jlm_taurus | Хейфец Абрам Исаакович. Военный инженер-строитель. 01

"...если все делать по закону, то коммунизм мы никогда не построим.

https://zemelah.online/documents/heifets-vospominania

...Мать, Хейфец Р.Д., осталась с двумя маленькими сыновьями, но несмотря на трудности и бедность, поступила в медицинский институт и получила диплом врача. До 1941 г. семья проживала в Белоруссии. С августа по декабрь 1941 г. пешком выходили с оккупированной территории и перешли линию фронта в Воронежской области, после чего были направлены в село Алешки. В 1944 году окончил школу с отличием и поступил в МИИТ по специальности «Мосты и тоннели». По окончании института в 1949 г. был направлен на работу на Северный Кавказ, где проработал в должности инженера до призыва в армию в 1950 г. Службу начал с должности командира взвода в Карелии. За время службы строил железные дороги в должности старшего инженера, главного инженера и командира батальона на Сахалине, в Северном Казахстане, в Подмосковье, в Закавказье. Вышел в отставку в звании подполковника в 1979 г. и переехал в г. Пятигорск.
***
1949...Наступил понедельник. Надо было приступать к работе. Рабочий день на объектах летом начинался в 7 часов, а в конторе в 8. И вот идя в контору, я со страхом смотрел на рабочих на стройках, на маневры рабочих поездов на железнодорожных путях, и не представлял, как я буду этим руководить. И вот, когда меня принял начальник управления и объявил мне, что я буду начальником смены горного участка (а был еще поверхностный), то я робко попросил меня направить на работу в технический отдел, на что начальник ответил, что об этом и речи не может быть – молодые специалисты должны работать непосредственно на производстве. И я пошел представляться начальнику участка. Им оказался Самко (запомнил я его фамилию ), человек малограмотный, говорили, что в гражданскую войнуон воевал с Чапаевым. Говорил он на смешанном русско-украинском наречии. Несмотря на отсутствие образования, участком он руководил уверенно, имел достаточно большой опыт и понимал свою ответственность. Я о нем до сих пор сохранил самые хорошие воспоминания. Правда, через полгода его все-таки перевели в рабочие, но он не обижался.

Забегая вперед, скажу, что когда мне пришлось поработать на Новагинском и Хадышенском участках, то там были такие же начальники. Но надо сказать, что они относились к исполнению своих обязанностей гораздо более ответственно, чем офицеры с академическими ромбиками, которых я зачастую в будущем встречал на своей службе в железнодорожных войсках.

Вот и первое задание… Самко руководил бригадами рабочих непосредственно, а мне поручил следующее: «Ось таки дела, хлопец. Треба сделать укрепительные работы дна и берегов горной речки Неволька. Это берется сделать бригада Радченко за 15 тысяч рублей, т.е. по 3 тысячи на брата. Их всего 5 человек. Давай составляй наряд на 15 тысяч рублей». Это было для меня первое настоящее задание. Я до этого никогда не выписывал наряды, а он дал мне всего 3 или 4 дня. Я загрузился справочниками по нормам и расценкам на все виды работ – каменщик, бетонщик, плотинщик и т.д. Целый день я сидел, набрал наряд только на 3 тысячи рублей. Дело в том, что тарифные ставки в месяц для таких работ составляют всего 600 рублей, а 15 тысяч рублей означало, что рабочие должны были выполнить за 1 месяц 5 месячных норм. Когда я к концу дня доложил Самко об этом, он мне сказал: «Пиши, сынок, пиши, а то их посадят». И дал совет: побольше переносок, побольше разборок и т.д.

Речка Неволька имела прямоугольное сечение, отвесные стены из камня и бетонное дно. Ширина этой речки была метра четыре, и обычно в ней не было воды. Но во время осенних дождей эта речка превращалась в бурный поток и грозила разрушить защитное полотно железнодорожного пути. Поэтому нужно было срочно укрепить дно и стены, которые во многих местах были сильно разрушены. Короче говоря, начальство было готово закрыть глаза на приписки и туфту в нарядах, лишь бы работа была сделана до осенних дождей. А бригада за эту сумму обещала всю работу сделать за месяц. И действительно выполнила, работая от темна и до темна. А что касается меня, то за 3 дня я сумел набрать по наряду эти 15 тысяч, хотя трудился с утра и до вечера. Когда Самко увидел плоды моей работы, он меня похвалил, и вообще относился ко мне очень хорошо.

С первых дней работы я понял, что хотя учили нас в институте неплохо, преподали нам массу высоконаучных вещей, но самым элементарным вещам нас не научили, и самостоятельно работать мы не могли. Учиться приходилось многому и заново. Фактически я понятия не имел, как проводится оплата труда рабочих, и как это должно соотноситься с теми объемами работ, которые ими выполнены. Я имел очень слабое представление об устройстве железнодорожного пути, металлических и железобетонных мостов, да и просто об общестроительных работах – плотничьих, штукатурных, малярных и т.д. Надо было учиться, как делать разбивку сооружений, как закреплять эту разбивку и т.д. Мы не знали экономики строительства, как производится финансирование строительных организаций, что является обязанностями строймастера и прораба. По-моему, если бы в институте этому уделили несколько месяцев, польза для нас была бы колоссальная. А так я тыкался зачастую как слепой щенок.

Хорошо, что руководители наши, в частности начальник участка, понимали, с кем имеют дело, и учили нас, не удивляясь нашей неграмотности. Да и рабочие относились к нам с пониманием и прощали наши промахи. В институте нам внятно даже не рассказали об организации строительства. Что же касается меня, то у меня хватило ума и такта учиться и у рабочих, и у начальника участка, относиться к ним уважительно, а указания начальника участка выполнять беспрекословно.

Но, главное, сама жизнь учила.

Проработал я всего неделю, начальник участка Самко на выходной день куда-то уехал и оставил меня за себя. И вдруг в ночь с субботы на воскресенье меня будит главный инженер – прибыло несколько вагонов цемента, надо было их немедленно выгружать. Сказал и ушел. Я побежал собирать рабочих – попробуй их собери. Побежал в общежитие, в основном там проживали транспортные бригады, большей частью женщины, одинокие, да еще с детьми. Ругаются, не хотят идти, я им угрожаю, в общем шум и гам. Кое-как я собрал человек 20. Пришли на место разгрузки, притащили трапы, по которым на носилках надо было переносить цемент в склад, из досок торчат гвозди, я начал их забивать, а то женщины отказывались работать. Кругом цементная пыль, респираторов не было. Женщины проклинали меня, закрывали нос и рот платками. А еще главный инженер предупредил меня, что за простой вагонов с меня удержат. Кое-как к утру выгрузили вагоны.

Проработал я примерно месяц, и произошло следующее. Приходит ко мне один прораб, Рябоконь, помню, его фамилия, говорит, что ему надо срочно уехать на два дня, начальник его отпускает, если кто-нибудь подпишет бумагу, что на два дня примет руководство его объектом, и сказал, что это пустая формальность, бригадиры, дескать, знают, что делать. Я подписал. Об этом же просил другой прораб, и ему я подписал. Кроме того, мой начальник тоже уехал, и я остался единственным ответственным лицом. И надо же! В этот же день на одном объекте рабочий упал с лестницы, на другом что-то еще, а на моем собственном участке при разборке железнодорожного пути работали опытные рабочие и одному из них рельсом перебило ногу. Его срочно увезли в больницу в Туапсе, и я туда ездил его проведать и отвезти гостинцы.

За эти нарушения правил техники безопасности начальство признало меня виновным и снизило мне оклад на 200 рублей в месяц. Я помню, что из-за этого я сильно поругался с главным инженером, прямо в конторе написал жалобу в Москву в «Мосторемонттоннель», которому мы подчинялись. Между прочим, месяца через два из «Мосторемонттоннеля» пришло указание отменить наказание, и деньги мне возвратили.

Я проработал месяца три на Гойтхском участке, затем меня перевели на Новагинский участок, начальником которого был Гиблов, я запомнил и его фамилию. Мне дали однокомнатную квартиру (комната, она же кухня) в деревянном бараке, рядом с квартирой самого Гиблова. У него была большая семья, к работе он относился также ответственно, как и Самко.

Я на этот участок прибыл уже к концу октября. Начались работы по реконструкции тоннеля. Это была довольно сложная и ответственная работа. Надо было разбирать обделку тоннеля, ставить крепления и опалубку и потом армировать и бетонировать тоннель на более просторный габарит. Гиблов тоже поручил мне заниматься нарядами.

«Окна» часто срывались, без конца шли на Сочи литерные поезда. Заработков не было. Как-то на целый месяц задержали зарплату, рабочие начали бунтовать, требовать от меня (Гиблов куда-то уехал) – давай, начальник, машину или дрезину, поедем в контору в Гойтх требовать денег. Не знаю, чем бы это кончилось, но в тот же вечер деньги привезли.

...Прибыла на станцию Новагинская войсковая часть, как я потом узнал, на заготовки леса. С согласия начальства я разрешил несколько дней пожить солдатам в помещении нашего клуба, а офицеров пригласил к себе в комнату. До этого времени я смотрел на офицеров как на небожителей, а тут поразился тому, что они такие же грешные люди. Мне, правда, показалось, что они пьют больше обычного. В частности, командир части, подполковник, проживавший у меня, по утрам выпивал бутылку водки, приговаривая: «Какая гадость, как ее только беспартийные пьют». Идеальный образ армии несколько потускнел, хотя армия по-прежнему оставалась для меня организацией идеальной, без мирских дрязг, в которых пребывали мы, штатские люди.

Затем меня перевели на Хадышенский участок – это было уже после Нового года (наступил 1950). Меня разместили в конторе участка, я там спал, стояла моя койка, а днем собирались рабочие, ставились задания бригадирам и т.д. Для чего меня так часто переводили, не могу даже знать. Видимо, для того, чтобы помогал добросовестным, но не шибко грамотным начальникам навести порядок с оформлением нарядов на оплату рабочим.

Помню, в первый день прибытия моего на участок Старостин попросил меня (а это уже был конец месяца) сделать наряды на рабочих вспомогательных (работающих на поверхности) бригад, состоящих из женщин в основном. Я начинаю спрашивать бригадиршу, какие работы выполнила бригада, а она, малограмотная женщина, говорит: «Я вам пришлю Галю Гетман из моей бригады, она грамотная, закончила 10 классов, она вам расскажет». Пришла девушка моих лет, между прочим, дочь начальника станции Хадышенская, и начала мне перечислять, что они делали. Когда же закрыл наряд по этим объемам, то оказалось, что на человека приходилось всего по 5 рублей в день, что было совершенно недопустимо – надо было хотя бы рублей 15 или 20, что составило бы 350-450 рублей в месяц. С одной стороны, может быть, и работали они неважно, хотя замечаний не имели, с другой – нормы и расценки были таковы, что законно оформить мало-мальски приемлемую зарплату было невозможно. Был только один выход – подноска на тоннелях на 100 метров, разборка бетонных конструкций, то есть то, что трудно проверить.

Жизнь толкала на приписки. Не зря говорилось «Без туфты и аммонала не построить бы канала». В отделе труда наряды проверяли, угрожали строгими наказаниями за приписки, но все понимали, что без этого не обойтись.

В будущем я убедился, что так делалось везде. Кстати, разговаривая с Галей, я спросил ее, почему с 10 классами она работает подсобной рабочей на самой неквалифицированной работе. Она ответила: так сложилось. Пользуясь своими связями – все-таки отец был начальником станции, она мне помогла получить бесплатный билет для проезда по железной дороге от Туапсе до Армавира. Правда, не обошлось без взятки с моей стороны какому-то железнодорожному начальнику в отделении дороги...

Теперь о моих бытовых делах. Жил я в контре уже две недели, питался не помню как и где, помню только, что зарплаты мне не хватало даже на питание. И вот терпение у меня лопнуло, и я сказал Старостину, как можно работать, когда мне негде жить. Надо отдать ему должное, он расстарался, устроил меня на квартиру к матери одного рабочего, которого отправили на курсы мастеров в Москву.

В одной комнате в деревянном бараке жил я, мать этого рабочего и его беременная жена. Несмотря на это, я ожил. Я отдавал 400 рублей из моей зарплаты, за это меня кормили и обстирывали. Вот так я и жил.

...запомнилось, как один молодой рабочий подал заявление об уходе, а ему отказали, ответив, что транспорт (а мы входили в систему МПС) – не проходной двор. В те времена увольнение производилось только по разрешению начальства, а за самовольный уход с работы отдавали под суд. Такое было «замечательное» время. А мне было сказано, что если он будет лениться и плохо работать, то закрывать на него отдельный наряд и платить по рублю в день.

Как я уже упоминал, рядом с моей квартирой проживал с женой главный энергетик, или просто инженер-электрик Васильев. Говорили, что он когда-то был крутым начальником в Мосэнерго, но он 10 лет отсидел на Колыме, что у него в Москве остались жена и дети, а сюда он сослан после отсидки.

В свою квартиру, чтобы не жить одному, я пустил нашего нормировщика Володю Быченкова, фамилию помню до сих пор. Так вот, вечерами мы с Быченковым и с Васильевым, который заходил к нам с бутылкой вина, патефоном и пластинками с цыганскими романсами, играли в карты в «девятку». До сих пор передо мной картина тех далеких лет – на столе карты и вино, звучат цыганские романсы и т.д. Романтика. Однако как мы с Быченковым ни старались, Васильев нас обыгрывал, и один раз мы проиграли только что полученный аванс. Видимо у Васильева была тюремная выучка – в карты обыграть его было невозможно. Он много пил, и в состоянии подпития рассказывал такие ужасы о лагерях, о пытках, что я отказывался этому верить. Я помню, как он плакал и говорил, не дай бог туда попасть и т.д. Вообще-то Васильев часто впадал в запой, но его все-таки терпели, он, видимо, был хороший специалист. За что он сам попал на Колыму, он никогда не рассказывал…

Даже когда он пил, нас все равно обыгрывал. Забирал наш аванс, бросал нам по 50 рублей и уходил. Что же касается его рассказов, то я в то время им не верил или боялся верить. Через много лет уже в Шатуре мне довелось иметь дело с председателем комиссии по приемке строительных объектов. Он тоже был изрядный пьяница (так говорили), и тоже рассказывал в состоянии подпития, как в 1937 году арестовали его с женой и о тех пытках, которым их подвергали. Этому я уже верил, потому что в 1956 году прошел 20 съезд партии…

Но вот наступил апрель 1950 года, в Сочи организовался новый участок и меня назначили начальником этого участка. В начале апреля начальник производственно-технического отдела и я отправились в Сочи принимать новый объект. Надо было забетонировать русло и береговые стены реки Мацеста. Признаться, я побаивался этой работы, которую пришлось бы выполнять самостоятельно.
***
...Прошли годы. И будучи командиром части и заместителем командира бригады, уже из Рязани я написал Федину восторженное письмо, где просил прощения за все глупости и дерзости, которые я допускал по отношению к нему. Отмечал его требовательность, выдержку и умение воспитывать нас, молодых, и пригласил его к себе. Он приезжал к нам в Рязань, жил у нас несколько дней, был очень растроган моим отношением к нему. Мы еще долго переписывались... Вспоминая его, я думаю, насколько же измельчали наши офицеры и солдаты по сравнению с тем, что было 50-60 лет тому назад.

Через несколько месяцев, когда часть начала строить большой мост на станции Эллисенвоара на финской границе он, всего лишь старший лейтенант, потом капитан, руководил самостоятельно строительством, обеспечивал порядок среди двухсот с лишним подчиненных. Питание, содержание оружия и прочее. Сейчас это уровень полковника. Как далеко зашла инфантильность наша, в чем я не раз убеждался, что командиры частей ведут себя как дети, совершенно не понимая своей ответственности. А после увольнения мне сообщали, что и командиры соединений стали представлять из себя детский сад…

...началась жизнь на мысу Лазарева. Почти каждый день приходили корабли, приходилось разгружать, кроме того, обустраивали палатки, чтобы жить в них зимой, а зимы здесь ранние и суровые. Моему взводу довелось строить склад для вещевого имущества, помещение для установки пилорам, трансформаторную подстанцию, полевую хлебопекарню и т.д. Все, конечно, из дерева. Располагались мы в тайге, лес заготавливали сами, но больше нам привозили. Часто приходили морем « сигары » из леса, нечто вроде плотов, которые буксировали морские корабли. Кроме того, мой взвод строил из круглого леса казарму для роты. Отделения моего взвода работали на разных объектах огромной территории нашего полка, и я очень был рад, во-первых, что подобрал хороших сержантов, а во-вторых, что солдаты у меня были белорусы, и все умели плотничать.

Удалось мне преодолеть и последнюю трудность. Я уже упоминал, что благодаря хорошему подбору сержантов, я добился того, что они сами руководили работами. Но наряды приходилось закрывать мне. И для того, чтобы солдаты работали добросовестно, надо было им как-то платить сверх тех 30 рублей, которые они получали везде в Министерстве обороны. А закрыть хорошо наряды на 60-65 человек было непросто. Дело в том, что в железнодорожных войсках солдат получает не ту сумму, которую он заработал, а определенный процент, и только в том случае, если он выполнил норму хотя бы на 100 %.

При этом при выполнении нормы на 100 % он получал 7,5 % от суммы заработанного, а сверх 100 % - 75 %. Поэтому приходилось буквально сидеть ночами, чтобы набрать для солдат какую-то сумму этих «премиальных». Надо было не только все учесть и записать, и приписать, надо было сделать, чтобы был приличный процент выполнения норм и т.д. Я уже писал ранее, что и с рабочими это было нелегко, а с солдатами, да еще в таком количестве… Я часто срывал сроки сдачи нарядов, меня ругали. И так продолжалось, пока один опытный офицер не сказал мне, что для того, чтобы не мучиться, надо учить этому делу одного или двух солдат, освободить их от физической работы, хоть это и не разрешалось. Хоть солдаты у меня были не слишком грамотные, не больше 3 или 5 классов, но я нашел одного солдата, фамилию его помню до сих пор – Селивенок, несколько дней позанимался с ним и, невзирая на скромные 5 классов образования, он с охотой этому научился и стал делать все самостоятельно.

Теперь вся работа делалась таким образом. Селивенок вел учет работ и к концу месяца представлял мне ведомость – целую простыню по видам работ и отделениям. Я же только проверял, чтобы не были превышены объемы, которые могли быть проверены в соответствии с проектной документацией и давал добро на оформление. А мой Селивенок быстро закрывал уже приготовленные наряды, и все было в порядке и в срок. Правда, скоро Федин запретил отвлекать солдата от работы, но я нашел выход – поручил все это делать моему заместителю сержанту Карабану. Дело в том, что все солдаты и сержанты, за исключением определенного количества (так называемого военно-хозяйственного расхода) подлежали выводу на производство. Так вот, мой заместитель выводу на производство не подлежал. Кроме того, вдохновленный этим, я научил двух солдат работать с геодезическим инструментом. Они с удовольствием этому научились, и мне стало еще легче.

Вообще-то говоря, в нашей армии, да и в стране – это я понял, конечно, позже, но какая-то страсть оформлять огромное количество ненужных бумаг. Сколько я ни доказывал и тогда, и позже, что эти наряды никому не нужны, что как нужно, так наряды и будут закрыты. В армии же проще в зависимости от объема выполненных работ просто составить ведомости на выдачу премиальных и для пущей важности утвердить их в нескольких инстанциях. Все соглашались, и никто из начальников не хотел ничего предпринимать, а бумаги плодились и размножались …

В это же время стройка шла по всей территории полка: клуб-столовая, штаб, казармы для десяти рот, конюшня, баня, гаражи, масса складских помещений, мастерские, дороги.

Вспоминая все наши переезды, я вынес такое впечатление, что, во-первых, хотя наше советское хозяйство было плановым (считалось), но на самом деле анархии и беспорядка было полно. Ведь ехали же мы не на войну, которая внезапно началась. Можно было заранее послать какое-то подразделение, подготовить необходимые помещения для нормальной жизни. Конечно, солдат может и в снегу перезимовать, но какая необходимость это делать в мирное время? Да и жилье, хотя бы самое, я бы сказал, примитивное, для семей офицеров можно было бы заранее построить.

А во-вторых, я убеждался, и не раз, что забота о людях никогда не являлась приоритетом для нашей власти, несмотря на разглагольствования об этом… Квартиру с Колей мы нашли в домике бывшего заключенного, условно освобожденного, который его построил сам, когда к нему из Хабаровска приехала жена и двое детей. Мы занимали малюсенькую комнатку размером 2 * 2, где помещались две наши железные койки и между ними тумбочка. Имущества у нас было немного – по два чемодана, которые располагались под койками, а одежду вешали на гвоздях над кроватями. Мы были безмерно рады этой квартире – во-первых, в ней всегда было тепло, а во-вторых, уже надоело постоянно находиться в части.

...везде бывшие заключенные, да и лагеря кругом. Нашли мы применение и нашим продуктовым доппайкам. Это были довольно увесистые пайки, которые были очень кстати семейным офицерам, а нам, неженатым, они были совершенно ни к чему. Мы же питались в столовой, а поскольку нормы питания были северные, то нам доппаек просто некуда было девать. Паек состоял из двух килограммов сливочного масла, двух килограммов сахара, двух килограммов печенья и 10 банок рыбных или мясных консервов, а также 8 пачек папирос. Все эти продукты мы приносили в фанзу, а девушки использовали их для приготовления закуски. Между прочим, наши девушки варили и ликер, так как никаких спиртных напитков на мысу Лазарева, кроме спирта, не было, а пить этот спирт как-то было «неэстетично».

...Надо было взять пол-литра спирта, примерно 0,75 литра воды, 500 грамм сахара, все это прокипятить, опустив туда в полотняном мешочке энное количество чая. Приготовленный таким образом ликер пить было приятнее, чем спирт, хотя примерно через полгода мы все дружно решили спирта больше не употреблять, а ограничиться чаем. И, между прочим, все пришли к выводу, что чай гораздо лучше, чем спирт и даже самодельный ликер.

Почти все шофера были условно освобожденными, мне было интересно с ними беседовать, пока солдаты водили машины. И один из этих шоферов, бывший прокурор, рассказал мне много интересного. Все пересказывать нет смысла. Но вот когда он начал рассказывать мне, в каких лагерях ему пришлось побывать, а это было на пространстве от Колымы до Владивостока, я из любопытства спросил, сколько же у нас заключенных, то он мне ответил, что «нас гораздо больше, чем вас », т.е. в лагерях находилось больше людей, чем в армии. Он это обосновывал соответствующими примерами и расчетом. Я не знал, верить ему или не верить, но через много лет понял, что он, наверное, был прав…
***
...В столь тяжелое для меня время никто из начальников, насколько я помню, на мою защиту не встал. Кроме Федина. Мне казалось, что он меня недолюбливает, а на самом деле он дал мне такую отличную характеристику, что может это и повлияло на то, что дело для меня разрешилось благополучно … Я об этом узнал позже и совершенно случайно …

И еще. За всякие работы шофера подписывали лишнее. В итоге (и не только поэтому) оказывалось, что камня перевезено гораздо больше, чем было предусмотрено проектом и сметой. Как же наше начальство выходило из положения, чтобы прикрыть приписки, которые всегда в советское время имели место. Создавались комиссии с привлечением проектировщиков и прочих «экспертов», составлялись акты, где определялось, что якобы под грузом дамба проседала, и поэтому требовались дополнительные объемы камня и тому подобное … в итоге план выполнялся, показатели улучшались, а в конце концов увеличивалась сметная стоимость строительства.

...вместе с вышеуказанными начальниками к нам в Хомск прибыл и работник политотдела полка подполковник Елисеев. Он прочел нам доклад о международном положении. В этой лекции он несколько раз сказал «военный потенционал НАТО», а когда один из присутствующих офицеров сказал: «Товарищ подполковник, наверное, Вы хотели сказать-потенциал», Елисеев, заглянув в конспект доклада, ответил: «Нет, потенционал». Господи, чего тогда только не было. Недавно я смотрел телепередачу по каналу «Культура» с участием любимого мною кинорежиссере Петра Тодоровского. Ему задали вопрос – почему он в своем фильме «Анкор, еще анкор» в таком неприглядном виде показывает Советскую армию, а Тодоровский отвечал – наоборот, если бы я показал все, что видел в военных гарнизонах, это было бы намного непригляднее. И я с ним, исходя из своего опыта, полностью согласен.

Недостатком, по моему мнению, в железнодорожных войсках являлось, во-первых, отсутствие специалистов требуемых специальностей среди солдат, ведь им поручали выполнять работы по многим специальностям, причем без всякой подготовки; во-вторых, отсутствие необходимого опыта у младших офицеров, которым, в отличие от гражданских условий, приходилось действовать при отсутствии специалистов среди солдат; затем выполнение работ по совершенно разным направлениям – пути, мосты, здания и тому подобное. Да и получалось, что сегодня солдат-путеец, завтра – каменщик, затем штукатур, и маляр, и плиточник. В конце концов он всему научался понемногу – и при этом неудивительно, что работы выполнялись с низким качеством, а то и браком. В более общем плане оказывалось, что солдат и воевать толком не умел. А вольнонаемных специалистов (настоящих специалистов) привлекать запрещалось (только в исключительных случаях).

Прошедшие войну офицеры вспоминали, что в войну им работалось легче – в войсках тогда служили солдаты 45-50 лет, мастера на все руки.

Хочется отметить еще одно обстоятельство, связанное со строительством тоннеля под Татарским проливом и железнодорожных линий к нему. В связи с этим должна была реконструироваться и японская железная дорога на Южном Сахалине, а что касается новых железнодорожных путей на том же Южном Сахалине, то они должны были строиться уже на нашу колею – 1520 мм (японская колея 1076 мм), и это действительно делалось. Мне думается, что одной из причин прекращения после смерти Сталина строительства тоннеля на Сахалин стала необходимость реконструкции всей японской железной дороги на Южном Сахалине с большим числом тоннелей. Это было очень сложной задачей и требовало огромных средств, потому и до сих пор к этому делу так и не приступили. Но что интересно, невзирая на это наш батальон во имя выполнения плана строил километры путей широкой советской колеи в поселке Ильинск, выполняя бесполезную работу и расходуя впустую огромные средства… И никому в голову не приходила мысль, что это преступно …

Предоставленный по сути самому себе, я все же как-то находил решение всех возникающих проблем.

Первая трудность – разбивать трассы. Вспоминая, как я это делал, нельзя об этом говорить без достаточной доли юмора. Если с работами на прямых участках это было более или менее просто, несмотря на наличие на оси многих построек, то при разбивке кривых участков требовались специальные таблицы, так называемые таблицы разбивки кривых, а их у меня не было, и я их нигде не мог найти. Пришлось попросить у какого-то школьника учебник тригонометрии и путем вычислений определить необходимые величины для разбивочных работ.

Из-за отсутствия подкладок я решил обходиться без них, т.е. пришивать рельсы непосредственно к шпалам, как это делалось в войну при производстве восстановительных работ (мне довелось где-то об этом читать). И заказчик это разрешил.

Что же касается накладок, оказавшихся на 1 или 2 мм больше по высоте, чем требовалось, то я начал искать организацию, где можно было сострогать эти миллиметры. Я узнал, что строгальный станок есть в паровозном депо, и пошел на поклон к его начальнику. Выслушав мою просьбу, хитрый начальник – солидный мужчина лет 50 – предложил сделку: за то, чтобы острогать 320 накладок, он потребовал выполнить такой объем работ, для чего потребовалось бы всем нашим солдатам трудиться дней 10. Это мне показалось чрезмерным, и я позвонил нашему командиру Якунину, чтобы он через управление Сахалинской железной дороги (для нее же строился этот путь) добился соответствующего указания начальнику Поронайского депо. Куда там, командир мне ответил – занимайтесь сами. После долгих споров с начальником депо, мы договорились, что я выделю ему на неделю десяток солдат.

Кстати сказать, приказом министра обороны это делать категорически запрещалось, но этот приказ нарушался на всех уровнях – жить как-то было надо. Хорошо, что не было никаких несчастий – в противном случае можно было быть привлеченным к ответственности за «грубейшее нарушение требований приказа министра обороны».

Далее я обратился к начальнику горэлектросети – надо было убирать с трассы опоры линии электропередач – я добился от него выделения одного специалиста. Все работы по отрывке котлованов, сборке опор и их установке делали сами солдаты…

Наконец после разбивки трассы начались земляные работы. Поскольку все это делалось в городской черте, объем их был невелик, и они производились вручную.

Надо было решать главный вопрос – о сносе находящихся на трассе различных построек. Собственно говоря, сметой и проектом предусматривалась их постройка за пределами трассы, и только после этого разборка этих построек. Но я, прочтя когда-то о передвижении больших зданий при реконструкции Москвы, решил попробовать передвинуть эти постройки. Это были одноэтажные здания – конюшни, склады и тому подобное, а также довольно большое здание – контора комбината стройдеталей – я это помню до сих пор. О передвижении этого здания еще будет речь впереди, а что касается остальных построек, то мы применяли разные хитроумные способы, чтобы они не развалились при передвижке – укрепляли их стены, ставили различного рода стяжки и распорки и т.д. и передвигали их с помощью тракторов.

При этом, поскольку у нас этих тракторов не было, то приходилось находить их частным порядком, и за всеобщую нашу валюту – пол-литра водки с соответствующей закусью – трактористы соглашались выполнить эту работу – правда, при условии, что я буду выпивать вместе с ними – видимо, им было лестно выпить со старшим лейтенантом. Конечно, все это делалось за мой счет. Справедливости ради надо сказать, что, когда я доложил об этом нашему комбату Якунину, он эти расходы мне возместил. При этом у нас не было ни тросов, ни строп – нас никто ими не снабжал – надо было где-то их находить и делать соответствующие приспособления.

Нашелся у меня очень хороший помощник – рядовой Ходан, очень находчивый и дельный солдат. Он выискивал тросы и другое главным образом на территории порта, он же сумел там же в мастерских организовать изготовление строп и других необходимых принадлежностей для передвижки зданий.

...все работы по передвижке зданий вызвали большой интерес у жителей города и собирали большое число зевак. Я не сразу сообразил, что это довольно опасно – а вдруг лопнут тросы или еще что-нибудь, и приказал офицерам организовать оцепление и не подпускать людей близко к месту работ.

...благодаря всем этим инициативам я стал для офицеров непререкаемым авторитетом, не занимая никакой командирской или руководящей должности. Это было признано как в нашем батальоне, так и в полку. Хотя посылали мне телефонограммы: «Инженеру Хейфец. Направьте на учебные сборы в Южно-Сахалинск командиров взводов (или замполита)».

Кроме всего прочего, мне, двадцатишестилетнему старшему лейтенанту, приходилось постоянно иметь дело с различными организациями, убеждать начальников соглашаться на передвижение зданий, договариваться с дистанцией пути о выделении представителей при врезке стрелочных переводов в действующие пути. Однажды даже пришлось обратиться к председателю Поронайского горисполкома, когда некоторые организации стали препятствовать укладке пути через их территории. По этому вопросу в горисполкоме проводилось совещание, где мне довелось присутствовать наряду с «солидными» людьми – директорами и начальниками предприятий, в том числе и военными, двумя подполковниками, через территории организаций которых должна была пройти железнодорожная ветка... И вот уже в августе по уложенному пути по ветке пошел поезд с песчаным балластом…

Наступало время демобилизации, и солдаты ничего не хотели делать – только спрашивали, когда их отпустят домой. В какой-то мере их можно было понять – мало того, что они служили по три года, да еще согласно закону того времени год призыва в срок службы не засчитывался. Получалось, что их призвали в январе-феврале 1950 года, а заканчивался уже 1953 год, т.е. они фактически служили уже четыре года. А офицеры даже поговорить с ними толком не смогли. (Это же касалось и командования батальона). Пришлось мне, в котором все видели главного начальника, собирать солдат, объяснять им, что я сочувствую их положению, но ничего сделать не могу – таков закон, конечно, в какой-то мере несправедливый, моя бы воля, я бы их давно уволил, что ждать им осталось недолго, две-три недели, не более и т.д. Солдаты были в основном из Западной Украины, слушали, слушали, а назавтра опять – когда же нас отпустят. Как было работать с ними?

Надо было что-то решать. Я пришел к директору комбината, объяснил ему, что и как, и предложил ему или сделать ремонт своими силами, или нанять отделочников. Со своей стороны я обещал оплатить ремонт за наш счет в полном объеме и написал соответствующую бумагу на бланке со штампом нашего батальона. На том и порешили. Да, энергии и решительности у меня хватало и тогда. Я исходил из того, что благодаря передвижке достигнута очень большая экономия, и мы вполне можем из этих средств оплатить ремонт здания.

Между прочим, экономия была так велика, что, когда я подал заявку на соответствующее рацпредложение, то размер премии оказался такой, что решение должно было приниматься в Главном управлении железнодорожных войск. Нам вместе с уже упоминаемым солдатом Ходаном через несколько месяцев выплатили максимальный размер премии 2000 рублей и я проследил, чтобы ему эта премия была выслана по сообщенному им адресу на Западную Украину.