jlm_taurus | Айзенштадт. Начальник планового отдела. Сегежстрой НКВД 1

"...По приезде в Краснокамск я остановился в доме для приезжающих, где мне была предоставлена отдельная комната, и в первую очередь позвонил Павлу Павловичу Мельцеру. Он очень обрадовался, и через 10 – 15 минут я уже был у него в служебном кабинете. О несчастье, постигшем мою дочь, он уже знал.

Поговорили о том, о сем, и Павел Павлович со свойственной ему экспансивностью предложил мне перевести Нину в Краснокамск, где для нее будут созданы наилучшие условия. Я объяснил ему, что это невозможно, так как она не просто выслана, а сослана в село Каракулино сроком на 5 лет и не имеет права оттуда отлучаться. На мой обычный вопрос о том, как ему здесь живется и работается, Павел Павлович ответил, что все хорошо, кроме одного: «Бутылкин сильно изменился, Вы его не узнаете – он, такой разумный, такой спокойный и уравновешенный, заболел «вредительством» и только и говорит, что о вредительстве.

Конечно, ни меня, ни Грингофа и никого из других наших специалистов он во вредительстве не обвиняет, но старается нас убедить в том, что мы окружены вредителями сверху донизу. Как на грех, арестован первый секретарь Уральского Обкома знаменитый Кабаков, говорят, что будто бы арестован и наш нарком Семен Семенович Лобов, а еще говорят, что арестован и Яков Иванович Горячев, бывший начальник Краснокаменского строительства, впоследствии начальник строительства Соликамского комбината.»

- Павел Павлович, я знаю Вас, как увлекающегося человека, и конечно, Вы преувеличиваете: Бутылкин слишком умен и трезв, чтобы поверить в такую чепуху – этого не может быть.

От Мельцера я зашел к Грингофу, но и этот спокойный и очень уравновешенный человек повторил то же, что я только – что выслушал от Мельцера. Я был настолько поражен, что решил тут же отправиться к Бутылкину.

Лука Андреевич, как и всегда, встретил меня очень радушно, расспросил о здоровье, об Алмазове, о строительстве Сегежского комбината, о положении моей дочери Нины, которую он знал еще ребенком, когда приезжал на фабрику «Спартак» и ко мне лично раза два в Могилев.

Мне не пришлось задавать ему тех вопросов о вредительстве, которыми он заболел по словам Мельцера и Грингофа. Он сам начал с этих дел, убеждая меня в том, что кругом царит вредительство. С совершенно не свойственным ему озлоблением он рассказывал мне о вредительской деятельности бывшего первого секретаря Уральского Обкома Кабакова, доведшего колхозников до того, что лошадей не стало, и землю уже пахали на коровах. Жаловался он и на Мельцера и на Грингофа: «Это – безусловно честные талантливые работники, но политически они настолько не развиты, что совершенно не понимают и не хотят понять сложившейся у нас обстановки.»

Так говорил Л. А. Бутылкин, тот самый Бутылкин, который в 1928 году, мужественно выступил в защиту ни в чем не повинной группы виднейших инженеров и специалистов целлюлозно-бумажной промышленности – Никитина, Соколова, Бельского, Колотилова, Кардакова, Иващенко и других, обвинявшихся в принадлежности к «Промпартии» знаменитого Рамзина.

Мои отношения с Л. А. Бутылкиным были настолько близки, а его убежденность в круговом вредительстве казалась мне настолько абсурдной, что я был вынужден напомнить ему о несчастье постигшим мою семью, и сказал при этом, что если в Советском Союзе действительно существует вредительство, то не со стороны тех, которые томятся в тюрьмах и ссылке, а со стороны тех, кто сажает и расстреливает ни в чем не повинных людей.

Вчера это делал Ягода и его компания, а сегодня это делают другие, а что будет завтра, одному богу известно. Чем провинился муж моей дочери, мне неизвестно, но я на 100% уверен в его невиновности. А дочь моя, у которой отняли и мужа, и сына, которую сослали в глушь! За что? Вы не знаете, и я не знаю, и никто не знает, в том числе и она; а мать ее мужа 60-летняя старуха за что сослана? Этого тоже никто не знает, да и не может знать.

У меня на Сегежстрое в Плановом отделе и в лагерных участках работает около 40 человек заключенных; из них человек 10 знает, что они посажены за такие-то уголовные преступления, за растраты, взятки, само премирование и прочее, а остальные 30 – крупные инженеры, экономисты, бывшие военные – не знают причины ареста: осуждены Особым Совещанием по 58 ст. с таким-то знаком, а за что – не знают.

В Ленинграде Вы, конечно, знали нашего знаменитого строителя профессора Старостина. Он в числе прочих был арестован и отбывал срок раньше в Медвежьей горе, а потом на Сегеже; теперь он уже освобожден, но за что он был арестован, он не знает – статья Уголовного Кодекса 58 со знаком таким-то, Особое Совещание от такого –то числа, и все! Уж кого – кого, а Лобова и Горячева Вы хорошо знаете и – полагаю – не с плохой стороны, но за что они арестованы, ни Вы, ни я не знаем так же, как, по всей вероятности, и они сами.

Не знаю, убедил ли я Бутылкина или не убедил, но Мельцеру и Грингофу я передал содержание своей беседы с ним.

...зашел к Грингофу побеседовал насчет планирования строительно-монтажных работ. Он вызвал своего плановика инженера – экономиста тов. Лазаревского, и тот развернул предо мною свою работу. Ничего подобного я в своей жизни не видел. Тут был и календарный план по объектный, план строительных и монтажных работ на каждый месяц, тут была и рабочая сила разных специальностей, тут были и материалы, основные и дополнительные в натуральном и денежном выражении, словом все то, что все мои сотрудники и сам я считали физически невозможным включать в наши квартальные и месячные планы.

Внимательный и доброжелательный Фаддей Генрихович, видя мой восторг, сказал тут же при Лазаревском: «План - то действительно хорош, но, к сожалению, руководствоваться им мне не приходится, так как составление его заканчивается в последний день планируемого месяца, т. е. тогда, когда план никому уже не нужен. Все же один экземпляр плана Лазаревский мне подарил, и я решил познакомиться с ним детально во время предстоящего пути – времени на это дело хватит.

Поездка на теплоходе по Каме после неприятных переживаний в Краснокамске в связи с возникшими между Бутылкиным, Мельцером и Грингофом разногласий по поводу «вредительства» была для меня настоящим полноценным отдыхом. Пассажиров было мало, и мне предоставили отдельную каюту. Время от времени я разверстывал полученный от Лазаревского план строительно-монтажных работ и прикидывал возможности применения его в условиях Сегежского строительства; ничего у меня не получалось: все мои мысли были направлены к предстоящему свиданию с дочерью.

Вот, наконец, и село Каракулино! В свои молодые годы, когда я был еще начинающим и бесправным помощником присяжного поверенного, и в последующие годы, когда я работал на Шкловской бумажной фабрике, мне часто приходилось бывать в белорусской деревне, в селах и так называемых местечках, но ни разу в жизни мне не приходилось побывать в таком селе, каким предстало предо мною Каракулино, вытянувшееся в длину на километра полтора – два, с добротными домами, среди которых то и дело попадались и двухэтажные каменные, хорошо отштукатуренные с деревянными, а то и с железными крышами. При домах были надворные постройки, огороды, а кое – где и яблоневые сады.

Удачным оказалось и то, что мой приезд совпал с воскресным днем, когда Нина была свободна от работы, и она успела рассказать мне о том, с какими трудностями она добиралась от г. Кирова до Каракулина, частично по железной дороге, начиная от Сарапула, в жестокую зимнюю стужу – на лошадях. Оказалось, что Нина и старуха – мать Айзенберга были не единственными жертвами Ягодовского «правосудия», попавшими в село Каракулино. Вместе с ними в Каракулино попали сосланные жены таких же «преступников», каким был Айзенберг. Из них хорошо помню Веру Давидовну Пичурину, муж которой был видным Ленинградским партийным работником, да и сама Вера Давидовна была членом партии с немалым стажем. Остальных сосланных жен помню смутно.

Несмотря на то, что Нина имела высшее педагогическое образование и почти четырехлетний стаж преподавательской работы, начальник местного Каракулинского НКВД направил ее работать в местный Райпотребсоюз на должность бухгалтера раймага.

Из всех женщин, сосланных в Каракулино более или менее удовлетворительно была устроена Пичурина, попавшая на нефтебазу вначале бухгалтером, а в последствии через 2 – 3 года назначенной на должность зав. нефтебазой.
***
...Б. В. Лопатин был очень интересным человеком и крупным инженером. Племянник знаменитого революционера – шлиссельбуржца Германа Лопатина, Борис Владимирович Лопатин до февральской революции служил во флоте, а в февральские дни лично арестовал и доставил в Петропавловскую крепость генерал-адмирала флота князя Долгорукова. При Советской Власти Лопатин поступил в лесной институт на целлюлозно-бумажный факультет, а средства к жизни зарабатывал в Ленинградском порту на погрузочно-разгрузочных работах.

Со слов Зарина я знал, что по окончании института Лопатин некоторое время работал в Гипробуме, где быстро выдвинулся как эрудированный и инициативный инженер, я познакомился с ним еще в 1931 году, когда в замещал на Сясьском комбинате заболевшего начальника Планового отдела, а Лопатин был Главным инженером этого комбината.

на второй или третий день моего пребывания на Марийском комбинате мы остались вдвоем с Лопатиным, и тут Борис Владимирович мне рассказал, что ему необходимо посоветоваться со мною, как с опытным юристом, по поводу одного угнетающего его обстоятельства: прежний начальник строительства некоторое время тому назад отозван на партийную работу, а вместо него назначен такой –то (фамилию уже забыл), работник НКВД, страшный невежда, абсолютно ни в чем не разбирающийся и занимающийся только тем, что выискивает всякого рода неполадки и явно подкатывается под него, Лопатина, под старших прорабов и других ответственных работников строительства.

Как ни тяжело мне было, но зная прямоту, честность и мужество Лопатина, я решил высказать ему свое мнение с полной откровенностью: «То, что Ваш начальник, ничтожество и глупец, да еще и бывший работник НКВД, помешан на вредительстве, меня нисколько не удивляет – ему так и полагается по штату. Но ведь всего 5 – 6 дней назад я был в Краснокамске, и там Мельцер и Грингоф, которых Вы хорошо знаете, жаловались мне на то, что наш общий друг Лука Андреевич Бутылкин, такой умный, такой объективный и доброжелательный, такой спокойный и здравомыслящий, сам помешался на вредительстве и видит его на каждом шагу; сколько я ни пытался разуверить Бутылкина в этой легенде, он остался при своем и даже меня упрекнул в политической близорукости, хотя он хорошо знает возмутительное беззаконие, учиненное над моей дочерью и старухой – матерью ее мужа.

Сегодня я начальник Планового отдела Сегежстроя НКВД и как Вам известно, не по своей доброй воле я попал туда, а что меня ждет завтра, я не знаю, да и не могу знать. Под моим руководством работает 40 человек заключенных, из которых добрая половина, если не больше, попала в лагерь без всякого суда; по своим знаниям строительного дела, по своей прошлой работе они стоят много выше меня, но за что их постигла такая печальная участь, ни я, ни они не знаем. Вот Вам, Борис Владимирович, и вся правда. Творец этого кошмарного беззакония Ягода, как Вам известно, пал, но каков будет его преемник, ни я, ни Вы не знаем. Я по натуре большой оптимист и хочу надеяться на восстановление элементарной законности, но будет ли так – будущее покажет.»

Долго продолжалась наша беседа, и как мне показалось, Борис Владимирович в какой-то степени успокоился, но вновь встретиться с Лопатиным мне удалось уже не только лет через 20, уже в другую эпоху, ознаменовавшуюся восстановлением социалистической законности и полной реабилитацией, прижизненной и посмертной, многих десятков тысяч ни в чем неповинных советских людей и членов их семейств.

...в пути я занялся тщательным изучением действительно того великолепного плана строительно-монтажных работ, один экземпляр которого мне подарил Лазаревский. Мучительно и настойчиво размышляя над возможностью применения его в условиях Сегежстроя, я неожиданно натолкнулся на удачную мысль: Лазаревский фактически был одиночкой, и естественно, что составление такого детального плана отнимало у него никак не менее 20 – 25 дней, а может быть и больше. А в Сегеже я имею 35 – 40 человек достаточно квалифицированных экономистов, включая и лагерных плановиков.

...Должен честно признаться, что эта простая, элементарная истина до того момента мне даже в голову не приходила; почему? И сам не знаю. Но факт остается фактом, и отношение мое к строительству Сегежского комбината резко изменилось. Мне уже не хотелось расставаться с ним, я уже не считал свое пребывание на строительстве своеобразной ссылкой и всей душой радовался тому, что на мою долю выпало такое счастье, как аннулирование американского патента на многослойные бумажные мешки, привлечение меня к проектированию комбината и к его строительству, близкое знакомство и даже дружба с такими людьми, как Алмазов и Пемов, Гольман и Перепелкин, Малютин и Мордухай- Болтовской, Белоненко и Розовский, Розенберг и Менделевич и многие другие из моих товарищей вольные и невольные – больше невольные…

Для моих невольных сотрудников я делал все, что мог, а кое – что (помня наставления И. М. Колотилова) и побольше.

Основной предпосылкой для избрания Сегежи, как места для строительства крупнейшего в то время целлюлозно-бумажного комбината, являлись: наличие огромной лесосырьевой базы ББК, пересекаемой Мурманской железной дорогой и многочисленными водными сплавными путями.

Сегежа в то время по административному делению числилась в Полярном поясе, что давало основание для повышенных окладов вольнонаемного состава и двухмесячных отпусков. Примыкавшее к строительству Сегозеро было богато рыбою ценных пород: судаками, налимами и прочими. Примерно в 8 – 10 километрах от нас было организовано рыболовецкое хозяйство лагеря под командою заключенного бывшего офицера царской армии Рубашкина. Это отделение исправно снабжало лагерь и магазины для вольнонаемных живой рыбой. За лагерем тянулось огромное торфяное болото, покрытое реденьким хвойным малорослым лесом, и изобиловавшее всевозможными ягодами: земляникой, морошкой и брусникой.

Я не один раз наблюдал, как местные жители на своих челноках пересекали Сегозеро по направлению к этому торфянику и возвращались оттуда с бочками, доверху заполненными брусникой, огромные запасы которой они заготавливали на зиму.
***
..кто-то из ББК сообщил: «Товарищ Айзенштадт к Вам едет профессор Славин и просит Вас встретить его на вокзале.»

Славин был одним из ближайших моих друзей по Могилевской адвокатуре, еще в то время убежденный большевик. Претерпев огромные неприятности от члена Суда Милорадовича, добившегося исключения его из адвокатуры, приобрел в Москве большой авторитет, как выдающийся юрист, был назначен председателем Комиссии Наркомюста по судебному контролю, а в последствии из-за крупных, теоретических разногласий с Наркомюстом Н. В. Крыленко он перешел на научную работу и был назначен профессором Ленинградского университета по кафедре уголовного права. Своей специальностью он избрал так называемое пенитенциарное законодательство, т. е. законодательство, относящееся к системе наказаний и регулирующее правила содержания заключенных в тюрьмах, лагерях и колониях для несовершеннолетних преступников.

...он был моим давнишним другом, и его приезду ко мне в Сегежу я обрадовался так, как радуются большому празднику.

после приличного обеда, мы пустились с моим гостем в разговоры, предметом которых в основном явились впечатления Славина о Медвежьегорском лагере, впечатления самые положительные – я бы сказал – даже восторженные. Славин подчеркнул, что система лагерей является одним из более значительных достижений Советской власти в области пенитенциарного законодательства: перевоспитание бывших преступников, моральное и физическое; прививка им трудовых навыков; ликвидация неграмотности и воспитание их в духе социалистического строительства. Он беседовал с заключенными мужчинами и женщинами – их хорошо кормят, неплохо одевают; в бараках чистота; прекрасно поставлена медицинская помощь.

- Илья Венедиктович! Знакомились ли Вы с делами заключенных, по которым они осуждены?
- Как же, знакомился.
- А с делами политзаключенных Вы знакомились?
- Тоже знакомился.
- А не обратили ли внимание на то, что как правило, политзаключенные осуждены не Судами, а Особыми Совещаниями при НКВД?
- Как же, специально этим интересовался, но не вижу в этом ничего особенного

- А что говорили Вам сами политзаключенные? В частности, Особое Совещание вызывало их, выслушивало их объяснения?
- Так далеко я не заходил, но не сомневаюсь в том, что их допрашивали и объяснения их выслушивали.
- Глубоко ошибаетесь, дорогой Илья Венедиктович! Их не вызывали и объяснений их не выслушивали. Осуждали заочно.
- Этого не может быть, этого я не допускаю.
- А знаете ли Вы, за что осужден мой зять Айзенберг!
- Нет, не знаю, но уверен в том, что он осужден правильно. Такого крупного работника, такого видного ученого и коммуниста не могли осудить зря.

Тут уж я не выдержал и обругал моего дорогого гостя так, как он того заслуживал, а – возможно – и покрепче.

Славин обиделся; я тут же извинился за свою грубость, но радость нашей встречи была испорчена, и к великому моему сожалению Илья Венедиктович вскоре уехал, так и не ознакомившись с Сегежским лагерем, а я направился в свой Плановый отдел, чтобы потолковать с товарищами на тему о переходе на новые методы планирования.
***
Почти все (плановики) познакомились с планами Камского строительства, но далеко не все отнеслись к нему с таким восторгом, какого я ожидал. Их пугала его крайняя детализация и неизбежно связанные с этим трудности разработки такого плана. Когда я им сказал, что этот план разрабатывается в Краснокамске одним сравнительно молодым человеком Лазаревским с помощью еще более молодого статистика, вольнонаемный Карасик, а за ним и заключенный Менделевич, категорически заявили, что все это сплошная туфта.

Мне поневоле пришлось рассказать все то, что я узнал об этом плане от Грингофа: разработка плана заканчивается Лазаревским к концу планируемого месяца, когда руководствоваться им уже нельзя, и фактически он используется только для составления отчета.

Почему я его привез, и почему я настаиваю на его применении у нас? А потому, что: 1) план сам по себе полноценный, а 2) мы имеем полную возможность разработать его в короткий срок за 4 – 5 дней до наступления планируемого периода. - Каким образом? - Очень просто. У нас на строительстве плановиков-экономистов около 40 человек, включая товарищей, работающих непосредственно в лагерных подразделениях. То, что один Лазаревский с помощью одного статистика успевает сработать в течение 25 дней к концу планируемого периода, наши 40 человек могут и должны сделать не спеша, а обдуманно и тщательно, в 2 - 3 дня, если мы с Вами сумеем надлежащим образом организовать их работу.

...работы будет много, в особенности на первых порах, но, если мы за все возьмемся так же дружно, как работали до сих пор, мы ее одолеем быстро и этим самым внесем свой крупный вклад в дело строительства Сегежского комбината. Со своей стороны, приму все меры к тому, чтобы эта трудная и важная работа была надлежащим образом оценена.
***
...мне приходилось сравнительно часто ездить в Ленинград и выколачивать из нашего Проектного Бюро те или иные поправки в сметах технического проекта, которыми мы пользовались при составлении планов строительных работ...В одну из очередных поездок, случившуюся вскоре после неудачного моего свидания со Славиным, я рассказал Анне Ефремовне о том, что меня посетил Славин, как он меня оскорбил своим заявлением о том, что Айзенберг арестован «по заслугам», и как я реагировал на это его идиотское заявление.

Анна Ефремовна хорошо знавшая Славина и его семью еще по Могилеву и дружившая с ними в Ленинграде, расплакалась и сказала: «Можешь не обижаться на Илью Венедиктовича; он арестован, да не один; арестована также и жена Славина.» ..об аресте Славина и его жены рассказала их дочь студентка Люся, которую я знал еще ребенком. у Славиных был еще и сын - студент. Их не тронули и то хорошо!

В Гипробуме я узнал, что арестован и Ярвимяки с женою, и Виктор Абрамович с женою, и что будто Ярвимяки и Абрамович расстреляны, а их жены сосланы в лагеря сроком на 8 лет. К великому моему огорчению это «будто бы» оказалось правдой. О Славине так и не удалось ничего узнать, но жена его через некоторое время написала, что сама она приговорена Особым Совещанием к заключению в Темниковском женском лагере сроком на 8 лет.

Грешный человек, я подумал, как сравнительно благополучно судьба моей дочери: незаконно осужденной к ссылке, она все же не попала ни в тюрьму, ни в лагерь; оторванная от родителей, ребенка и братьев, она работает, хотя и не по специальности, но не по принуждению, а по найму, правда, не совсем вольному, а по указанию начальства. В Ленинград она приехать не может, но ни мне, ни ее матери не запрещено приезжать к ней.

Получив в нашем Проектном Бюро необходимую документацию, я вернулся на строительство и деятельно принялся за внедрение нового метода планирования.

В двадцатых числах сентября 1937 года я поехал в Москву в ГУЛАГ с планом IV квартала, тщательно составленным по новому методу. Хорошо зная консерватизм гулаговских плановиков, и в частности нашего куратора тов. Гаухмана, я заранее крепко подготовился к предстоящему бою. Но воевать не пришлось: Гаухман пришел от нашего плана в дикий восторг и стремительно побежал с ним к начальнику Планового отдела ГУЛАГа, фамилию которого я сейчас не помню, но хорошо помню, что это был очень спокойный, утомленный и равнодушный ко всему товарищ, по образованию инженер-строитель.

Наша работа ему очень понравилась, и он задал мне вопрос: «А сколько времени Вы над ним сидели?» Я сказал: «Ровно четыре дня.» - Ну, это сказки, тов. Айзенштадт…И пришлось мне ему рассказать всю историю этого плана: откуда он взялся, и как мы его составили путем привлечения к работе почти всех лагерных плановиков. Закончилась наша беседа тем, то он с этим планом отправился к начальнику ГУЛАГа тов. Плинеру.

Израиля Израилевича Плинера я знал поверхностно, но хорошо помню, что приходил он на работу после 12 часов дня и уходил ровно в 6 часов вечера; потом появлялся около 12 часов ночи и просиживал до 5 – 6 часов утра. Ночью он принимал и приезжающих, таких, как и я.

На этот раз я был вызван к нему днем вместе с начальником Планового отдела ГУЛАГа. Плинер учинил мне форменный допрос, несмотря на то, что все касавшееся меня он, как потом оказалось, отлично знал, и причем не только то, что он мог узнать из моей анкеты и автобиографии, а гораздо больше. Память у него была поразительная.
В этот раз я впервые увидел Раппопорта, бывшего начальника ББК, когда только организовался Сегежский лагерь. Он сидел в кабинете Плинера.

Плинер явно заинтересовался нашим планом и учинил мне форменный допрос: откуда он взялся, и каким образом я без санкции ГУЛАГа позволил себе такую вольность, как нарушение установленных ГУЛАГом форм планирования. Я ему рассказал, что половину своего двухмесячного отпуска я потратил на поездки в Краснокамск и строительство Марийкого комбината возле Казани с исключительной целью получения таких данных, которые могли бы пригодиться Сегежстрою.

- А почему вы в свое время упорно отказывались от работы в Проектном Бюро Сегежстроя.
- Потому, Израиль Израилевич, что я совершенно не знал строительного дела; по образованию я юрист, но так как много лет работал в бумажной промышленности, то неплохо знаю производство целлюлозы и бумаги. - А теперь Вы уже знаете строительное дело? - Пришлось познакомиться. - Это не ответ: знаете Вы или не знаете? Скажите прямо- да или нет? - На должность прораба я не гожусь, а с работою по планированию строительных работ я, как видите, справляюсь.

Вмешался в нашу беседу и Яков Давидович Раппопорт. По его мнению, система планирования, принятая на стройках ГУЛАГа, достаточна хороша, и незачем было выдумывать какие-то новые, да еще такие сложные формы.

Я возразил: «Когда речь идет о строительстве каналов и тому подобных сооружений, например, шоссейных и железнодорожных путей, система планирования, принятая ГУЛАГом, вполне достаточна. Но в Сегеже мы строим огромный и сложный целлюлозно-бумажный комбинат, первый и пока единственный в Советском Союзе. Это сооружение исключительно сложное. Ведь недаром мы в свое время к проектированию комбината привлекли целый ряд специализированных проектных организаций. Без их помощи мы бы и не составили проекта. В ближайшее время мы должны приступить к монтажу оборудования, завезенного из Финляндии. Монтаж будут проводить различные специальные организации, но планировать эту работу и координировать ее с ведущимися строительными работами будем мы, и планирование еще больше осложниться.»

Продержал меня Плинер несколько часов, выпотрошил всю мою душу на изнанку, утвердил план и отпустил меня со словами: «Действуйте, товарищ Айзенштадт, а если будут у Вас осложнения, обращайтесь ко мне без стеснения.»

Рассказав своим товарищам по работе об успехе нашего плана в ГУЛАГе и об обещании начальника ГУЛАГа тов. Плинера всяческой помощи, я, как и всегда, пригласил своих друзей к себе на ужин, но они отказались: в лагере установлен строгий режим, и ходить после окончания занятий куда бы то ни было им, заключенным, категорически запрещено…Впрочем, это запрещение относилось только к политзаключенным. Менделевича, как осужденного Судом за само премирование, это запрещение не коснулось, но один в поле не воин, и он из чувства солидарности, а может быть и по другим мотивам, тоже отказался от посещения моей квартиры.

Спасаясь от одиночества, я по вечерам ходил в гости к Пемову, которому только что построили прекрасный особняк, к Гольману, Мордухай – Болтавскому, Климину, к моему старому другу Данилову и другим вольнонаемным товарищам.

Как-то однажды начальник III части Климин спросил меня, пью ли я водку. Я ответил, что пью, но редко и мало, предпочитая виноградное вино, да и то в небольших дозах, а по-настоящему пью только хлебный квас – он и на вкус приятен и организму полезен.

- В таком случае, Моисей Самуилович, я вынужден Вас огорчить: «Установлено, что Ваша домработница почти ежедневно покупает для Вас в нашем магазине водку, причем не по одной, а по 2 – 3 бутылки в день. Мы ведь знаем, что Вы водки не пьете, но знаем также и другое: Ваша домработница продает водку заключенным, при том по повышенной цене – иначе говоря, торгует водкой. По-настоящему, ее бы следовало отдать под суд, но по-человечески говоря, не хочется ее губить, и мы с Перепелкиным решили забрать ее у Вас и перевести на общие работы в лагере: пусть отбывает там срок наравне с другими заключенными. Жаль старуху, но ничего другого сделать нельзя, так как эта история получила уже широкую огласку.»

Нашим строительством заинтересовался Анастас Иванович Микоян. Многослойные бумажные мешки, которые должен был выпускать будущий Сегежский комбинат, имени огромное народно – хозяйственное значение; не меньшее значение придавалось и предусмотренному нашим проектом экспорту товарной сульфатной целлюлозы, и в результате по инициативе тов. Микояна на нашу стройку были откомандированы в качестве пом. прорабов пять молодых военных инженеров, только что окончивших строительный факультет Московского Высшего Технического училища имени т. Баумана

Как раз в это время на строительстве социалистического города произошел интересный случай, очень характерный для строек, выполняемых уголовниками. Было уже возведено много двухэтажных четырехквартиных деревянных домов, с черепитчатыми крышами и начато строительство первого четырехэтажного кирпичного здания под гостиницу с рестораном в первом и втором этажах. По проекту Гипрогора в помещении этого двухэтажного ресторана несущими конструкциями являлись четырехугольные кирпичные колонны, которые должны были держать на себе потолок ресторана, который в тоже время являлся полом третьего этажа. Все было сделано, но, когда на эти колонны лег пол третьего этажа, две колонны выпучились – не выдержали нагрузки.

Старший прораб Гиль поднял тревогу, приостановил работы и потребовал немедленного создания комиссии для определения причин выпучивания колонн. Явились наши специалисты во главе с начальником строительных работ Мордухай – Болтовским, ..постучали по колоннам молотком и сразу раскрыли причину их выпучивания; колонны оказались пустыми: снаружи кирпич, а внутри деревянная стружка и всякое другое барахло: не доглядел прораб, а заключенные с умыслом или без умысла словчили: им до будущего ресторана нет никакого дела!

Конечно, вмешалась в это дело 3-я часть, и старший прораб тов. Гиль был арестован по обвинению во вредительстве. Нужно сказать, что к этому времени бывший начальник 3-ей части тов. Климин был уже переведен на должность начальника Отдела общего снабжения, и начальником 3-ей части был назначен некто Дыхович из товарищей, выслужившихся при Ежове и заинтересованных только в том, чтобы как можно больше ни в чем не повинных людей превратить в заключенных или просто уничтожить.

На этот раз наша 3-я часть оказалась изолированной; Гиль потребовал заключения экспертизы, и состоявшийся над ним публичный Суд вынес ему оправдательный приговор: выпучивание колонн он заметил первый и тут же поднял тревогу, тем самым предупредив возможность крупной катастрофы.

Строительные работы в Сегеже в основном уже приближались к концу: уже работала первая очередь нашей электростанции. Была уже выведена труба в 110 метров высотой. Были пущены холодные и горячие цеха огромных механических мастерских – вернее сказать – прекрасно оборудованного механического завода
***
...После утомительного обхода промплощадки мы с Самариным сидели вечером за чаем и беседовали уже не о работах, а о неприятностях, постигших Бутылкина, и о судьбе арестованных в Краснокамске Мельцера, Грингофа, Соколова и других товарищей так много и с таким успехом поработавших на пользу нашей бумажной промышленности. Все это было непонятно, дико…

Вскоре после Самарина приехал в Сегежу инженер из Энергомонтажа (фамилии не помню); он явился ко мне в Плановый отдел, познакомился по отчетам с ходом строительных работ и нашими наметками плана предстоящих монтажных работ,...
***
...он ответил: «Да, мы только – что закончили энергомонтаж Марийского комбината.» - В таком случае Вы имели возможность познакомиться с Главным инженером этого строительства, моим близким другом Борисом Владимировичем Лопатиным?

- тов. Айзенштадт, не рекомендую Вам считать Лопатина своим близким другом – он оказался не только вредителем, но и агентом четырех иностранных держав. Я так и не понял: верит ли мой собеседник в справедливость осуждения Лопатина, но он как-то замкнулся и явно поспешил перейти к беседе на тему о предстоящих его организации работах по энергомонтажу Сегежского комбината.

К великому моему сожалению, его рассказ о постигшей Лопатина печальной участи подтвердился. В один из своих приездов в Ленинград я встретил в Гипробуме жену Лопатина Лидию Васильевну Корнеичеву: она с дочерью переселилась в Ленинград к своим родителям и поступила на работу в Гипробум, и спустя только несколько месяцев получила письмо от Бориса Владимировича из Норильска, куда он попал в качестве заключенного.

Что за Норильск – ни я, ни она не знали. Ни в каких картах, ни в каких справочниках мы этого названия не нашли; а сам Лопатин ничего об этом не писал и только просил не беспокоиться, беречь себя и дочку.

Загадочным было и то, что ее, как жену «агента четырех держав» не только не репрессировали, но беспрепятственно прописали в Ленинграде и приняли на работу в Гипробум - на это обстоятельство я, как юрист, обратил внимание Лидии Васильевны и рекомендовал ей спокойствие и выдержку – как будто ничего не случилось.

Когда я в ноябре 1937 года приехал в ГУЛАГ с проектом плана строительно-монтажных работ на 1937 год и по обыкновению отправился вечером к своему старому другу Л. А. Бутылкину, уже отстраненному от работы, жена его Зинаида Георгиевна сообщила мне печальную новость: «Лука Андреевич по требованию Пермской Прокуратуры арестован в Москве и отправлен в Пермь.»

Стало ясно, что и Бутылкин, который в дни моего недолгого пребывания в Краснокамске летом 1937 года искренно поверил сказкам о якобы вредительской деятельности Лобова, Кабакова и даже Горячева, теперь и сам попал в число «вредителей» - тот самый Бутылкин, с именем которого неразрывно связана вся история возрождения и развития Советской бумажной промышленности после разрухи, вызванной первой мировой войной и последовавшими за ней событиями.

Как раз в это время в одной из Ленинградских газет (не помню, какой именно) появилась отвратительно – клеветническая глупейшая статья инженера Лосева, назначенного директором Кондопожского комбината после ареста Арвимяки. В своей статье недвусмысленно обвинил во вредительстве работников Гипробума и в частности и даже в особенности Главного инженера Гипробума Г. М. Орлова.

Состав работников Гипробума был достаточно разношерстен. Наряду с такими выдающимися специалистами целлюлозно-бумажного производства, в Гипробуме, как и всюду, работало много середняков и немалое количество молодых инженеров и техников, не имевших ни достаточного опыта, ни необходимых знаний, но весьма чутких к такого рода «сигналам», какие содержались в статье Лосева.

Flat | Top-Level Comments Only

From:

lj-frank-bot.livejournal.com

ÐÐ´ÑÐ°Ð²ÑÑÐ²ÑÐ¹ÑÐµ!
Ð¡Ð¸ÑÑÐµÐ¼Ð° ÐºÐ°ÑÐµÐ³Ð¾ÑÐ¸Ð·Ð°ÑÐ¸Ð¸ ÐÐ¸Ð²Ð¾Ð³Ð¾ ÐÑÑÐ½Ð°Ð»Ð° Ð¿Ð¾ÑÑÐ¸ÑÐ°Ð»Ð°, ÑÑÐ¾ Ð²Ð°ÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ Ð¾ÑÐ½ÐµÑÑÐ¸ Ðº ÐºÐ°ÑÐµÐ³Ð¾ÑÐ¸ÑÐ¼: ÐÑÑÐ¾ÑÐ¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), ÐÑÑÐ´ÑÐ±Ñ (https://www.livejournal.com/category/lytdybr/?utm_source=frank_comment), ÐÐ±ÑÐµÑÑÐ²Ð¾ (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment), ÐÑÐ¾Ð¸Ð·Ð²Ð¾Ð´ÑÑÐ²Ð¾ (https://www.livejournal.com/category/proizvodstvo/?utm_source=frank_comment), Ð¡Ð¡Ð¡Ð (https://www.livejournal.com/category/sssr/?utm_source=frank_comment).
ÐÑÐ»Ð¸ Ð²Ñ ÑÑÐ¸ÑÐ°ÐµÑÐµ, ÑÑÐ¾ ÑÐ¸ÑÑÐµÐ¼Ð° Ð¾ÑÐ¸Ð±Ð»Ð°ÑÑ â Ð½Ð°Ð¿Ð¸ÑÐ¸ÑÐµ Ð¾Ð± ÑÑÐ¾Ð¼ Ð² Ð¾ÑÐ²ÐµÑÐµ Ð½Ð° ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑÐ°ÑÐ¸Ð¹. ÐÐ°ÑÐ° Ð¾Ð±ÑÐ°ÑÐ½Ð°Ñ ÑÐ²ÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑÐ´ÐµÐ»Ð°ÑÑ ÑÐ¸ÑÑÐµÐ¼Ñ ÑÐ¾ÑÐ½ÐµÐµ.
Ð¤ÑÑÐ½Ðº,
ÐºÐ¾Ð¼Ð°Ð½Ð´Ð° ÐÐ.