Итак, учения были успешно завершены. Начальник железнодорожных войск генерал-полковник Кабанов сделал доклад об успешном окончании учений и рассказал (и все слушали его с большим интересом), как во время боев на Курской дуге восстанавливали работу станции Курск при постоянной бомбежке. Затем командир корпуса генерал Рыков подвел итоги учений и оценил их очень высоко.
Но когда он начал говорить о конкретной работе командования частей, участвовавших в учениях, а именно касательно нашего батальона: «командир батальона Колеснев, замполит Грунев, начальник штаба Мальков отличились, правильно руководили, проявили высокий профессионализм», то сидевший рядом со мной командир учебного полка полковник Гребенюк сказал мне, что из нашего батальона он никого не знал, кроме меня, что ходом учений фактически руководил я, и он очень удивлен, что в докладе обо мне не было сказано ни слова.
Что же касается Грунева, нашего замполита, то вся его работа заключалась в установке наглядной агитации, а начальника штаба Мальцева – в передаче сводок о ходе работ, которые я ему ежедневно и сообщал. При этом я его на трассе почти никогда не видел. Обычно довольно равнодушный ко всему этому, на этот раз я был вне себя от гнева и возмущения, о чем в резкой форме сказал командиру. Так и сказал: «…мне тошно от всего этого. Такое ваше отношение ко мне, товарищ подполковник… И я поступлю соответственно.
Беру машину и уезжаю к семье в Иртышскую…». Когда я через два дня вернулся, Колеснев мне виновато говорит: «Вы получили такие же поощрения, как и мы». А я в ответ: «Зато я работал больше всех и получил больше всех взысканий». Со злости я даже написал рапорт об увольнении из армии. Конечно, ничего это не дало – из армии уволиться было труднее, чем выйти из тюрьмы. Такие были времена… Как говорилось тогда – произошло наказание невиновных и награждение не имеющих отношения к успехам…
Мы же, собственно говоря, даже в штатную численность войск Министерства обороны не входили, содержались по отдельной от Министерства обороны смете, в своей деятельности контактировали главным образом с Министерством путей сообщения и Минтрансстроем. Да и по утвержденному Правительством положению в военное время восстановление железных дорого за пределами фронтов возлагалось на МПС, которому в оперативное подчинение передавались железнодорожные войска. Вдобавок, мы все время занимались строительством, а учеба (хоть в ней стало гораздо больше порядка, чем в начале моей службы) проходила всего в течение полутора-двух месяцев, зимой – что можно было сделать за это время, когда одновременно приходилось еще заниматься и ремонтом городков и т.д. Мы даже стрельбы проводили два или один раз в год. Я потом читал и согласен, что железнодорожные (да и вообще строительные войска) просто были в Советском Союзе организациями принудительного малоквалифицированного труда.
При этом нигде в мире, по-моему, так интенсивно для строительства в мирное время войска не использовались. Такое мнение, что экономически это дает большую выгоду, абсолютно неверно. Когда я как-то подсчитал стоимость содержания войск и отдачу от их деятельности, то оказалось, что они глубоко убыточны, а экономически эффективными кажутся только потому, что их все равно надо содержать. Но в отличие от строительных формирований Министерства обороны, которые занимались только строительством, не имели оружия и их личный состав именовался не солдатами, а рабочими «временного призыва», у нас все-таки были военные атрибуты – оружие, знамена, какая-то формально боевая подготовка, мобилизационная работа и т.д. и головная боль оттого, что мы должны были «молиться двум богам».
После проверки я опять убыл на Иртышскую, а Кабанова отправили в Кокчетав. Проверка была позади, можно было заниматься только производством. А в это время один из батальонов нашей бригады приказано было отправить в Монголию – там тоже разворачивалось железнодорожное строительство. Хоть и говорили тогда, что «курица не птица, Монголия не заграница», но все же весь личный состав проверили, «недостойных», т.е. не вполне дисциплинированных солдат оставляли здесь, как и весь третий год службы, одели в полушерстяное обмундирование, полушубки, яловые сапоги вместо кирзовых и т. д, чтобы достойно выглядеть за рубежом.
«Уволившись из армии, приехал я в Тбилиси. Уволился с облегчением и радостью, но когда приехал, то сразу почувствовал, что здесь далеко не мед. На моих руках была младшая сестра, которой надо было дать образование, и довести ее до ума. Работу было найти очень трудно, брали только инженером с зарплатой в тысячу рублей. Жить было негде. Надо было снимать комнату, учить сестру и т.д. Я не знал, что делать, хотел уже проситься опять в армию, в железнодорожные войска...» Но тут какой-то знакомый, спасибо ему, устроил его в систему МВД, где он к этому времени дослужился до майора. Хотя там платили меньше, чем в армии. Но как-то все устроилось, хотя жить приходилось очень скромно.
А на вопрос, почему он не женат, он отвечал, что поскольку он беден, «жить не умеет», то за него замуж грузинку не выдают. «Мне предлагают идти начальником лагеря для заключенных, но я просто боюсь. В Советском Союзе везде приписки, мы в железнодорожных войсках тоже грешим этим, но то, что делается в Грузии, в частности в системе МВД – это даже страшно рассказывать. И взятки, взятки. Вот, скажем, заместитель министра внутренних дел Грузии, русский, между прочим, по национальности – здесь всегда так – начальник – грузин, но заместитель у него обязательно русский. Так вот, приходя на службу, этот деятель в приемной вешает свой плащ, и все посетители кладут в карман этого плаща определенные суммы денег…
Что же касается того, почему я боялся идти начальником лагеря, то дело вот в чем. Заключенные выполняли строительные работы, а в этой области воровства и злоупотреблений всегда было сверх всякой меры – почему я до службы в МВД боялся идти прорабом или главным инженером. Вот пример. Решили построить водопровод. Разработали проект. Длина водопровода 20 км, а в смету закладывают 30. Все обговорено – и с проектировщиками, и с заказчиками, и со стройбанком. Из-за такого жульничества план легко перевыполняется, все в почете, все получают награды и премии, материалы списывают в соответствии со сметой и продают на сторону – все довольны. Опасность только заключается в том, что если вовремя не дать, кому надо и сколько надо, то можешь оказаться за решеткой и надолго».
***
...В конце 1953 года были демобилизованы солдаты, призывавшиеся в 1950 году. Поскольку расформировывали на Сахалине целые части и соединения, то вместо того, чтобы нам везти призывников с материка, нам передавали солдат из расформированных частей. Получилось так, что половину состава нашего батальона составили солдаты из (я помню) расформированной 29-й воздушной армии, а половину – призывники из разных мест Сахалина. И я, вспоминая свой взвод из белорусов, да и прежний состав нашего батальона главным образом из областей Западной Украины, должен отметить, что это были золотые люди.
С тем же составом, который мы получили вместо них, мы хлебнули лиха досыта. Солдаты из расформированной воздушной армии отвыкли от систематического труда (какой требовался у нас), привыкли к тому, что в авиации было очень много офицеров, почти столько же, сколько и солдат, т.е. к панибратству. Что же касается призывников с Сахалина, то, хотя это были молодые двадцатилетние ребята, многие из них уже отсидели, а некоторые дважды, т.е. приобрели тюремный опыт. Видимо, не хватало призывников, и было разрешено призывать в армию таких людей. Это привело к резкому ухудшению дисциплины и нередко к преступлениям среди солдат.
Поскольку дознания по солдатским преступлениям у нас ведут сами офицеры, а не милиция, то одно время человек семь офицеров были этим заняты (а свои служебные обязанности выполнять прекратили), в том числе и я, грешный. И вот вышел из отпуска наш комбат Якунин, попался я ему навстречу с папкой с протоколами допроса и другими следственными материалами, и он спрашивает меня, чем я занимаюсь. Я отвечаю – по указанию начальника штаба провожу дознание. В ответ комбат разразился тирадой: «Это что же делается! Все с папками подмышкой ходят, а кто же работать будет!» Вот такая была картина.
...через неделю, где-то во второй половине февраля начали прибывать на станцию Апановка наши эшелоны. Согласно нормам, на выгрузку давалось, по-моему, не более 4 или 6 часов – но стояли сильные морозы градусов под 30, выгружать солдат, да и семьи с детьми на мороз, не имея помещений для их размещения, было невозможно. И наш командир подполковник Якунин, о котором я справедливо нелестно отзывался, проявил себя в этих условиях с самой лучшей стороны, не побоявшись взять на себя ответственность.
Он заявил начальнику станции: «Выгружу солдат тогда, когда установлю палатки и сделаю, чтобы там можно было жить, а семьи тогда, когда размещу их по квартирам». И выгрузка была закончена только на вторые сутки. Кроме того, палатки надо было отапливать, их надо было топить круглые сутки, а топлива не было. Местность была безлесная, местное население топило печи кизяками и воровало уголь с проходящих «вертушек» с углем, которые постоянно шли из Караганды в Магнитогорск с железной рудой. Как только «вертушка» останавливалась на станции, на нее сразу забирались местные жители и сбрасывали уголь.
Когда наш комбат обратился к командиру бригады, в состав которой мы вошли, чем топить, ему дан был ответ: делай, как делают все. И вот, когда сотни солдат стали сбрасывать уголь с проходящих платформ, и начались жалобы со стороны получателей угля на огромные недостачи, к нам пожаловали два майора милиции и стали укорять нашего командира в незаконности и преступности его действий, он им ответил: а что прикажете делать – заморозить сотни людей, поставьте себя на мое место. Милицейским чинам нечего было ответить – они только робко просили, что если уж военные уголь берут, то пусть не позволяют этого делать местному населению. На что командир ответил, что охраной вагонов с углем его никто заниматься не уполномочил. Молодец Якунин – хоть и нестандартно, но вопрос решил и людей не погубил…
Через какое-то время я прочел в одной из центральных газет, что хищение угля на этой железнодорожной магистрали приняло столь массовый характер, что надо принимать какие-то меры. Какие, я уж не знаю, но к будущей зиме нам прислали достаточно топлива. Да и последствий никаких для нас это не имело. Видимо, вопрос был решен на более высоком уровне.
Что же касается меня, грешного, то я долго бродил среди выгруженных ящиков, но нашел все-таки ящик с нашим скромным имуществом, а также две спинки и сетку нашей железной кровати и доставил все это на квартиру.
На всем протяжении от станции Карталы до Акмолинска производилась массовая выгрузка военных эшелонов, и везде положение складывалось также, как и у нас на станции Апановка. И это в условиях суровой зимы. И тогда у меня возникла мысль, что же это творится у нас в стране, а сейчас тем более, вспоминая все это, не могу понять – неужели нельзя было все сделать более достойно и без этих мучений. В каком-то наставлении, вернее в положении о железнодорожных войсках я прочел, что в мирное время войска занимаются строительством объектов железнодорожного транспорта, и эти работы являются частью народнохозяйственного плана. Если бы это было так, то зачем надо внезапно зимой перебрасывать многие тысячи людей, не подготовив мало-мальски подходящих условий для размещения. При этом многие части снимались с недостроенных объектов. Уже в годы перестройки и гласности я читал, что в нашей так называемой плановой экономике больше хаоса и анархии, чем в рыночных условиях в капиталистических странах.
Вспоминая первую зиму, не могу забыть постоянную работу по очистке путей от снега. Снегозащитные устройства так и не были построены, постоянно приходилось очищать от снега станционные пути и пути на перегонах. Пока гражданские железнодорожники не приступили к организации движения, этим занималась эксплуатационная рота омской железнодорожной бригады. Они обеспечивали перевозку всех грузов, и хотя тарифы на перевозки у них были раз в десять выше, чем при нормальной эксплуатации МПС, все же эта перевозка была значительно дешевле, чем автомобильным транспортом.
За счет таких высоких тарифов с лихвой покрывались не только убытки от строительства, но и эксплуатационные расходы, в том числе и на содержание пути и снегоборьбу. Но это делалось только для частей своей бригады, моему же батальону они не собирались ничего платить. Напрасно я вызывал их представителей на предмет оформления актов об объемах снегоочистки (таких я давал раз десять, не меньше) – бесполезно, никто не приезжал. Тогда я решил из этого извлечь выгоду – составил односторонние акты, где объемы снегоочистки увеличивал в десятки раз. Когда зима окончилась, я предъявил омской бригаде счет за очистку снега примерно на полмиллиона рублей. В оплате нам, естественно, отказали.
Я послал жалобу со всеми приложениями – актами и копиями телефонограмм командиру корпуса и стал ждать, что из этого выйдет. Проверить объемы работ по очистке снега было невозможно – снег давно растаял, и командир корпуса принял соломоново решение. Он рассуждал так. Снег чистили? Чистили. Вас вызывали для оформления актов? Вызывали. Почему не прибыли? И нашим оппонентам ответить было нечего. Наш иск на сумму в полмиллиона рублей был удовлетворен наполовину – нам было выплачено четверть миллиона рублей – в несколько раз больше, чем мы фактически понесли затрат. И правильно – не хитри. Командир Омской бригады, главный инженер и главный бухгалтер были вне себя и ставили меня в пример своим подчиненным, как бороться за экономические показатели …
Наконец-то мы передали железнодорожному персоналу котельные, электростанции, водопроводные и канализационные сети, теплотрассы, электрические линии. В качестве компенсации нам было выплачено полмиллиона рублей. Мы покрыли все свои строительные и эксплуатационные убытки и с главным бухгалтером постарались сделать резерв на покрытие будущих убытков, используя для этого разные хитроумные способы.
В общем, я обрел полную в себе уверенность и даже самоуверенность… Почти весь личный и офицерский состав батальона, а также командование, за исключением заместителя по тылу, находились на Иртышской, а в Кокчетав-2 приезжали лишь эпизодически, когда вызывали в управление бригады на совещание или для работы по мобилизационному плану.
Пришли нарекания, что казармы в месте постоянной дислокации пустуют и приходят в негодность. То же происходит и с пустующими офицерскими квартирами и т.д. Комбриг решил, что зимой мы должны жить в Кокчетаве-2. Но я (не командир) этому воспротивился и направил доклад командиру корпуса со своими доводами против этого. И командир внял моим доводам, и указание командира бригады отменили. Комбриг вызвал меня в Кокчетав для объяснений. И вот я прибываю без всякой робости к командиру бригады. Первый вопрос – где же те три четверти миллиона рублей, полученных за снегоборьбу и от Омской железной дороги.
Я (а со мной был еще главный бухгалтер) же с невинным, как у бравого солдата Швейка взглядом, начал рассказывать, какие у нас затраты, что мы фактически сделали и должны еще будем сделать, и тому подобное. Главный инженер бригады сказал, что с налету вопрос не решить, и надо с нами подробно разобраться. После этого он ушел, забрав с собой нашего главного бухгалтера. Надо сказать, что после проверки часть денег они у нас изъяли … Когда мы остались одни, комбриг начал меня пытать, по какому праву я по служебным делам обращаюсь непосредственно к командиру корпуса, хотя все бумаги должны идти за подписью командира батальона и через командира бригады, и он за это меня накажет.
Я же отвечал, что если я и допускал формально нарушение, то я отстаивал свою точку зрения, и командир корпуса признал мою правоту. И, наконец, окончательно осмелев, я задал такой вопрос: «Товарищ полковник! Я знаю, что у меня много недостатков, но в своей должности я чувствую себя вполне уверенно, действую самостоятельно и, откровенно говоря, вполне обхожусь без чьей-либо помощи, в том числе и своего комбата (комбат был из политработников, и, мягко говоря, был не совсем компетентен). Но когда я посмотрел свою служебную карточку, то обнаружил, что у меня штук двадцать не снятых взысканий, больше чем у командира и всех остальных заместителей, вместе взятых. Нормально ли это?».
Дело в том, что эти взыскания меня волновали мало, но я был главным инженером уже третий год. Мне уже начинало на этой должности надоедать, и я подумал, что если меня вздумают продвигать по служебной лестнице, то такое обилие взысканий сыграет плохую службу. Комбриг приказал принести мою карточку, посмотрел и сказал, что все взыскания с меня снимает. И тут же объявил мне выговор за обращение к командиру корпуса. Вот так закончился мой визит к комбригу.
Чем же занимался батальон. Мы продолжали строить дома из панелей. Построили интернат, баню, водонапорную башню, служебные здания для путейцев и связистов, грузовой двор, водопровод, канализацию, станцию фильтрации, капитальную электростанцию, где должны были быть установлены три станции «шкода» мощностью по 600 киловатт, а также заканчивали строительство станционных путей. Кроме того, нам было поручено построить промбазу – завод панельного домостроения в поселке Иртышск Павлодарской области, а также жилые дома. Это считалось нашей помощью в освоении целинных земель. В общем, мы пробыли на станции Иртышское еще два года, а потом все-таки комбриг добился того, чтобы мы убыли в Кокчетав.
Это время мне еще запомнилось вот чем. В связи с продолжающимися разоблачениями культа личности, а попросту произвола и беззакония в сталинские времена (об этом шла речь на съезде партии в начале 60-х годов), к нам прибыл военный прокурор Омского гарнизона и в своем докладе напомнил нам, что мы в своей командирской деятельности обязаны строго соблюдать социалистическую законность, и приводил примеры произвола со стороны Молотова, Ворошилова, Кагановича, о которых сообщалось в материалах съездов партии, в том числе и резолюции указанных деятелей на обращениях арестованных: «Бить, бить!».
И тогда я задал вопрос прокурору: «Товарищ полковник! А почему этих деятелей не привлекли к суду за эти зверства? Они же понимали, что так делать нельзя?» И получил ответ: «Высший судебный орган Президиум Верховного Совета посчитал, видимо, это нецелесообразным». А я возразил. «Президиум – это коллективный президент. Он имеет права помилования, но это не судебный орган. Преступивших закон надо судить и строго наказать, пусть помнят самые большие начальники, что придет время, и за содеянное придется отвечать. А то ведь получается, что преступники остались безнаказанными». Прокурор ничего не ответил. Да и что он мог ответить…
При строительстве промбазы в Павлодарской области обрушилось два пролета перекрытий. Комиссия с представителем завода-поставщика железобетонных конструкций (я тоже в ней участвовал) установила вину завода – поставщика (откровенно говоря, мне все же казалось, что и мы виноваты в этом). Но как бы то ни было, руководители завода были наказаны, и их обязали поставить нам две таких же балки взамен рухнувших и при этом отнесли все убытки на счет завода. Впрочем, как оказалось, эти балки не соответствовали реальной нагрузке, и все их пришлось усилить, для чего был разработан специальный проект.
Поскольку жертв не было, расследование проводилось довольно поверхностно. Что же касается меня и командира роты, строившего здания главного корпуса промбазы, то мы благодарим судьбу, что так все обошлось – ведь буквально за полчаса до обрушения в этом месте находилось человек 20 солдат.
Мало этого. Когда через полгода мы получили эти две балки (а заводу пришлось делать для этого новую оснастку, так как эти балки уже были сняты с производства), оказалось, что офицер, грузивший их на автомашину, в нарушение инструкции сделал это неправильно и, когда перед монтажом я их осмотрел, то заметил волосяные трещины. Отчего они появились – от неправильной транспортировки или от другой причины? Объект надо было срочно заканчивать и сдавать. Даже у командира корпуса это было на контроле. Он постоянно спрашивал – когда установим балки.
Я думал всю ночь, что делать и решил – генерал генералом, а отвечать придется мне. Утром я приказал сделать стенд и испытать балки пробной нагрузкой в соответствии с инструкцией в таких случаях. И хотя на это ушло несколько дней, только после этого я разрешил монтаж этих балок с чувством исполненного долга.
Не могу обойти и еще один забавный случай. Строя промбазу в Павлодарской области, я, вместо того чтобы оборудовать собственную автозаправку, договорился с одной из организаций, чтобы моя техника заправлялась у них. А со своей стороны обязался заправлять их транспорт на Иртышской, где у них была база по выгрузке материалов из железнодорожных вагонов, для чего мы обменялись документами о приобретении друг у друга примерно десяти тонн бензина и дизельного топлива. И вот финансовая ревизия обнаруживает, что я отпустил на сторону указанное, в чем и требует у меня объяснения, по какому праву я отпускаю на сторону фондированные материалы, что было категорически запрещено.
Я же им объяснил, что отпустил эти материалы на станции Иртышское, а получил такое же количество у этой организации в Павлодарской области. А они мне в ответ – это нас не касается, что вы там получаете. Почему отпускаете? Пишите объяснение. Я же, возмущенный их бестолковостью, ответил: «Ничего я писать не буду. Было бы верхом глупости не понимать абсурдность ваших претензий. Пишите в акте что хотите, мне на это наплевать…». Никаких последствий это не имело.
Кроме того, поскольку все материалы завозились в Павлодарскую область нашим автотранспортом, я решил для улучшения экономических показателей и ликвидации обратных холостых пробегов брать грузы для доставки их оттуда на станцию Иртышское. Однако командир бригады это запретил – не дело для армии возить лишние грузы. Так что хозрасчет был у нас довольно ограничен.
И уж совсем забавный случай произошел в конце 1962 года. Я только вернулся из отпуска, когда один-единственный раз я был в отпуске один без супруги. Батальон уже должен был убыть в Кокчетав, но надо было еще сдать в эксплуатацию два панельных дома. И вот ваша мама мне рассказывает, что ее как врача пригласили участвовать в комиссии по приемке этих домов. А она не знает, что делать, дома-то не готовы. Я пошел посмотреть – господи, там же еще не было полов, не было штукатурки, только-только подали тепло – дело-то в общем в те времена всеобщих приписок обычное, но впутывать в эти безобразия свою жену я категорически не хотел и сказал ей ничего не подписывать.
Но план-то горел, и стал мне звонить из Кокчетава главный инженер бригады, чтобы я решил вопрос сдачи в эксплуатацию домов. А я же, как только что прибывший из отпуска и особой ответственности от этого не чувствовавший, обещал что-нибудь придумать. И вопрос, в общем-то, решил, поехал в Карасук в отделение дороги и договорился с главным инженером о том, что он подпишет не акт, а телеграмму в адрес начальника дороги и командира корпуса, что дома приняты. При этом надо было для выполнения плана сдать один дом, а я добился сдачи двух домов – и таким образом перевыполнили план. Впрочем, преувеличивать значение «моих подвигов» не следует – ведь и сама железная дорога, т.е. наш заказчик «сам был рад обманываться» и легко шел на подобный обман.
После этого я всем жильцам раздал стройматериалы для устройства полов, штукатурки, малярных работ и так далее. А также подписал обязательство выплатить определенную сумму за выполнение этих работ, и где-то в середине января тоже убыл в Кокчетав.
...когда я стал командиром и мне приходилось выслушивать врача–начальника медицинской службы батальона капитана Мажтикова (я запомнил его фамилию, между прочим, калмыка по национальности), что спирта для медицинских целей не хватает, идет постоянный перерасход и т.д. Я же ему отвечал: «Доктор, я не понимаю. Моя жена заведует целым железнодорожным участком и обслуживает в десять раз больше людей, чем вы. Да вдобавок, у нас же служат солдаты – здоровые молодые люди. А у нее – и роды, и травмы, и все, что угодно. В чем дело?» А ларчик-то открывался просто – пили врачи и их собутыльники. При проверке оказалось, что даже в запечатанных бутылках спирт оказался не 96 %, а только 40-градусный. Был скандал – пришлось Манжикову ехать куда-то на спирозавод и за свой счет покрывать недостачу.
Строительство железной дороги Кзыл-ту – Иртышское 1963 году было объявлено «образцово-показательной стройкой» по министерству транспортного строительства, по ведомству которого тогда проходила производственная деятельность железнодорожных войск. Должны были быть проведены большие учения с присутствием больших начальников из Министерства путей сообщения Минтрансстроя, генерального штаба, а также генералов железнодорожных войск из стран «народной демократии». Был большой ажиотаж, выражаясь военным языком все «метали икру». Я помню, командир корпуса, ругая нас, обратил внимание на то, что палатки обшиты неструганными досками – а ведь приедут представители из народной армии ГДР – а они в этом толк понимают – почему-то больше всех боялись мнения представителей из ГДР.
учения, то оно называлось так: «Скоростное строительство железной дороги во фронтовом тылу в условиях воздействия оружия массового поражения». Если же отбросить всю военную мишуру, то сами учения были очень поучительными – и я единственный раз видел такие. Надо было за десять дней построить железную дорогу протяженностью 50 километров с сооружением земляного полотна (с довольно большим объемом земляных работ), моста и трубопровода – правда, небольших; укладкой и балластировкой пути, в том числе и сооружением в минимальном объеме станционных путей, сооружением линии связи на шесть пар проводов и открытием движения поездов со скоростью 30 километров в час.
Два батальона механизации и один автомобильный батальон сооружали земляное полотно, мостовой батальон строил мосты и трубы, один путевой батальон укладывал путь, причем укладывал в нескольких местах, для чего звенья пути частично завозились на автомобилях так называемым боковым завозом, линию связи строил батальон связи. Мой же батальон занимался разгрузкой балласта, балластировкой и отделкой пути, а я должен был давать разрешение на открытие движения поездов со скоростью 30 километров в час.
Во все части было добавлено много курсантов из учебных полков, чтобы довести численность батальонов до требуемой. Учения начались от станции Тэке, где располагался наш батальон, штаб бригады, а также все вышестоящее начальство и прибывшие представители из армий стран «народной демократии». Они расположились в классных вагонах, для чего нами был построен специальный тупик. Мне рассказывали потом, что в этих вагонах начальство веселилось, занималось возлияниями, на трассу выезжало крайне редко – я их почти не видел. При этом мне рассказывали, писали рапорт начальнику железнодорожный войск генералу Кабанову о предоставлении материальной помощи по 1000 рублей и более…
...Где-то в 4 или в 4. 30 утра начиналась первая смена. Работа началась с ремонта пути. Ежедневно укладывалось не менее 5 километров пути, но он был в совершенно непроезжем состоянии, тем более что значительной частью перевозились 25-метровые звенья на автоприцепах и дважды производилась перегрузка. Фактически надо было заново перешить путь. Затем подавались пять балластных вертушек вагонами вперед, и надо было их так выгрузить, чтобы не было пропусков. Затем вступали в работу – это уже была вторая смена – две балластовые колонны – путь подминали на балласт и отрихтовывали его, т.е. ставили точно на ось. Я выходил на трассу с первой сменой и уходил с последней.
Затем шла команда во главе с моим заместителем Рябцевым, проверяла путь по шаблону и уровню. Так называемые «посредники» требовали от меня немедленного разрешения на открытие движения поездов со скоростью 30 километров в час, угрожая тем, что без этого задача не будет считаться выполненной. Я же им отвечал, что 30 километров в час скорость довольно большая, что крушения поездов допустить не имею права, что пока не будет произведена полная проверка пути соответственно нормам содержания и не устранены нарушения, движения не открою. В ходе работ были сходы с рельсов вагонов и даже локомотива, но это быстро удавалось устранить.
Несмотря на весь ажиотаж и панику, учения закончились, можно сказать, блестяще. Дорога была построена даже не за десять, а за девять дней. На станции Русская Поляна недалеко от одноименного районного центра Омским обкомом был организован торжественный митинг, где секретарь райкома возносил восторженную хвалу нам, военным железнодорожникам. Наши политотдельцы, выступая, торжественно клялись центральному комитету и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что железнодорожные войска с честью выполнят любое задание родины…
Но дело действительно было сделано очень большое, и сделано хорошо. Да и солдаты работали безупречно, не считаясь со временем. Даже самые отъявленные «разгильдяи» трудились с полной отдачей – такого трудового порыва я, пожалуй, не видел больше ни разу. Было очень тяжело – стояла страшная жара, иногда давали команду работать в противогазах и полном противохимическом снаряжении (но это для вида, минут по двадцать, не более), но работать было очень трудно. Но мы все, от командира роты до начальника войск молили небо, чтобы не было дождя, иначе ученья были бы сорваны – нельзя было бы проводить земляные работы.
Итак, учения были успешно завершены. Начальник железнодорожных войск генерал-полковник Кабанов сделал доклад об успешном окончании учений и рассказал (и все слушали его с большим интересом), как во время боев на Курской дуге восстанавливали работу станции Курск при постоянной бомбежке. Затем командир корпуса генерал Рыков подвел итоги учений и оценил их очень высоко.
Но когда он начал говорить о конкретной работе командования частей, участвовавших в учениях, а именно касательно нашего батальона: «командир батальона Колеснев, замполит Грунев, начальник штаба Мальков отличились, правильно руководили, проявили высокий профессионализм», то сидевший рядом со мной командир учебного полка полковник Гребенюк сказал мне, что из нашего батальона он никого не знал, кроме меня, что ходом учений фактически руководил я, и он очень удивлен, что в докладе обо мне не было сказано ни слова.
Что же касается Грунева, нашего замполита, то вся его работа заключалась в установке наглядной агитации, а начальника штаба Мальцева – в передаче сводок о ходе работ, которые я ему ежедневно и сообщал. При этом я его на трассе почти никогда не видел. Обычно довольно равнодушный ко всему этому, на этот раз я был вне себя от гнева и возмущения, о чем в резкой форме сказал командиру. Так и сказал: «…мне тошно от всего этого. Такое ваше отношение ко мне, товарищ подполковник… И я поступлю соответственно.
Беру машину и уезжаю к семье в Иртышскую…». Когда я через два дня вернулся, Колеснев мне виновато говорит: «Вы получили такие же поощрения, как и мы». А я в ответ: «Зато я работал больше всех и получил больше всех взысканий». Со злости я даже написал рапорт об увольнении из армии. Конечно, ничего это не дало – из армии уволиться было труднее, чем выйти из тюрьмы. Такие были времена… Как говорилось тогда – произошло наказание невиновных и награждение не имеющих отношения к успехам…
Мы же, собственно говоря, даже в штатную численность войск Министерства обороны не входили, содержались по отдельной от Министерства обороны смете, в своей деятельности контактировали главным образом с Министерством путей сообщения и Минтрансстроем. Да и по утвержденному Правительством положению в военное время восстановление железных дорого за пределами фронтов возлагалось на МПС, которому в оперативное подчинение передавались железнодорожные войска. Вдобавок, мы все время занимались строительством, а учеба (хоть в ней стало гораздо больше порядка, чем в начале моей службы) проходила всего в течение полутора-двух месяцев, зимой – что можно было сделать за это время, когда одновременно приходилось еще заниматься и ремонтом городков и т.д. Мы даже стрельбы проводили два или один раз в год. Я потом читал и согласен, что железнодорожные (да и вообще строительные войска) просто были в Советском Союзе организациями принудительного малоквалифицированного труда.
При этом нигде в мире, по-моему, так интенсивно для строительства в мирное время войска не использовались. Такое мнение, что экономически это дает большую выгоду, абсолютно неверно. Когда я как-то подсчитал стоимость содержания войск и отдачу от их деятельности, то оказалось, что они глубоко убыточны, а экономически эффективными кажутся только потому, что их все равно надо содержать. Но в отличие от строительных формирований Министерства обороны, которые занимались только строительством, не имели оружия и их личный состав именовался не солдатами, а рабочими «временного призыва», у нас все-таки были военные атрибуты – оружие, знамена, какая-то формально боевая подготовка, мобилизационная работа и т.д. и головная боль оттого, что мы должны были «молиться двум богам».
После проверки я опять убыл на Иртышскую, а Кабанова отправили в Кокчетав. Проверка была позади, можно было заниматься только производством. А в это время один из батальонов нашей бригады приказано было отправить в Монголию – там тоже разворачивалось железнодорожное строительство. Хоть и говорили тогда, что «курица не птица, Монголия не заграница», но все же весь личный состав проверили, «недостойных», т.е. не вполне дисциплинированных солдат оставляли здесь, как и весь третий год службы, одели в полушерстяное обмундирование, полушубки, яловые сапоги вместо кирзовых и т. д, чтобы достойно выглядеть за рубежом.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-12-15 09:07 pm (UTC)СиÑÑема каÑегоÑизаÑии Ðивого ÐÑÑнала поÑÑиÑала, ÑÑо ваÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ оÑнеÑÑи к каÑегоÑиÑм: ÐÑÐ¼Ð¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/armiya/?utm_source=frank_comment), ÐÑÑдÑÐ±Ñ (https://www.livejournal.com/category/lytdybr/?utm_source=frank_comment).
ÐÑли Ð²Ñ ÑÑиÑаеÑе, ÑÑо ÑиÑÑема оÑиблаÑÑ â напиÑиÑе об ÑÑом в оÑвеÑе на ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑаÑий. ÐаÑа обÑаÑÐ½Ð°Ñ ÑвÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑделаÑÑ ÑиÑÑÐµÐ¼Ñ ÑоÑнее.
ФÑÑнк,
команда ÐÐ.