![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurusродился 20 октября 1908 года в Донецкой области, в семье крестьянина. Окончил Киевский лесотехнический институт. С 1933 года работал начальником цеха, начальником бумажной фабрики на Вишерском ЦБК. В 1937 году переведен начальником цеха на Камский ЦБК, впоследствии назначен главным инженером предприятия. Карьера, мирная жизнь были прерваны войной. С 1939 по 1940 год служил в Красной Армии.
За участие в боях с японцами на Халхин-Голе награжден орденом Красной Звезды. Во время Великой Отечественной войны переведён на партийную работу, был уполномоченным Государственного комитета обороны. В 1944 году возглавил Союзукрбумтрест (Всесоюзный Украинский трест целлюлозной и бумажной промышленности). С 1948 по 1954 год руководил строительством и освоением мощностей Светогорского ЦБК. В июле 1954 года назначен директором строящегося в Коряжме Архангельской области Котласского ЦБК.
Под непосредственным руководством А. С. Сильченко были построены и сданы в эксплуатацию объекты малой энергетики комбината, две из трёх очередей Котласского ЦБК, бумажная, картонная и мешочная фабрики, выросли жилые кварталы рабочего посёлка, строились объекты соцкультбыта. Блестящий инженер, талантливый руководитель, образованный, интеллигентный человек, с юности увлечённый астрономией, Афанасий Семёнович уделял большое внимание профессиональной подготовке и обучению работников комбината. По его инициативе в 1959 году были открыты вечернее отделение Сокольского целлюлозно-бумажного техникума и вечернее отделение АЛТИ. С октября 1965 года до выхода на заслуженный отдых занимал ответственные руководящие посты в отрасли, возглавлял государственные комиссии по приемке новых мощностей целлюлозно-бумажной промышленности. Награждён орденами Трудового Красного Знамени, «Знак Почета»."
***
https://www.ilimgroup.com/upload/iblock/893/Kniga-Silchenko_small.pdf
"...Мой отец, будучи бедняком и отцом двух красноармейцев, получил должность на продразверстке – помощника продкомиссара Сорокина. Так вот этот продкоммисар как-то сказал: «Я вам больного мальчика не отдам. Поместим его в госпиталь и будем лечить. На то она и революция». Так я очутился в командирском военном госпитале сроком на год.
Госпиталь располагался в Самаре на углу улиц Казанской и Льва Толстого. В нем лечились больше тысячи командиров и комиссаров Красной армии и ЧК. Пребывание в госпитале сыграло решающую роль в моей жизни. Лечение, нормальное питание и, главное, человеческое отношение сделали свое дело. Меня по строгому расписанию учили грамоте. Менее чем через год я умел читать, писать и знал четыре правила арифметики. Кроме того, мне преподавали основы геологии, истории, ботаники, астрономии. Когда меня выписали, первое, что сделал, – выменял у букиниста на сэкономленные кусочки сахара две книжки А.С.Пушкина: «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». Помню, проездом на фронт наш госпиталь посетил товарищ Фрунзе. Люди его очень уважали. Он обратил внимание на больного мальчонку.
А пациенты рассказали, как учат меня грамоте. Михаил Фрунзе похвалил преподавателей и рассказал, что при советской власти откроются школы, где будут учиться все дети, даже сироты. Мне тогда шел двенадцатый год. После Великой Октябрьской революции на Украине землю распределяли по количеству членов семьи. Это свелось к тому, что у колонистов часть земли отрезали, а украинским селам – прирезали. Надежда получить землю на Украине подняла тысячи переселенцев с Заволжья, которые со всем своим домашним скарбом потянулись назад, на малую родину. Это был конец 1921 года. Надвигался страшный голод. Мой отец тоже посадил семью на две подводы, и через два месяца мы вернулись в свое село, разместились у родной тетки.
Отец и мать оставили нас, четверых братьев, у тетки, а сами отправились на запад доставать хлеб. Вернулись в конце зимы 1922 года, когда мы были на грани гибели, так как ресурсы у тетки были исчерпаны до последней крошки. Вскоре после отъезда родителей заболел оспой мой младший четырехлетний братишка Вася. У тетки тоже были дети. И вот чтобы оградить больного от здоровых, мы положили Васю к стенке на теплой лежанке, я лег рядом и прикрыл его собою. Причем без крайней надобности я не имел права вставать с постели до полного выздоровления малыша. Так я пролежал две недели. Отлежал все бока, но Вася выздоровел, а в доме больше никто не заболел. 1922 год был на Украине очень урожайным. Закончилась Гражданская война. Люди воспрянули духом. Государство организовало помощь беднякам: кому лошадь, кому телку, кому инвентарь.
Осенью пошел в школу. Меня зачислили во второй класс, хоть мне было 14 лет. В середине зимы перевели в третий, а весной – в четвертый класс. Таким образом, обучение в госпитале и жгучее желание учиться позволили уже осенью 1923 года поступить в семилетку. Таких школ было мало, всего две или три на всю волость. Из нашей деревни в семилетке училось всего четыре человека. Получается, один человек на сто дворов. Мы учились в соседнем греческом селе Новокаракуба. Три моих товарища были из зажиточных семей – хорошо одетые, обутые, сытые. Я ходил в школу весь в заплатах, в постолах (сандалии из сыромятной кожи), натянутых на портянки, чтобы защититься от холода. Квартира со столом стоила 5 рублей в месяц. Мы жили настолько бедно, что не могли позволить такие расходы. Мне было стыдно, поэтому я жил уединенно, учил уроки и читал запоем. Самая большая библиотека была у попа, сын которого, лентяй и баловень, был моим одноклассником. Мне приходилось часто делать за него уроки, за что разрешалось пользоваться библиотекой.
Для меня это было открытием – впервые в жизни я увидел такое большое количество книг! Я мог в любое время взять новые книги. Родители платили за мой пансион неаккуратно, и мне грозило прекращение учебы, что я перенести просто не мог. Это заметили учителя, особенно преподаватель математики, директор школы товарищ Баранов. Во время урока меня пригласили в учительскую, где сидели Баранов, наша учительница Екатерина Балжи и инспектор райнаробраза товарищ Партманский. Сейчас выглядит символично, что гречанка, еврей и русский занимались судьбой украинского парня. Я откровенно рассказал о нависшей угрозе. Сообщил, что у отца есть пара лошадей, хозяйство, но родители расточительны, гуляют, а потому им не выкроить 5 рублей в месяц на мое проживание на квартире.
Тут же залпом выложил, что убегу из дома, доберусь до города, буду работать и учиться. Тов. Партманский сказал: «Ты Ломоносова из себя не корчь! Москва кишит безработными, беспризорниками, жуликами. Будешь ли учиться – не знаю, а в банду можешь попасть. Будешь учиться дома, у нас». По-видимому, по ходатайству школы меня взял на квартиру чудесный человек Клим Тохтамыш. Он работал на бойне и ежедневно приносил домой свежие субпродукты. А потому кормил нормально. Все же отец сжалился и начал, хотя и с перебоями, платить. И опять нашлись хорошие люди. В нашем селе жил Николай Леонтьевич Янченко, один из первых русских летчиков. Он поднимал в воздух «Илью Муромца».
Николай Леонтьевич и мой старший брат Филипп помогли отцу выдержать расходы на мою учебу в семилетней школе, которую я окончил с отличием в 1926 году. После чего возникла проблема – что делать дальше? Летом между школьными сезонами я в основном работал на изготовлении кирпича-сырца был настолько адский труд, что однажды руки так опухли в локтях – пришлось разрезать рукава рубахи. Но платили хорошо по тому времени. Один рубль в день и на харчах хозяина, но денег я не видел. Потому что родители давно их взяли в долг, а я – отрабатывал. Если не на кирпиче, то стоял на кладке стен. И тоже выполнял самую тяжелую работу – подачу глиняного раствора двумя ведрами на стену. А ведь мне тогда было всего 16-17 лет
В училище я жадно читал книги по истории древности и средневековья, истории войн, биологии, а также литературную критику, Маркса и Ленина. Моим кумиром был Белинский, за ним шли Добролюбов и Чернышевский, идеи которого по поводу семьи и прав женщин я взял на вооружение. И строго соблюдаю с момента женитьбы в 1932 году.
Чтобы иметь больше времени для занятий, я всю зиму дежурил по ночам в скотных помещениях. Там было очень хорошее электрическое освещение, поэтому можно было заниматься, будучи освобожденным от других работ. Иногда получалось немного поспать. Ветеринарный врач обучил меня обслуживать свинарник в период массового опороса свиноматок. По племенной книге было известно, когда должна принести потомство каждая из свиноматок. Они занимали клети в порядке очередности опороса. Мои обязанности были довольно простыми: появившихся на свет поросят обтереть марлей, смоченной в горячей воде, и посчитать. Количество пригодных для кормления сосков у свиноматок заранее определял сам ветврач.
Он записывал эти сведения в специальную книгу. Если поросят рождалось больше, чем зарегистрированных сосков, то самые слабые детеныши умерщвлялись. Составлялся акт, после чего утром все сведения предоставлялись врачу и заведующему свинофермой. Забегая вперед, замечу, что спустя 6-7 лет после окончания института я работал на Красновишерском ЦБК. И мне пришлось возглавить комиссию, которой прокурор Уральской области поручил расследовать крупное уголовное дело. И вот эти знания об учете поросят мне пригодились.
В Чердынском районе, недалеко от города Красновишерск, был организован один из первых совхозов животноводческого и овощного направления. В основном разводили свиней и кроликов. Были также дойные коровы и кобылы. В парниках и теплицах выращивали овощи. Так вот шайка преступников нагло тянула двух-трех поросят, а следователи прокуратуры ничего не могли сделать из-за отсутствия улик. Учет поросят показывал, что воровства нет. Вспомнив свой опыт ухаживания за свиньями и поросятами, я без труда понял, что «лишние» поросята не умерщвлялись, а их просто переносили в соседний отсек, где опорос происходил днем ранее. И так происходило, пока опорос не доходил до пятидесятой свиноматки. Весь этот период можно было легко выбирать сильных поросят и прятать их у «соседей». Дальше цепочка тянулась к другим животным. Так в начале 1935 года было раскрыто крупное уголовное дело.
***
...Мы с Коленченко получили справки о зачислении, потратили на питание и баню последние деньги, полученные от продажи его сапог. На обратную дорогу домой требовалось около трех рублей только на один железнодорожный билет. Что делать? Мы пошли на грузовую товарную станцию предложить свои услуги. Но там ответили, что дежурные комборбеза (Комитет по борьбе с безработицей) нас не допустят до работ, даже если поступит много вагонов с грузом. Оказалось, комитет вообще не допускает к сезонным работам по разгрузке вагонов тех, кто не состоит в профсоюзе. И снова чужой человек, на этот раз в морской форме, обратил на нас внимание. А вид наш, надо полагать, был «привлекательный». У меня хотя бы кепка была похожа на головной убор, а у моего товарища – фуражка лесника со сломанным козырьком. Оба в косоворотках, босиком. О белье и речи нет. Коленченко вдобавок ко всему был в коротких полугалифе. Так вот, услышав нашу историю, человек в морской форме посоветовал идти к всеукраинскому старосте Григорию Ивановичу Петровскому, показать ему наши бедняцкие справки и попросить о помощи.
В подтверждение допустимости такого решения вопроса он рассказал, как в Москве случайно попал к Буденному и тот помог бывшему кавалеристу – дал 50 рублей. Прямо со станции мы двинулись на площадь Тевелева, где располагалось здание ВУ ЦИК (Всеукраинский центральный исполнительный комитет – Прим. ред.). Сегодня это звучит неправдоподобно, но это уже прошлое, оно не перестало быть фактом. В приемной сидел мужчина в полувоенной форме, вероятно, секретарь. Ни одного посетителя. Бумаг на столе не было. Узнав, кто мы такие и зачем явились, он сказал: «Заходите в кабинет. Григорий Иванович один. Он вас выслушает». Всеукраинский староста был удивительно прост и человечен. Он расспросил – кто мы, откуда, затем потянул за шнурок колокольчик. Вошел знакомый секретарь. Петровский дал указание выдать нам по 10 рублей. И, обращаясь уже к нам, вдруг строго погрозил пальцем и добавил: «Чтобы обязательно стали агрономами!» Тут же, в приемной, мы безо всякой волокиты получили деньги. Анил купил поношенные сапоги, я – новые ботинки. И на билеты до дома денег хватило
***
...Профессор похвалил реферат, а через несколько дней сообщил, что я попал в кандидаты на место ассистента кафедры философии и что, не дожидаясь окончания вуза, мне надо готовиться к научной работе. Эта новость взволновала до глубины души. После короткой паузы Кауфман сказал: «Вот мой домашний адрес. Приходи точно в назначенное время, зайдем к невропатологу, академику Платонову, и попытаемся ликвидировать твое заикание. Это тебя угнетает. Надо лечить». Он рассказал мне о великих ораторах древности Демосфене и Цицероне, которые страдали от заикания, но сумели преодолеть смущение.
Я действительно стыдился своего недостатка и глубоко переживал, считая себя неполноценным человеком. До сих пор верю, что нормальные человеческие чувства могут вызывать обильные слезы. Что со мной и случилось в тот момент. Академик Платонов провел со мной восемь сеансов гипноза, через день вечерами, у себя на квартире, на улице Пушкинской. Он не ликвидировал мой недостаток, но зато снял ощущение стыда и я впервые почувствовал себя нормальным. До конца жизни буду благодарен этим замечательным людям за участие и помощь.
В 1930 году в Москве проходила Всесоюзная философская конференция, которая длилась около месяца. Профессор Кауфман был делегатом от украинских философов. При этом ассистента на кафедре философии не было. В отдаленной перспективе намечалась моя кандидатура. И вот однажды утром профессор вручил мне приказ по наробразу о временном назначении преподавателем философии на моем, втором, курсе и на старшем, третьем, без освобождения от обязанностей студента. Урок о текущей политике на своем курсе я уже вел около года, рассматривая это как важное комсомольское поручение. К тому времени лечение гипнозом дало первые результаты. Я не только преодолел психологический барьер смущения из-за дефекта речи, но и почти свободно говорил. Предметы были освоены мною полнее, чем товарищами, поэтому занятия продолжал без всякой сенсационности – буднично, спокойно. Приближались летние каникулы, а профессор все не возвращался из Москвы. Тогда в присутствии представителей партийного комитета института и деканата мне пришлось принимать зачеты у всех своих товарищей и тех, кто был курсом старше. Интересна деталь: тогда мне и в голову не приходила мысль требовать за это какую-то оплату, кроме стипендии.
передо мной встал серьезный вопрос – что делать дальше? Я учился много и активно, но ничего из начатого не было доведено до конца. Формально учился на лесника, но не собирался работать в лесу. Возвращение в село с знаниями и навыками, полученными в сельхозтехникуме, исключалось в силу сложных семейно-родственных перипетий, воспоминания о которых бросали в жар. В таком противоречивом состоянии, со смешанными чувствами и мыслями я шел в конце лета 1930 года по набережной Тараса Шевченко города Киева и неожиданно встретил профессора Кауфмана. До сих пор помню, как он тогда выглядел: умный обаятельный человек, одетый позаграничному, но почему-то в украинской вышитой рубашке. Наша встреча длилась несколько часов.
Профессор поблагодарил за выполненное поручение в институте и сообщил, что он отозван из вуза в распоряжение Коминтерна и, по-видимому, скоро уедет за границу. Он сказал, что философов и астрономов в стране достаточно, а вот инженеров всех специальностей недостаточно до отчаяния. «Кончай с астрономической и философской затеей. Иди учиться на инженера. Это сегодня нужно. Нахватался ты много полезного, но еще Карл Маркс говорил, что надо знать понемногу обо всем, но основательно – только об одном», – закончил профессор. Он пообещал помочь выбрать специальность в институте. Через два дня горком комсомола уполномочил меня членом комиссии по организации нового Киевского лесотехнического института, что дало мне возможность выбирать и факультет, и специальность. Так я стал бумажником. Товарищ Кауфман и здесь был верен своему слову до конца. К сожалению, дальнейшая судьба этого замечательного человека мне неизвестна.
***
...В тот период как таковая защита диплома была отменена. Дипломную работу сдавали, а не защищали. Комиссия либо принимала работу, либо возвращала на доработку. Моя дипломная работа прошла нормально. Существовал такой порядок, при котором диплом об окончании вуза направлялся инженеру через три года после выпуска на то предприятие, куда ему дала направление выпускная комиссия.
Сказали, что у нас особая миссия – быть связующим звеном между старой интеллигенцией и рабочими на производстве. Твердо отстаивать интересы народа, проводить в жизнь законы советской власти, не пасовать перед трудностями и продолжать учиться на производстве. Один из ораторов закончил выступление словами: «Зрей, наше юное племя! Путь твой тернист, но широк впереди!» Эти слова у многих вызвали слезы, не удержался и я, сидя в президиуме. В виде исключения мне, как отличнику учебы и активному комсомольцу, диплом выдали на руки в торжественной обстановке вместе с путевкой на научную работу в Ленинградский ЦНИИБ. Кроме того, меня премировали желтой ситцевой рубашкой с двумя накладными воротниками, которые я впопыхах потерял. Словом, мое пребывание в институте закончилось потерей накладных воротников
Центральный научно-исследовательский институт бумаги в то время объединял крупных специалистов отрасли, ученых и организаторов, находящихся в штате института. Это плеяда таких известных ученых, как Гилляр, Непенин, Фотиев, Грабовский, Богоявленский, Казу, Колотилов и других. До нас доходили слухи о появлении молодых деятелей отраслевой науки – главного инженера Гипробума Георгия Михайловича Орлова, главного инженера проекта сульфитцеллюлозного завода Вишерского ЦБК Константина Александровича Вейнова, одного из самых одаренных бумажников, будущего заместителя наркома Михаила Петровича Сердюкова. Большой популярностью и уважением пользовались Лука Андреевич Бутылкин, Григорий Иванович Камков, Иван Андреевич Иванов, Николай Николаевич Николаев, Дмитрий Степанович Соколовский.
Это неполный перечень имен людей, кто на своих плечах поднимал всю инженерную работу. Целлюлозно-бумажная промышленность страны создавалась заново после Октябрьской революции 1917 года. В то время уже работали крупнейшие предприятия в Балахне, Сясьский и Вишерский ЦБК, строились Камский, Сегежский, Кондопожский, Соломбальский ЦБК. Словом, дел у нас, молодых инженеров, было много, потому нас расписывали нарасхват.
***
...Между Соликамском и комбинатом действовал обозно-пассажирский тракт протяженность 120 км. Если обозам с грузами отводилось в среднем около трех суток в один конец, то пассажиры на перекладных покрывали это расстояние за 10-15 часов в зависимости от лихости возниц и важности персоны, сидящей в санях. Обозы осуществлялись хозяйством комбината, который имел около 400 лошадей и постоялые дворы по главному тракту. А пассажирский транспорт осуществлялся колхозами по договорам с комбинатом, меняли лошадей через каждые 40 км. Сани принадлежали комбинату. В этом смысл слов – «перекладные лошади».
В глубину далекого прошлого уходит порядок, при котором пассажир начинает путь из Соликамска на север только перед самым заходом солнца, независимо от погоды. В тайге сильных бурь не бывает, но заносы – нередкое явление. Разъехаться с обозом в лесу или обогнать его в лесу очень сложно, ибо дорога превращается в снежную канаву. Вот почему обозы идут днем, ночуя на постоялых дворах, а пассажиры вихрем несутся ночью. Возница, обычно старик с окладистой бородой, лежит на левом боку, на облучке. Это делалось для того чтобы не допустить опрокидывания саней на ухабах. В этом случае возница делает упор либо на правую ногу, либо на левую руку. Обычно основная везущая лошадь в оглоблях идет рысью, а по ровной дороге и под уклон она и тянет сани, и сдерживает накат, а передняя, обычно маленькая лошадка, натягивает длинные постромки лишь при неожиданных препятствиях, работая на подхвате.
Таким образом, выравнивается темп езды, нет дергания, ездоки меньше утомляются. В агентстве комбината нам выдали валенки, теплые портянки и совик – мешок из оленьей шкуры (мехом наружу) с рука вами и щелью для глаз и рта. Большое покрывало также из оленьих шкур прикрывало седоков. Кроме того, полагалось две бутылки зубровки на одного пассажира, две селедки и буханка хлеба. Чай и сахар обеспечивались на постоялых дворах и входили в стоимость проезда. При таком ритуале никакие морозы и заносы были нестрашны.
Через 20 км в Татарском – получасовая остановка. Обычно наскоро выпивали по стакану крепкого чаю, по желанию – зубровки, возница обязательно получал стакан водки, закусывал и торопил пассажиров. Через 40 км в Чусовой – часовая остановка, закладывали новых лошадей. Еще через 40 км в Ныробе (место ссылки Климента Ворошилова перед революцией) – снова замена лошадей. Если добавить к этому непрерывно звенящий колокольчик, скрип полозьев, ночную тишину леса, усеянное звездами небо, сияющую луну, трескучий мороз, то станет понятно, в каком сказочно прекрасном состоянии я находился в пути. Такое стремительное вхождение в практическую жизнь меня приятно волновало и радовало.
И тут случилось страшное. После второй замены лошадей в Губдаре около четырех часов ночи что-то случилось с оглоблей. Возница остановился и занялся осмотром. Я, не рассуждая, без всякой на то необходимости выскочил из саней и снял рукавицы. Руки сразу же обожгло морозом. Я, как на Украине, набрал снега и начал им растирать руки. Возница, увидев это, поднял крик, буквально бросил меня в сани и погнал лошадей что есть мочи. Но было уже поздно. Кисти обеих рук оказались обморожены до первой степени.
Таким образом, вместо научной работы я с ходу угодил в хирургическое отделение Красновишерской больницы. В ту ночь мороз был под 50 градусов. Я чудом избежал ампутации кистей рук опять-таки благодаря встрече с хорошими, чуткими, опытными людьми в лице коренных жителей Севера. Сначала руки «окостенели», вскоре они покрылись волдырями, появилась боль между запястьями и локтями. Кисти не чувствовали никакой боли. Хирург спокойно обрезал мне ногти под самый корень, оборвал висящую хлопьями кожу, перевязал и сказал, что через 2-3 дня врачи решат, что делать, – отрезать руки или рискнуть, оставить.
По-видимому, до меня сразу не дошел весь ужас положения. Лишь в палате пожилая санитарка по имени Клеопатра объяснила, что меня ждет: предстояло погибнуть от гангрены или лишиться обеих рук. Клеопатра предупредила, что с завтрашнего дня меня начнут колоть иголками под бывший ноготь и нужно будет стонать, но не сильно, иначе доктор догадается, что я симулирую боль. А если боль – значит, руки отрезать не станут. Если же начнется гангрена, то ее не выдавать. Надо лежать на спине с поднятыми забинтованными руками.
Я не спал всю ночь. Что делать? Остаться беспомощным калекой ли умереть? Не хотелось ни того, ни другого. В это время осторожно между койками ко мне пробрался истопник хирургического корпуса Петрович. Имени и фамилии старика я не помню. Он сказал примерно следующее: «Если руки окостенели на морозе внезапно и боль ударила не от локтя в плечо, а от локтя к пальцам, то руки оживут. Но колоть будут обязательно в самое больное место по несколько раз в день. Главное – не перестарайся, когда будешь кричать. Иначе доктор усыпит и отхватит обе руки
Коренной таежник предупредил, что боль должна появиться вначале в мизинце левой руки, а последним оживет большой палец правой руки. «Держись, сынок. Кому нужен безрукий калека?» – ободрил старик. Симуляция боли удалась, потому что хирург поручил Клеопатре колоть меня иголками. И когда на третий день появилась едва уловимая боль в мизинце левой руки, я сказал медсестре о предупреждении Петровича. Оказалось, что это она все рассказала истопнику, который ночью давал советы. На седьмые сутки я уже шевелил пальцами, а через полтора-два месяца сняли бинты. Таким образом, народная наблюдательная мудрость, чуткое участие настоящих людей, молодой организм и вера в излечение спасли меня от страшной инвалидности.
По выходе из больницы ни в какую научную работу я включиться уже не смог. Пришлось убедиться, что не только для науки, но даже для работы простым инженером я не подготовлен. Теоретические знания лишь помогали приобрести практический опыт руководства производством, а самой практики в институте не давали. Всегда надо начинать с азов, быть ближе к рядовым рабочим умельцам, трудиться не покладая рук, и лишь в этом случае через несколько лет можно стать настоящим инженером. Будущее показало, что я несколько преувеличил недостатки своей подготовки, но, тем не менее, нужно отметить, что были и проблемы. Спешка, недостаток преподавателей, а если к этому добавить трудности того времени общего порядка – все это подтвердило правильность моих выводов. Пришлось и переучиваться, и доучиваться, и многое изучать с азов уже непосредственно в практической работе.
***
...В отделе кадров главка нас вначале даже не поняли. Людям было удивительно, что сотрудники ЦНИИБа из Ленинграда собрались ехать на периферию, да еще – куда направят, без всяких условий. И… предложили нам Вишерский ЦБК в городе Красновишерске, где я год назад так трагически «познакомился» с местными морозами. Мы дали согласие.
Вопрос перенесли на решение заместителя начальника «Главбумаги» товарища Бутылкина Луки Андреевича. Мы слышали, что Бутылкин – один из организаторов бумажной промышленности в стране после Октябрьской революции. Он неоднократно докладывал о состоянии дел товарищу Ленину и имел от него личные поручения. Как сегодня помню спокойного, полнеющего, средних лет человека с удивительно добрыми и внимательными глазами. Больше всего мы опасались Бутылкина – инженерного экзаменатора.
Лука Андреевич нас подробно расспросил обо всем, что относилось к причине явки в главк. Похвалил и не только подписал направление, но и приказал зачислить на работу с сегодняшнего дня, выдать командировки. При этом разрешил задержаться в Москве на 3-5 дней для ознакомления с достопримечательностями города. Поручил обеспечить нас общежитием и билетами на поезд до Перми. Написал распоряжение начальнику Пермского агентства Вишерского ЦБК товарищу Гардеру – обеспечить нас отправкой из Перми на пароходе.
Тогда гардеробных не было, и мы ввалились в кабинет в шинелях и фуражках. Лука Андреевич нас осмотрел, вздохнул и сказал, чтоб мы побереглись в дороге, поскольку пароход будет последним в сезоне, а там уже скоро заморозки, а то и морозы. «…Тем более что один из вас уже обмораживался». Еще он пообещал передать директору завода, чтобы нас обеспечили теплой одеждой после приезда, что не было исполнено всеми. Я тогда не знал, что работа в промышленности еще раз приведет меня к встрече с этим замечательным человеком, который с ленинским вниманием относился к подчиненным и заботился о них, а молодым передавал опыт советского хозяйственника.
За участие в боях с японцами на Халхин-Голе награжден орденом Красной Звезды. Во время Великой Отечественной войны переведён на партийную работу, был уполномоченным Государственного комитета обороны. В 1944 году возглавил Союзукрбумтрест (Всесоюзный Украинский трест целлюлозной и бумажной промышленности). С 1948 по 1954 год руководил строительством и освоением мощностей Светогорского ЦБК. В июле 1954 года назначен директором строящегося в Коряжме Архангельской области Котласского ЦБК.
Под непосредственным руководством А. С. Сильченко были построены и сданы в эксплуатацию объекты малой энергетики комбината, две из трёх очередей Котласского ЦБК, бумажная, картонная и мешочная фабрики, выросли жилые кварталы рабочего посёлка, строились объекты соцкультбыта. Блестящий инженер, талантливый руководитель, образованный, интеллигентный человек, с юности увлечённый астрономией, Афанасий Семёнович уделял большое внимание профессиональной подготовке и обучению работников комбината. По его инициативе в 1959 году были открыты вечернее отделение Сокольского целлюлозно-бумажного техникума и вечернее отделение АЛТИ. С октября 1965 года до выхода на заслуженный отдых занимал ответственные руководящие посты в отрасли, возглавлял государственные комиссии по приемке новых мощностей целлюлозно-бумажной промышленности. Награждён орденами Трудового Красного Знамени, «Знак Почета»."
***
https://www.ilimgroup.com/upload/iblock/893/Kniga-Silchenko_small.pdf
"...Мой отец, будучи бедняком и отцом двух красноармейцев, получил должность на продразверстке – помощника продкомиссара Сорокина. Так вот этот продкоммисар как-то сказал: «Я вам больного мальчика не отдам. Поместим его в госпиталь и будем лечить. На то она и революция». Так я очутился в командирском военном госпитале сроком на год.
Госпиталь располагался в Самаре на углу улиц Казанской и Льва Толстого. В нем лечились больше тысячи командиров и комиссаров Красной армии и ЧК. Пребывание в госпитале сыграло решающую роль в моей жизни. Лечение, нормальное питание и, главное, человеческое отношение сделали свое дело. Меня по строгому расписанию учили грамоте. Менее чем через год я умел читать, писать и знал четыре правила арифметики. Кроме того, мне преподавали основы геологии, истории, ботаники, астрономии. Когда меня выписали, первое, что сделал, – выменял у букиниста на сэкономленные кусочки сахара две книжки А.С.Пушкина: «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». Помню, проездом на фронт наш госпиталь посетил товарищ Фрунзе. Люди его очень уважали. Он обратил внимание на больного мальчонку.
А пациенты рассказали, как учат меня грамоте. Михаил Фрунзе похвалил преподавателей и рассказал, что при советской власти откроются школы, где будут учиться все дети, даже сироты. Мне тогда шел двенадцатый год. После Великой Октябрьской революции на Украине землю распределяли по количеству членов семьи. Это свелось к тому, что у колонистов часть земли отрезали, а украинским селам – прирезали. Надежда получить землю на Украине подняла тысячи переселенцев с Заволжья, которые со всем своим домашним скарбом потянулись назад, на малую родину. Это был конец 1921 года. Надвигался страшный голод. Мой отец тоже посадил семью на две подводы, и через два месяца мы вернулись в свое село, разместились у родной тетки.
Отец и мать оставили нас, четверых братьев, у тетки, а сами отправились на запад доставать хлеб. Вернулись в конце зимы 1922 года, когда мы были на грани гибели, так как ресурсы у тетки были исчерпаны до последней крошки. Вскоре после отъезда родителей заболел оспой мой младший четырехлетний братишка Вася. У тетки тоже были дети. И вот чтобы оградить больного от здоровых, мы положили Васю к стенке на теплой лежанке, я лег рядом и прикрыл его собою. Причем без крайней надобности я не имел права вставать с постели до полного выздоровления малыша. Так я пролежал две недели. Отлежал все бока, но Вася выздоровел, а в доме больше никто не заболел. 1922 год был на Украине очень урожайным. Закончилась Гражданская война. Люди воспрянули духом. Государство организовало помощь беднякам: кому лошадь, кому телку, кому инвентарь.
Осенью пошел в школу. Меня зачислили во второй класс, хоть мне было 14 лет. В середине зимы перевели в третий, а весной – в четвертый класс. Таким образом, обучение в госпитале и жгучее желание учиться позволили уже осенью 1923 года поступить в семилетку. Таких школ было мало, всего две или три на всю волость. Из нашей деревни в семилетке училось всего четыре человека. Получается, один человек на сто дворов. Мы учились в соседнем греческом селе Новокаракуба. Три моих товарища были из зажиточных семей – хорошо одетые, обутые, сытые. Я ходил в школу весь в заплатах, в постолах (сандалии из сыромятной кожи), натянутых на портянки, чтобы защититься от холода. Квартира со столом стоила 5 рублей в месяц. Мы жили настолько бедно, что не могли позволить такие расходы. Мне было стыдно, поэтому я жил уединенно, учил уроки и читал запоем. Самая большая библиотека была у попа, сын которого, лентяй и баловень, был моим одноклассником. Мне приходилось часто делать за него уроки, за что разрешалось пользоваться библиотекой.
Для меня это было открытием – впервые в жизни я увидел такое большое количество книг! Я мог в любое время взять новые книги. Родители платили за мой пансион неаккуратно, и мне грозило прекращение учебы, что я перенести просто не мог. Это заметили учителя, особенно преподаватель математики, директор школы товарищ Баранов. Во время урока меня пригласили в учительскую, где сидели Баранов, наша учительница Екатерина Балжи и инспектор райнаробраза товарищ Партманский. Сейчас выглядит символично, что гречанка, еврей и русский занимались судьбой украинского парня. Я откровенно рассказал о нависшей угрозе. Сообщил, что у отца есть пара лошадей, хозяйство, но родители расточительны, гуляют, а потому им не выкроить 5 рублей в месяц на мое проживание на квартире.
Тут же залпом выложил, что убегу из дома, доберусь до города, буду работать и учиться. Тов. Партманский сказал: «Ты Ломоносова из себя не корчь! Москва кишит безработными, беспризорниками, жуликами. Будешь ли учиться – не знаю, а в банду можешь попасть. Будешь учиться дома, у нас». По-видимому, по ходатайству школы меня взял на квартиру чудесный человек Клим Тохтамыш. Он работал на бойне и ежедневно приносил домой свежие субпродукты. А потому кормил нормально. Все же отец сжалился и начал, хотя и с перебоями, платить. И опять нашлись хорошие люди. В нашем селе жил Николай Леонтьевич Янченко, один из первых русских летчиков. Он поднимал в воздух «Илью Муромца».
Николай Леонтьевич и мой старший брат Филипп помогли отцу выдержать расходы на мою учебу в семилетней школе, которую я окончил с отличием в 1926 году. После чего возникла проблема – что делать дальше? Летом между школьными сезонами я в основном работал на изготовлении кирпича-сырца был настолько адский труд, что однажды руки так опухли в локтях – пришлось разрезать рукава рубахи. Но платили хорошо по тому времени. Один рубль в день и на харчах хозяина, но денег я не видел. Потому что родители давно их взяли в долг, а я – отрабатывал. Если не на кирпиче, то стоял на кладке стен. И тоже выполнял самую тяжелую работу – подачу глиняного раствора двумя ведрами на стену. А ведь мне тогда было всего 16-17 лет
В училище я жадно читал книги по истории древности и средневековья, истории войн, биологии, а также литературную критику, Маркса и Ленина. Моим кумиром был Белинский, за ним шли Добролюбов и Чернышевский, идеи которого по поводу семьи и прав женщин я взял на вооружение. И строго соблюдаю с момента женитьбы в 1932 году.
Чтобы иметь больше времени для занятий, я всю зиму дежурил по ночам в скотных помещениях. Там было очень хорошее электрическое освещение, поэтому можно было заниматься, будучи освобожденным от других работ. Иногда получалось немного поспать. Ветеринарный врач обучил меня обслуживать свинарник в период массового опороса свиноматок. По племенной книге было известно, когда должна принести потомство каждая из свиноматок. Они занимали клети в порядке очередности опороса. Мои обязанности были довольно простыми: появившихся на свет поросят обтереть марлей, смоченной в горячей воде, и посчитать. Количество пригодных для кормления сосков у свиноматок заранее определял сам ветврач.
Он записывал эти сведения в специальную книгу. Если поросят рождалось больше, чем зарегистрированных сосков, то самые слабые детеныши умерщвлялись. Составлялся акт, после чего утром все сведения предоставлялись врачу и заведующему свинофермой. Забегая вперед, замечу, что спустя 6-7 лет после окончания института я работал на Красновишерском ЦБК. И мне пришлось возглавить комиссию, которой прокурор Уральской области поручил расследовать крупное уголовное дело. И вот эти знания об учете поросят мне пригодились.
В Чердынском районе, недалеко от города Красновишерск, был организован один из первых совхозов животноводческого и овощного направления. В основном разводили свиней и кроликов. Были также дойные коровы и кобылы. В парниках и теплицах выращивали овощи. Так вот шайка преступников нагло тянула двух-трех поросят, а следователи прокуратуры ничего не могли сделать из-за отсутствия улик. Учет поросят показывал, что воровства нет. Вспомнив свой опыт ухаживания за свиньями и поросятами, я без труда понял, что «лишние» поросята не умерщвлялись, а их просто переносили в соседний отсек, где опорос происходил днем ранее. И так происходило, пока опорос не доходил до пятидесятой свиноматки. Весь этот период можно было легко выбирать сильных поросят и прятать их у «соседей». Дальше цепочка тянулась к другим животным. Так в начале 1935 года было раскрыто крупное уголовное дело.
***
...Мы с Коленченко получили справки о зачислении, потратили на питание и баню последние деньги, полученные от продажи его сапог. На обратную дорогу домой требовалось около трех рублей только на один железнодорожный билет. Что делать? Мы пошли на грузовую товарную станцию предложить свои услуги. Но там ответили, что дежурные комборбеза (Комитет по борьбе с безработицей) нас не допустят до работ, даже если поступит много вагонов с грузом. Оказалось, комитет вообще не допускает к сезонным работам по разгрузке вагонов тех, кто не состоит в профсоюзе. И снова чужой человек, на этот раз в морской форме, обратил на нас внимание. А вид наш, надо полагать, был «привлекательный». У меня хотя бы кепка была похожа на головной убор, а у моего товарища – фуражка лесника со сломанным козырьком. Оба в косоворотках, босиком. О белье и речи нет. Коленченко вдобавок ко всему был в коротких полугалифе. Так вот, услышав нашу историю, человек в морской форме посоветовал идти к всеукраинскому старосте Григорию Ивановичу Петровскому, показать ему наши бедняцкие справки и попросить о помощи.
В подтверждение допустимости такого решения вопроса он рассказал, как в Москве случайно попал к Буденному и тот помог бывшему кавалеристу – дал 50 рублей. Прямо со станции мы двинулись на площадь Тевелева, где располагалось здание ВУ ЦИК (Всеукраинский центральный исполнительный комитет – Прим. ред.). Сегодня это звучит неправдоподобно, но это уже прошлое, оно не перестало быть фактом. В приемной сидел мужчина в полувоенной форме, вероятно, секретарь. Ни одного посетителя. Бумаг на столе не было. Узнав, кто мы такие и зачем явились, он сказал: «Заходите в кабинет. Григорий Иванович один. Он вас выслушает». Всеукраинский староста был удивительно прост и человечен. Он расспросил – кто мы, откуда, затем потянул за шнурок колокольчик. Вошел знакомый секретарь. Петровский дал указание выдать нам по 10 рублей. И, обращаясь уже к нам, вдруг строго погрозил пальцем и добавил: «Чтобы обязательно стали агрономами!» Тут же, в приемной, мы безо всякой волокиты получили деньги. Анил купил поношенные сапоги, я – новые ботинки. И на билеты до дома денег хватило
***
...Профессор похвалил реферат, а через несколько дней сообщил, что я попал в кандидаты на место ассистента кафедры философии и что, не дожидаясь окончания вуза, мне надо готовиться к научной работе. Эта новость взволновала до глубины души. После короткой паузы Кауфман сказал: «Вот мой домашний адрес. Приходи точно в назначенное время, зайдем к невропатологу, академику Платонову, и попытаемся ликвидировать твое заикание. Это тебя угнетает. Надо лечить». Он рассказал мне о великих ораторах древности Демосфене и Цицероне, которые страдали от заикания, но сумели преодолеть смущение.
Я действительно стыдился своего недостатка и глубоко переживал, считая себя неполноценным человеком. До сих пор верю, что нормальные человеческие чувства могут вызывать обильные слезы. Что со мной и случилось в тот момент. Академик Платонов провел со мной восемь сеансов гипноза, через день вечерами, у себя на квартире, на улице Пушкинской. Он не ликвидировал мой недостаток, но зато снял ощущение стыда и я впервые почувствовал себя нормальным. До конца жизни буду благодарен этим замечательным людям за участие и помощь.
В 1930 году в Москве проходила Всесоюзная философская конференция, которая длилась около месяца. Профессор Кауфман был делегатом от украинских философов. При этом ассистента на кафедре философии не было. В отдаленной перспективе намечалась моя кандидатура. И вот однажды утром профессор вручил мне приказ по наробразу о временном назначении преподавателем философии на моем, втором, курсе и на старшем, третьем, без освобождения от обязанностей студента. Урок о текущей политике на своем курсе я уже вел около года, рассматривая это как важное комсомольское поручение. К тому времени лечение гипнозом дало первые результаты. Я не только преодолел психологический барьер смущения из-за дефекта речи, но и почти свободно говорил. Предметы были освоены мною полнее, чем товарищами, поэтому занятия продолжал без всякой сенсационности – буднично, спокойно. Приближались летние каникулы, а профессор все не возвращался из Москвы. Тогда в присутствии представителей партийного комитета института и деканата мне пришлось принимать зачеты у всех своих товарищей и тех, кто был курсом старше. Интересна деталь: тогда мне и в голову не приходила мысль требовать за это какую-то оплату, кроме стипендии.
передо мной встал серьезный вопрос – что делать дальше? Я учился много и активно, но ничего из начатого не было доведено до конца. Формально учился на лесника, но не собирался работать в лесу. Возвращение в село с знаниями и навыками, полученными в сельхозтехникуме, исключалось в силу сложных семейно-родственных перипетий, воспоминания о которых бросали в жар. В таком противоречивом состоянии, со смешанными чувствами и мыслями я шел в конце лета 1930 года по набережной Тараса Шевченко города Киева и неожиданно встретил профессора Кауфмана. До сих пор помню, как он тогда выглядел: умный обаятельный человек, одетый позаграничному, но почему-то в украинской вышитой рубашке. Наша встреча длилась несколько часов.
Профессор поблагодарил за выполненное поручение в институте и сообщил, что он отозван из вуза в распоряжение Коминтерна и, по-видимому, скоро уедет за границу. Он сказал, что философов и астрономов в стране достаточно, а вот инженеров всех специальностей недостаточно до отчаяния. «Кончай с астрономической и философской затеей. Иди учиться на инженера. Это сегодня нужно. Нахватался ты много полезного, но еще Карл Маркс говорил, что надо знать понемногу обо всем, но основательно – только об одном», – закончил профессор. Он пообещал помочь выбрать специальность в институте. Через два дня горком комсомола уполномочил меня членом комиссии по организации нового Киевского лесотехнического института, что дало мне возможность выбирать и факультет, и специальность. Так я стал бумажником. Товарищ Кауфман и здесь был верен своему слову до конца. К сожалению, дальнейшая судьба этого замечательного человека мне неизвестна.
***
...В тот период как таковая защита диплома была отменена. Дипломную работу сдавали, а не защищали. Комиссия либо принимала работу, либо возвращала на доработку. Моя дипломная работа прошла нормально. Существовал такой порядок, при котором диплом об окончании вуза направлялся инженеру через три года после выпуска на то предприятие, куда ему дала направление выпускная комиссия.
Сказали, что у нас особая миссия – быть связующим звеном между старой интеллигенцией и рабочими на производстве. Твердо отстаивать интересы народа, проводить в жизнь законы советской власти, не пасовать перед трудностями и продолжать учиться на производстве. Один из ораторов закончил выступление словами: «Зрей, наше юное племя! Путь твой тернист, но широк впереди!» Эти слова у многих вызвали слезы, не удержался и я, сидя в президиуме. В виде исключения мне, как отличнику учебы и активному комсомольцу, диплом выдали на руки в торжественной обстановке вместе с путевкой на научную работу в Ленинградский ЦНИИБ. Кроме того, меня премировали желтой ситцевой рубашкой с двумя накладными воротниками, которые я впопыхах потерял. Словом, мое пребывание в институте закончилось потерей накладных воротников
Центральный научно-исследовательский институт бумаги в то время объединял крупных специалистов отрасли, ученых и организаторов, находящихся в штате института. Это плеяда таких известных ученых, как Гилляр, Непенин, Фотиев, Грабовский, Богоявленский, Казу, Колотилов и других. До нас доходили слухи о появлении молодых деятелей отраслевой науки – главного инженера Гипробума Георгия Михайловича Орлова, главного инженера проекта сульфитцеллюлозного завода Вишерского ЦБК Константина Александровича Вейнова, одного из самых одаренных бумажников, будущего заместителя наркома Михаила Петровича Сердюкова. Большой популярностью и уважением пользовались Лука Андреевич Бутылкин, Григорий Иванович Камков, Иван Андреевич Иванов, Николай Николаевич Николаев, Дмитрий Степанович Соколовский.
Это неполный перечень имен людей, кто на своих плечах поднимал всю инженерную работу. Целлюлозно-бумажная промышленность страны создавалась заново после Октябрьской революции 1917 года. В то время уже работали крупнейшие предприятия в Балахне, Сясьский и Вишерский ЦБК, строились Камский, Сегежский, Кондопожский, Соломбальский ЦБК. Словом, дел у нас, молодых инженеров, было много, потому нас расписывали нарасхват.
***
...Между Соликамском и комбинатом действовал обозно-пассажирский тракт протяженность 120 км. Если обозам с грузами отводилось в среднем около трех суток в один конец, то пассажиры на перекладных покрывали это расстояние за 10-15 часов в зависимости от лихости возниц и важности персоны, сидящей в санях. Обозы осуществлялись хозяйством комбината, который имел около 400 лошадей и постоялые дворы по главному тракту. А пассажирский транспорт осуществлялся колхозами по договорам с комбинатом, меняли лошадей через каждые 40 км. Сани принадлежали комбинату. В этом смысл слов – «перекладные лошади».
В глубину далекого прошлого уходит порядок, при котором пассажир начинает путь из Соликамска на север только перед самым заходом солнца, независимо от погоды. В тайге сильных бурь не бывает, но заносы – нередкое явление. Разъехаться с обозом в лесу или обогнать его в лесу очень сложно, ибо дорога превращается в снежную канаву. Вот почему обозы идут днем, ночуя на постоялых дворах, а пассажиры вихрем несутся ночью. Возница, обычно старик с окладистой бородой, лежит на левом боку, на облучке. Это делалось для того чтобы не допустить опрокидывания саней на ухабах. В этом случае возница делает упор либо на правую ногу, либо на левую руку. Обычно основная везущая лошадь в оглоблях идет рысью, а по ровной дороге и под уклон она и тянет сани, и сдерживает накат, а передняя, обычно маленькая лошадка, натягивает длинные постромки лишь при неожиданных препятствиях, работая на подхвате.
Таким образом, выравнивается темп езды, нет дергания, ездоки меньше утомляются. В агентстве комбината нам выдали валенки, теплые портянки и совик – мешок из оленьей шкуры (мехом наружу) с рука вами и щелью для глаз и рта. Большое покрывало также из оленьих шкур прикрывало седоков. Кроме того, полагалось две бутылки зубровки на одного пассажира, две селедки и буханка хлеба. Чай и сахар обеспечивались на постоялых дворах и входили в стоимость проезда. При таком ритуале никакие морозы и заносы были нестрашны.
Через 20 км в Татарском – получасовая остановка. Обычно наскоро выпивали по стакану крепкого чаю, по желанию – зубровки, возница обязательно получал стакан водки, закусывал и торопил пассажиров. Через 40 км в Чусовой – часовая остановка, закладывали новых лошадей. Еще через 40 км в Ныробе (место ссылки Климента Ворошилова перед революцией) – снова замена лошадей. Если добавить к этому непрерывно звенящий колокольчик, скрип полозьев, ночную тишину леса, усеянное звездами небо, сияющую луну, трескучий мороз, то станет понятно, в каком сказочно прекрасном состоянии я находился в пути. Такое стремительное вхождение в практическую жизнь меня приятно волновало и радовало.
И тут случилось страшное. После второй замены лошадей в Губдаре около четырех часов ночи что-то случилось с оглоблей. Возница остановился и занялся осмотром. Я, не рассуждая, без всякой на то необходимости выскочил из саней и снял рукавицы. Руки сразу же обожгло морозом. Я, как на Украине, набрал снега и начал им растирать руки. Возница, увидев это, поднял крик, буквально бросил меня в сани и погнал лошадей что есть мочи. Но было уже поздно. Кисти обеих рук оказались обморожены до первой степени.
Таким образом, вместо научной работы я с ходу угодил в хирургическое отделение Красновишерской больницы. В ту ночь мороз был под 50 градусов. Я чудом избежал ампутации кистей рук опять-таки благодаря встрече с хорошими, чуткими, опытными людьми в лице коренных жителей Севера. Сначала руки «окостенели», вскоре они покрылись волдырями, появилась боль между запястьями и локтями. Кисти не чувствовали никакой боли. Хирург спокойно обрезал мне ногти под самый корень, оборвал висящую хлопьями кожу, перевязал и сказал, что через 2-3 дня врачи решат, что делать, – отрезать руки или рискнуть, оставить.
По-видимому, до меня сразу не дошел весь ужас положения. Лишь в палате пожилая санитарка по имени Клеопатра объяснила, что меня ждет: предстояло погибнуть от гангрены или лишиться обеих рук. Клеопатра предупредила, что с завтрашнего дня меня начнут колоть иголками под бывший ноготь и нужно будет стонать, но не сильно, иначе доктор догадается, что я симулирую боль. А если боль – значит, руки отрезать не станут. Если же начнется гангрена, то ее не выдавать. Надо лежать на спине с поднятыми забинтованными руками.
Я не спал всю ночь. Что делать? Остаться беспомощным калекой ли умереть? Не хотелось ни того, ни другого. В это время осторожно между койками ко мне пробрался истопник хирургического корпуса Петрович. Имени и фамилии старика я не помню. Он сказал примерно следующее: «Если руки окостенели на морозе внезапно и боль ударила не от локтя в плечо, а от локтя к пальцам, то руки оживут. Но колоть будут обязательно в самое больное место по несколько раз в день. Главное – не перестарайся, когда будешь кричать. Иначе доктор усыпит и отхватит обе руки
Коренной таежник предупредил, что боль должна появиться вначале в мизинце левой руки, а последним оживет большой палец правой руки. «Держись, сынок. Кому нужен безрукий калека?» – ободрил старик. Симуляция боли удалась, потому что хирург поручил Клеопатре колоть меня иголками. И когда на третий день появилась едва уловимая боль в мизинце левой руки, я сказал медсестре о предупреждении Петровича. Оказалось, что это она все рассказала истопнику, который ночью давал советы. На седьмые сутки я уже шевелил пальцами, а через полтора-два месяца сняли бинты. Таким образом, народная наблюдательная мудрость, чуткое участие настоящих людей, молодой организм и вера в излечение спасли меня от страшной инвалидности.
По выходе из больницы ни в какую научную работу я включиться уже не смог. Пришлось убедиться, что не только для науки, но даже для работы простым инженером я не подготовлен. Теоретические знания лишь помогали приобрести практический опыт руководства производством, а самой практики в институте не давали. Всегда надо начинать с азов, быть ближе к рядовым рабочим умельцам, трудиться не покладая рук, и лишь в этом случае через несколько лет можно стать настоящим инженером. Будущее показало, что я несколько преувеличил недостатки своей подготовки, но, тем не менее, нужно отметить, что были и проблемы. Спешка, недостаток преподавателей, а если к этому добавить трудности того времени общего порядка – все это подтвердило правильность моих выводов. Пришлось и переучиваться, и доучиваться, и многое изучать с азов уже непосредственно в практической работе.
***
...В отделе кадров главка нас вначале даже не поняли. Людям было удивительно, что сотрудники ЦНИИБа из Ленинграда собрались ехать на периферию, да еще – куда направят, без всяких условий. И… предложили нам Вишерский ЦБК в городе Красновишерске, где я год назад так трагически «познакомился» с местными морозами. Мы дали согласие.
Вопрос перенесли на решение заместителя начальника «Главбумаги» товарища Бутылкина Луки Андреевича. Мы слышали, что Бутылкин – один из организаторов бумажной промышленности в стране после Октябрьской революции. Он неоднократно докладывал о состоянии дел товарищу Ленину и имел от него личные поручения. Как сегодня помню спокойного, полнеющего, средних лет человека с удивительно добрыми и внимательными глазами. Больше всего мы опасались Бутылкина – инженерного экзаменатора.
Лука Андреевич нас подробно расспросил обо всем, что относилось к причине явки в главк. Похвалил и не только подписал направление, но и приказал зачислить на работу с сегодняшнего дня, выдать командировки. При этом разрешил задержаться в Москве на 3-5 дней для ознакомления с достопримечательностями города. Поручил обеспечить нас общежитием и билетами на поезд до Перми. Написал распоряжение начальнику Пермского агентства Вишерского ЦБК товарищу Гардеру – обеспечить нас отправкой из Перми на пароходе.
Тогда гардеробных не было, и мы ввалились в кабинет в шинелях и фуражках. Лука Андреевич нас осмотрел, вздохнул и сказал, чтоб мы побереглись в дороге, поскольку пароход будет последним в сезоне, а там уже скоро заморозки, а то и морозы. «…Тем более что один из вас уже обмораживался». Еще он пообещал передать директору завода, чтобы нас обеспечили теплой одеждой после приезда, что не было исполнено всеми. Я тогда не знал, что работа в промышленности еще раз приведет меня к встрече с этим замечательным человеком, который с ленинским вниманием относился к подчиненным и заботился о них, а молодым передавал опыт советского хозяйственника.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-12-06 08:53 am (UTC)СиÑÑема каÑегоÑизаÑии Ðивого ÐÑÑнала поÑÑиÑала, ÑÑо ваÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ оÑнеÑÑи к каÑегоÑиÑм: ÐÑÑоÑÐ¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), ÐедиÑина (https://www.livejournal.com/category/medicina/?utm_source=frank_comment), ÐбÑазование (https://www.livejournal.com/category/obrazovanie/?utm_source=frank_comment), ÐбÑеÑÑво (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment).
ÐÑли Ð²Ñ ÑÑиÑаеÑе, ÑÑо ÑиÑÑема оÑиблаÑÑ â напиÑиÑе об ÑÑом в оÑвеÑе на ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑаÑий. ÐаÑа обÑаÑÐ½Ð°Ñ ÑвÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑделаÑÑ ÑиÑÑÐµÐ¼Ñ ÑоÑнее.
ФÑÑнк,
команда ÐÐ.