jlm_taurus | Как ни крутился Колобок-Айзенштадт, но откомандировали на стройку ГУЛАГа

"...составлением планов и отчетов работа Планового отдела отнюдь не исчерпывалась. С одной стороны, их нужно было доводить до отраслевых отделов Гипробума: отдела изысканий, технологического, строительного, теплоэнергетического, сантехнического и других вплоть до отдела оформления, а с другой стороны – наши планы и отчеты необходимо было своевременно представлять сектору капитального строительства Главбумпрома, заключение которого требовалось для утверждения их начальником Главбумпрома, а фактически – его заместителем Лукой Андреевичем Бутылкиным.

Начальником сектора капитального строительства был в то время Борис Степанович Стоянов, болгарин по происхождению, очень знающий свое дело крупный инженер, прямой и резкий, весьма критически относившийся к Гипробуму вообще, а к Зарину и Орлову в частности. У меня же лично со Стояновым сохранились хорошие товарищеские отношения еще со времен Всебумпрома, когда при чистке аппарата мы с ним вдвоем, не сговариваясь выступили в защиту Степана Ивановича Зверева, против которого были кем-то явно настроены члены комиссии по чистке, в том числе и председатель комиссии товарищ Балтушкин.

Немало труда пришлось мне затратить, чтобы добиться от Стоянова более объективного и доброжелательного отношения к Гипробуму и в частности к Георгию Михайловичу Орлову, склонному к оригинальным, подчас рискованным решениям, приводившим в трепет старых инженеров, привыкших к узаконенному трафарету.

В интересах объективности должен признать, что мне не удалось бы переключить Стоянова на более объективное отношение к Орлову, если бы Лука Андреевич Бутылкин не поддержал меня в этом деле. Бутылкин со свойственной ему исключительной чуткостью и знанием людей разгадал всю незаурядность Орлова, его исключительные способности, энергию и настойчивость.

Чтобы не быть голословным, приведу конкретный пример проектирования и строительства первого в СССР крупного сульфат–целлюлозного завода в Соломбале на левом берегу Северной Двины против города Архангельска.

Основным сырьем для производства целлюлозы являлось огромное количество отходов лесопиления знаменитых в то время молотовских лесопильных заводов, построенных незадолго до того знаменитым строителем Фаддеем Генриховичем Грингофом и его близким другом А. И. Спицким.

По тщательным подсчетам специалистов огромная масса отходов лесопиления обеспечивала на многие годы потребность будущего целлюлозного завода не только в сырье, но и в топливе.

Начальником Соломбальского строительства был назначен инженер Маршак, очень энергичный и самоуверенный товарищ, очень близкий к председателю Совнаркома А. И. Рыкову, на сестре которого он был женат. Неизвестно, как умный и высоко-порядочный А. И. Рыков относился к Маршаку, но последний не упускал случая похвастаться своим близким родством с председателем Совнаркома и при каждом удобном и неудобном случае ссылался на свою близость к главе Правительства, что в какой-то степени облегчало и ход самого строительства. Не помню фамилии заместителя Маршака, но помню хорошо, что в своей беззастенчивости этот заместитель не уступал своему начальнику. Так, например, на Архангельском рейде долгие годы стоял вышедший из строя еще во время первой мировой войны броненосец. Каким-то образом заместитель Маршака договорился с начальником порта и купил этот бывший броненосец, с которого и собрали весь металл, использовав его на нужды строительства.

Маршак лично съездил в Финляндию и там заказал все оборудование для будущего комбината, но при этом упустил из виду предварительное получение их чертежей, необходимых Гипробуму для проектирования фундаментов под это оборудование; эта забывчивость, вернее невежество, инженера Маршака грозило Гипробуму срывом проектирования строительных работ, в частности, проектирования фундаментов под оборудование. В Гипробуме растерялись все, кроме Г. М. Орлова. Обратившись куда следует, Орлов узнал, что нашим торгпредом в Финляндии является его однофамилец и тоже инженер Орлов, ему абсолютно незнакомый. Недолго думая, Георгий Михайлович связался со своим однофамильцем по международному телефону и в течение сравнительно короткого времени получил по телефону же все данные необходимые для проектирования фундаментов под будущее оборудование.

Проект и строительство Соломбальского завода были спасены благодаря находчивости и энергии Г. М. Орлова, и когда в 1935 году Соломбальский целлюлозный завод, оборудованный первыми в СССР мощными содорегенерационными установками с печами Вагнера и шестью целлюлозно-варочными котлами емкостью по 125 кубометров каждый, и предназначенный для выпуска высококачественной экспортной сульфатной целлюлозы из остатков лесопиления, был сдан в эксплуатацию, то на состоявшемся по этому поводу торжестве Лука Андреевич Бутылкин громогласно заявил, что истинным строителем Соломбальского завода является не Маршак, а Главный инженер Гипробума Георгий Михайлович Орлов.

Успешное без задержек сооружение Соломбальского завода имело огромное значение для дальнейшего развития целлюлозно-бумажной промышленности СССР. Впервые в Советском Союзе было построено крупное предприятие по выработке сульфатной целлюлозы, оснащенное передовой техникой. Ввод в эксплуатацию Соломбальского завода имел такое же значение для различных отраслей народного хозяйства СССР, какое в свое время имело успешное строительство Сясьского целлюлозного завода и Балахнинского комбината для избавления нашей страны от иностранной зависимости в сульфатной и газетной бумаге.

Нужно отдать справедливость Орлову: одержанная им по строительству Соломбальского завода небывалая победа не вскружила ему голову. Он по-прежнему много работал, добиваясь правильных проектных решений по многочисленным объектам, над которыми работал Гипробум, и оказывал неоценимую помощь заказчикам в осуществлении запроектированных работ. Само собою разумеется, что фактический руководитель нашей целлюлозно-бумажной промышленности Л. А. Бутылкин не мог не оценить заслуг Орлова, и вскоре между ними установились самые дружеские отношения. Не устоял против Орлова и бывший его противник Б. С. Стоянов, и мне уже не приходилось больше налаживать их взаимоотношения. Да что Стоянов? Бутылкин познакомил Орлова с Народным Комиссаром Лесной и Бумажной промышленности С. С. Лобовым, и со слов Бутылкина я знал, что Лобов высоко оценил достижения Орлова в области капитального строительства.

Лично я по-прежнему работал в Гипробуме начальником Планового отдела и по совместительству – юрисконсультом Кондопожского комбината, на котором по существу мне и делать было нечего. Неоднократно я обращал внимание Ярвимяки на свое безделье, но он и слушать не хотел о моем уходе. Сам он увлекся организацией быта рабочих и служащих, разводил финскую породу безрогих коров, а также гусей и уток, по-прежнему аккуратно выплачивал мне зарплату и занимал меня интересными воспоминаниями. Его бывший Главный инженер Виктор Абрамович перешел в Гипробум на должность Главного инженера проекта, но в этой должности проработал всего один квартал, так как вскоре он был назначен Главным инженером Гипрогидролиза. Вместо него Главным инженером комбината был назначен его бывший заместитель Бетхер, которому я помог получить авторское свидетельство на без-целлюлозную газетную бумагу.

Так как всю работу по планированию проектных работ с успехом выполнял мой помощник Б. М. Райцин, сам я занялся изучением экономической части наших проектов и вскоре, благодаря своему солидному опыту по планированию целлюлозно-бумажного производства, постиг всю нехитрую механику составления экономической части проектов строительства и реконструкции предприятий целлюлозно-бумажной промышленности.

По-прежнему приходилось мне часто выезжать в Москву по делам Гипробума-либо по планам проектных работ, либо по конфликтам, то и дело возникавшим между Гипробумом и его заказчиками и, разрешавшимися Бутылкиным толково и объективно, несмотря на его глубокие симпатии к Зарину, Орлову и ко мне лично.

Чаще всего возникали у нас конфликты со строительством Марийского целлюлозно-бумажного комбината, Главным инженером которого был близкий друг Орлова и бывший работник Гипробума Борис Владимирович Лопатин, что был в 1931 году Главным инженером Сясьского целлюлозного завода тогда, когда я в течение четырех месяцев заменял болевшего туберкулезом Вадима Татаринова.

Поскольку поездка из Ленинграда в Волжск или из Волжска в Ленинград отнимала около двух суток, стороны договорились встречаться в Москве в Главбумпроме, где все спорные вопросы ими согласовывались или разрешались Л. А. Бутылкиным.

Одна из таких поездок примерно в мае 1935 года оказалась роковой, на долгие годы определившей мой путь. Только я поднялся на третий этаж дома, в котором размещался Главбумпром, как меня встретил незнакомец, назвавшийся Семеном Марковичем Вишневским. Он заявил мне, что вот уже третий день он приходит в Главбумпром, чтобы встретиться со мною по исключительно важному делу, и что он очень рад моему приезду.

- В чем дело?
- Тов. Айзенштадт, мне известно, что по заданию Главбумпрома Вы успешно провели дело по аннулированию американского патента на многослойные бумажные мешки. Меня интересуют некоторые детали этого дела, и в частности, не может ли быть обжаловано решение об аннулировании патента.
- Тов. Вишневский, дело проведено по всем правилам международного гражданского права, и никакие жалобы американской фирмы ей уже не помогут. За это я ручаюсь головой.
- Но мне хотелось бы узнать некоторые детали этого дела.
- Тов. Вишневский, больше сказать Вам я ничего не могу, да и не имею права говорить, поскольку, это дело секретное и велось оно мною по спец-линии.
- Неужели это дело такое секретное?
- Да.
- А вот читайте! И он тут же протянул мне копию моей жалобы по делу о мешках и копию постановления Совета жалоб об аннулировании патента, со словами: «Как видите, для нас это дело совсем не секретное.»

Мне осталось только пожать плечами, но Вишневский не смущаясь, сунул обе копии в свой портфель, и рассказал, что он, старый бумажник, сульфатчик по специальности, работает в Особом Бюро при ГУЛАГе НКВД и занимается разработкой проекта строительства при ст. Сегежа Мурманской ж.-д. крупного целлюлозно-бумажного комбината, рассчитанного на выпуск 100 миллионов бумажных мешков, на базе крупнейших хвойных лесных массивов Медвежьегорского Беломорско-Балтийского Канала (ББК). Одновременно с заводом будет построен образцовый социалистический город Сегеж.

Само собою разумеется, что я, как старый работник бумажной промышленности, не мог остаться равнодушным к сообщению Вишневского, расспросил его о деталях будущего строительства и высказал предположение, что проектирование этого комбината будет, конечно, поручено Гипробуму, но Вишневский разочаровал меня: проектировать и строить комбинат будет специальная организация, создаваемая НКВНуделом.

Я поблагодарил Вишневского за интересную информацию, и на этом мы разошлись. Мне и в голову не приходила мысль о том, что эта моя встреча с Вишневским может в какой-то степени повлиять на мой жизненный путь. Оказалось, однако, что, «ходит пташка весело по тропинке бедствий, не предвидя от того последствий…», и этой «пташкой» оказался я.

Через некоторое время при очередном приезде в Главбумпром мне пришлось вновь встретиться с ожидавшим моего приезда С. М. Вишневским, и он сделал мне предложение: перейти на работу в возглавляемое им проектное бюро при НКВД. Я категорически отказался и объяснил, что работаю не только в Гипробуме, но и на Кондопожском комбинате по совместительству; это устраивает меня во всех отношениях и материально и морально, и что ни при каких условиях я не сменю свою нынешнюю работу на что-либо другое. Экономистов бумажников много, и Вы их сами знаете; немало среди них специалистов по капитальному строительству, и полагаю, что среди них найдутся и охотники поработать в Вашем бюро; со мною же у Вас дело не выйдет ни при каких условиях, и Вы зря теряете время.

Пришлось мне через некоторое время встретиться с Вишневским в третий раз, и опять в Главбумпроме. На этот раз я переменил тактику и в ответ на предложение Вишневского перейти к ним на работу я заявил ему самым резким образом и в достаточно грубой форме, что считаю инцидент исчерпанным, разговаривать с ним не желаю, а сам повернулся к нему спиной и направился по своим делам.

Самая мысль о сотрудничестве в том или ином виде с органами НКВД была для меня абсолютно неприемлема. Для меня НКВД того времени был символом произвола и беззакония. Еще не забыли в Ленинграде убийства незабвенного Сергея Мироновича Кирова 1.XII.1934 года, бесконечного числа связанных с этим возмутительным убийством арестов ни в чем неповинных людей и смутных, но достаточно определенных слухов о прикосновенности к этому убийству работников Ленинградского НКВД.

Не забыл я и того, как в эпоху искания золота меня арестовали, как зубного врача и продержав несколько суток в нечеловеческих условиях, выпустили как арестованного по недоразумению. Не мог я ни забыть, ни простить работникам НКВД своего дифтерита, от которого я спасся только чудом.

Не мог я также ни забыть, ни простить той неряшливости ответственных работников НКВД, жертвою которой едва не сделался мой младший сын Борис, кончивший весною 1935 года Ленинградский Строительный институт. Готовясь к последним государственным экзаменам и к защите дипломного проекта, Борис ежедневно работал до двух – трех часов ночи. Я также поздно ложился, но спал, как всегда, очень чутко. Внезапно раздался звонок, я открыл дверь незваным гостям – двум работникам НКВД, а за ними стоял управдом.

- Это квартира Бориса Айзенштадта?
- Да, я его отец. В чем дело?
- Мы вынуждены арестовать Вашего сына. Вот и ордер.
- Но сын мой студент, занимается только учебой и готовится к выпускным экзаменам.
- Для нас это не имеет значения, разбудите его – он поедет с нами.

Пришлось мне разбудить только, что уснувшего Бориса, сообщить ему «приятную» новость. Архангелы не отходили от нас ни на шаг, видимо опасаясь исчезновения «опасного» преступника, одевавшегося без особой торопливости. Ни одной минуты я не сомневался в том, что Борис арестован по недоразумению и то же внушил и ему.

И действительно, на третий или четвертый день Борис явился домой и рассказал происшедшую с ним историю. Попал он в руки следователя Штукатурова, со всей решительностью потребовавшего, чтобы Борис признал свою принадлежность к тайному контрреволюционному кружку молодых людей, задумавшему ниспровержение Советской власти не более и не менее. О существовании такого общества Борис не подозревал, но его заявление об этом вызвало страшное возмущение следователя Штукатурова, и он отправил Бориса в камеру. В этой камере Борис встретился со студентом Римским – Корсаковым, который действительно оказался членом этого мальчишеского общества и назвал в числе соучастников несколько юношей, в том числе и некоего Бориса Айзенштадта. В этот же день следователь Штукатуров перевел моего Бориса в другую камеру, в которой содержался студент, тоже назвавший в числе соучастников общества студента Бориса Айзенштадта.

Следователь вторично вызвал моего Бориса, настойчиво требуя от него признания в принадлежности к преступному сообществу, но Борис уже понял, что речь идет о каком-то другом Борисе Айзенштадте, так как первые два студента, называя Бориса Айзенштадта, имели в виду не моего Бориса, а какого-то другого: Айзенштадтов в Ленинграде, судя по телефонной книжке, было великое множество; даже в школе, которой в свое время учился какой-то Борис Айзенштадт, о котором директор школы Николай Карлович Эрдель отзывался, как о мальчике, который по своим шалостям и хулиганским поступкам затмил моего не очень дисциплинированного Бориса.

На следующем допросе следователь Штукатуров, добиваясь всяческими средствами признания ни в чем неповинного Бориса, в конце концов вызвал Римского – Корсакова и второго студента на очную ставку с моим Борисом, и оба они заявили, что это не тот Борис и тут же сообщили следователю адрес того Бориса Айзенштадта, который действительно являлся членом их сообщества. Тот был немедленно арестован и доставлен в тюрьму, а моего Бориса освободили, причем следователь Штукатуров выдал ему для предоставления в институт справку о том, что такого-то числа он был арестован по подозрению в принадлежности к преступному сообществу студентов, но как выяснило проведенное следствие; студент Борис Моисеевич Айзенштадт был арестован по недоразумению и на третий день после ареста был освобожден без предъявления ему какого-либо обвинения.

Кроме тех фактов, о которых я упомянул, широкой и достаточно печальной известностью пользовались и методы укомплектования ведущего технического персонала строительства Беломорско-Балтийского Канала. Подавляющее большинство этого персонала было укомплектовано при помощи создания дутых дел по обвинению ни в чем не повинных людей в контрреволюционных преступлениях. Профессора Вержбицкий и Журин и такие крупные инженеры, как Анантев, Вяземский и другие руководители строительства ББК, были направлены в Медвежьегорск после осуждения их так называемым Особым Совещанием при НКВД без вызова и допроса их.

В таком же порядке на строительство канала были направлены и сотни других административно-технических работников, из которых я лично знал двоих: Мирона Осиповича Данилова, бывшего коммерческого директора Полесского Бумтреста и крупного экономиста Главхимпрома Рагинского.

Предо мною естественно встал вопрос: не грозит ли и мне такая же печальная участь? Поразмыслив и учтя, что: 1) для Особого Совещания при НКВД я слишком мелкая фигура; 2) переговоры со мной ведет рядовой инженер Вишневский – такая же мелкая фигура, как и я сам; 3) поводом для приглашения меня в проектное бюро НКВД явилась моя широко известная работа по аннулированию американского патента на мешки из крафт-бумаги; 4) эта работа известна и народному Комиссару Литвинову, так как Комитет по изобретательству послал ему копию решения Совета жалоб; 5) при таких условиях аппарат НКВД не решится на репрессию против меня. Я решил не сдаваться.

В этом моем решении меня поддержали Зарин и Ярвимяки. С Орловым по этому поводу мне как-то не пришлось говорить, но я не сомневался в том, что Зарин ему все рассказал.

Через некоторое время, я приехал в Москву, где меня ждал начальник Планового отдела строительства Марийского комбината. В самый разгар нашей с ним беседы в нашу комнату ввалились Вишневский и с ним какой-то товарищ в форме НКВД с револьвером на боку. Вишневский поздоровался со мною и сказал своему коллеге: «Вот и товарищ Айзенштадт!» Этот «коллега», подойдя плотно ко мне и держа руку на кобуре своего револьвера нахально спросил: «Товарищ Айзенштадт, почему Вы не хотите с нами работать?» - С кем это, с вами? Я Вас не знаю. - Нет, Вы отлично знаете, и я прошу Вас без дураков! - Будет без дураков, если Вы уйдете, и это я предлагаю Вам сделать как можно скорее! Парень растерялся, Вишневский засмеялся, и оба они ушли.

Товарищ из Марийского комбината испугался, схватил меня за руку и воскликнул: «Что Вы наделали Моисей Самуилович?!» Я рассказал ему вкратце о своей злочастной истории с патентом на американские мешки и о последовавших за этим событиях. - Что же Вы думаете делать? - Буду всеми силами бороться, но откровенно говоря, не знаю, чем закончится вся эта история.

На второй день я случайно встретился с Вишневским где-то на Неглинной, остановился с ним и как следует, ругнул его, но он меня заверил, что больше ко мне он приставать не будет, что вопрос исчерпан и я могу успокоиться. Слово свое он сдержал, меня ни разу не побеспокоил, но взялся за дело с другой конца.

По возвращении из Москвы я поехал в Кондопогу. Оказалось, что Ярвимяки уже знал о том, что меня тянут в проектное бюро Сегежстроя и советовал мне не сдаваться: «Работники НКВД привыкли запугивать, но ничего они Вам не сделают.»

Когда я вернулся из Кондопоги в Ленинград, мой помощник по Плановому отделу Гипробума Б. М. Райцин рассказал мне, что Вишневский был у Зарина, говорил с ним об откомандировании меня в проектное бюро Сегежстроя, но Зарин не только наотрез отказался, но потребовал от Вишневского прекращения своих домогательств и даже запретил ему являться в Гипробум. Это сообщение меня подбодрило, я крепко поблагодарил Зарина и с удовольствием взялся на свою работу в Гипробуме, но, когда я в тот же день вечером вернулся домой, жена передала мне, что днем звонил Иван Михайлович Колотилов, сообщил ей номер своего Ленинградского телефона и просил меня немедленно ему позвонить.

На долю Ивана Михайловича Колотилова, знаменитого строителя не менее знаменитого Балахнинского комбината выпало в жизни много горечи, много несчастий и личных, и служебных; побывал он и в тюрьмах, и в лагерях НКВД, но неизменно оставался тем же мужественным, высоко одаренным работником и руководителем, а самое главное – человеком и рыцарем без страха и упрека.

Я чистосердечно рассказал Колотилову, что такие предложения мне уже сделал Семен Маркович Вишневский, но я категорически отказался, так как по семейным обстоятельствам не могу уехать из Ленинграда и кроме того, я работаю по совместительству и на Кондопожском комбинате, что меня вполне удовлетворяет и в материальном отношении и морально. Кроме того, прошу учесть, строительного дела я совершенно не знаю.

Колотилов ответил, что сейчас идет речь только о проекте, что обо мне уже знает и начальник ГУЛАГа, знаменитый Берман, конфликтовать с которым не рекомендуется.

Я все же отказался и на второй день доложил Зарину о своей беседе с Колотиловым. Людвиг Павлович был хитер и находчив; Гипробуму, сказал он, предложено Главбумпромом немедленно отобрать на Украине десять площадок для строительства десяти небольших заводов по выработке целлюлозы из соломы. Я уже заготовил Вам пять дней назад командировочное удостоверение В Киев для организации отбора этих площадок, поезжайте в Киев и немедленно займитесь этим делом. Если Вас будут спрашивать, мы скажем, что Вы уже пять дней назад уехали в Киев для такой-то работы, и что адреса Вашего мы не знаем.

Умудренный житейским опытом муж моей киевской сестры заявил прямо и недвусмысленно, что затеянное Зариным откомандирование меня задним числом в Киев вызывает у него сильную тревогу, а я еще по пути в Киев сам усомнился в безопасности этого трюка: в Гипробуме я был достаточно заметной фигурой, и кто знает, сколько осведомителей, штатных и нештатных, так или иначе завербованных органами вездесущего НКВД, имеется среди сотрудников Гипробума?! Не поздоровится ни Зарину, ни мне.

...дней через пять я уже отправился в обратный рейс в Ленинград, все еще рассчитывая на милость судьбы и на добрые отношения с Колотиловым: может быть и удастся выпутаться.

Нет, не удалось! Вскоре после моего возвращения из Киева Гипробум получил по спецлинии приказ Главбумпрома от 26.X.1935года за № 354 об откомандировании 10 работников целлюлозно-бумажной промышленности в распоряжение ГУЛАГа НКВД для работы по проектированию и строительству Сегежского целлюлозно-бумажного комбината. Все откомандированные работники были названы в приказе по имени, отчеству и фамилии с указанием места прежней работы в бумажной промышленности. В числе этих 10 значился и я. Этот приказ был мне предъявлен начальником Спецотдела Гипробума инженером Тюрниным и мне пришлось расписаться на нем же в доказательство того, что я был осведомлен о предстоящем мне переходе на работу в Проектное Бюро Сегежстроя.

Когда мои домашние узнали, что вся моя борьба с Проектным Бюро Сегежстроя закончилась неудачей, и что мне вдобавок предстоит переход на самое строительство, они пришли в ужас, да и сам я был подавлен своей неудачей, не зная, что и предпринять. Впоследствии я наткнулся на документ, полностью раскрывший причину издания этого приказа Бутылкиным. Делать было нечего, и я начал усиленно готовиться к предстоящей мне нелегкой работе. Начал я с поездки на Кондопогу. Ярвимяки был в курсе выпавшей на мою долю тяжбы с Проектным Бюро Сегежстроя и все подбадривал меня. Когда же в этот раз я приехал и рассказал о приказе Бутылкина, он закачал головой и сказал: «Попомните мои слова: такой приказ он издал по принуждению; это все штучки Ягоды.» Обошли мы с ним в последний раз комбинат, немножко выпили, настроение было тяжелое, но он все же затащил меня в контору, взял из кассы 1 000 рублей и сунул их мне, взяв с меня слово, что я по возможности, хотя бы проездом, буду его навещать.

...работы над техническим проектом крупнейшего по тому времени и очень сложного предприятия было так много, что уложиться в предоставленный нам четырехмесячный срок было физически невозможно, тем более, что в этот же срок нужно было втиснуть предшествующую техническому проекту стадию – так называемого «проектного задания», при отсутствии которого составить технический проект просто невозможно, да это противоречило бы существующему закону. Об этом я немедленно поставил в известность и Колотилова, и Малютина. Оба они серьезно отнеслись к моему заявлению, и Малютин спросил меня: «Что же Вы предлагаете?» Я предложил составить суррогат проектного задания: «потребовать от всех руководителей отдельных частей проекта их предложений и решений в письменном виде по основным моментам проекта, обсудить эти соображения и принять по ним те или иные решения; затратим мы на это дело 5 – 6 дней, запротоколируем принятые решения, и у нас получится то, что мы называем проектным заданием. В случае надобности добьемся и его утверждения.»

Мое предложение было принято, все руководители отдельных частей проекта представили свои соображения, и под председательством Колотилова начались совещания с участием в качестве консультантов Главного инженера Гипробума Г. М. Орлова и зам. начальника Главбумпрома Л. А. Бутылкина, как председателя экспертного Совета Наркомбумпрома. Все принятые решения были запротоколированы, подписаны Бутылкиным, Орловым и Малютиным. И перед нами открылась возможность начать работу по составлению технического проекта на базе принятых Совещанием основных принципиальных проектных решений.

Аппетит приходит во время еды, и при поддержке Г. М. Орлова я внес еще одно предложение, обеспечивающее составление технического проекта к установленного Ягодой сроку – 1 апреля 1936 года: «привлечь к составлению отдельных частей технического проекта ряд специализированных проектных организаций, как «Промстройпроект» для проектирования по нашим заданиям промышленных зданий и сооружений, «Гипрогор» для проектирования образцового социалистического города Сегеж, «Энергопромпроект» для проектирования ТЭЦ и энергетической сети и ряда других организаций, наименований которых я уже не помню.» Наша внутренняя марка «Проектное Бюро НКВД» в значительной степени способствовала тому, что эти и другие Ленинградские проектные организации шли навстречу нашим требованиям и охотно или без всякой охоты подписывали с нами договоры и выполняли их в обусловленные сроки и вполне доброкачественно.

Начальником огромного Беломорско-Балтийского Канала, в ведении которого находилось строительство Сегежского целлюлозно-бумажного комбината, был в то время зам. начальника ГУЛАГа НКВД СССР товарищ Алмазов Завен Арминакович. Он нередко посещал наше проектное бюро, но ни разу не удостоил меня своим вниманием. Я знал о нем только то, что в свое время он был заместителем знаменитого Берзина, известного строителя Вишерского целлюлозно-бумажного комбината. Слава об Алмазове была такая: «человек умный, но жестокий».

Оставляя в стороне ряд деталей и в частности то обстоятельство, что мне с А. А. Кушевым пришлось провести много ночей в проектном бюро без сна могу сказать, что за два – три дня до установленного Ягодою срока представления проекта, экономическая часть была не только составлена, но и напечатана на машинке в 4х экземплярах, подписана и переплетена. Получилась наша экономическая часть в трех достаточно увесистых томах, подписанных Колотиловым, Малютиным и мною. Проект в целом составлял, если память мне не изменяет, из 15 или 16 столь же увесистых томов.

Иван Михайлович Колотилов каким-то образом достал отдельный мягкий вагон, и наше проектное Бюро в составе Колотилова, Малютина и всех без исключения руководителей отдельных частей проекта, в том числе и меня, и товарища Досталя из ББК, выехали вечером 30 марта из Ленинграда, а 31 марта мы с тремя экземплярами нашего многотомного проекта часам к 11 – 12 дня были уже в ГУЛАГе НКВД, где к моему великому изумлению нас уже дожидался начальник ББК товарищ Алмазов.

Зарегистрировав в ГУЛАГе сдачу проекта датой «31.III.36г.» И. М. Колотилов связался по телефону с Л. А. Бутылкиным, а потом объявил всем нам, что завтра 1 апреля начнется рассмотрение нашего проекта Научно-техническим Советом целлюлозно-бумажной промышленности. Порекомендовав товарищам устроится по квартирам, Иван Михайлович предложил мне подняться к Алмазову, который ждал меня в кабинете Бермана.

Алмазов принял меня самым дружеским образом; он успел уже перелистать экономическую часть проекта и ознакомиться с ее заключительной главой, которая, по его словам, произвела на него потрясающее впечатление. - Уверены ли Вы в своих выводах? - спросил Алмазов,
- Я-то уверен и надеюсь, что и экспертиза согласится со мною: но мы последние дни работали с таким напряжением, что допускаю полную возможность незамеченных мною отдельных мелких ошибок; это не беда: надо же дать и экспертам возможность кое – что отметить…
- О, да Вы еще и дипломат, товарищ Айзенштадт!

- Нет, Завен Арминакович, я не дипломат, а старый юрист, и знаю, что «цыпленки тоже хочут жить» - этому научили меня старые адвокаты, когда я был еще молодым начинающим защитником по уголовным делам.

...начались заседания экспертной Комиссии. Председательствовал Л. А. Бутылкин, а членами экспертной Комиссии оказались наиболее авторитетные в бумажной промышленности крупнейшие специалисты
***
...Я обратился к Гаухману с просьбой достать эти документы, хранившиеся в сейфе, но он передал мне ключи от сейфа, и я быстро нашел требуемый мне документ, но при этом неожиданно наткнулся на интересное письмо Ягоды, адресованное в ЦК ВКП(б) товарищу Сталину. В этом письме Ягода жаловался на то, что бумажная промышленность саботирует постановление Правительства о проектировании Сегежского целлюлозно-бумажного комбината и отказывается откомандировывать в распоряжение НКВД нужных последнему 10 руководящих работников для проектирования и строительства комбината. В числе этих 10 человек значилась и моя фамилия.

На этом письме Ягоды чьей-то рукою красным карандашом написана резолюция: «Ягоде и Лобову договориться непосредственно.»

Ясно, что Семен Семенович Лобов не устоял против всевластного Ягоды и последний легко добился откомандирования в НКВД нужных последнему 10 человек, в том числе и меня. Само собою разумеется, что если бы я вовремя не сдался добровольно, то был бы взят на эту же работу обычным для НКВД способом.

Моя работа с Бутылкиным была закончена, наш проект и акт экспертизы были представлены через Алмазова Ягоде, и в моем трудовом списке появилась под номером 34 новая запись: «За представление в срок проекта Наркомом Внутренних Дел – Генеральным комиссаром Госбезопасности т. Ягода объявлена благодарность 15.IV.1936г.»

Но этого оказалось мало: под следующим № 35 в моем трудовом списке появилась через 10 дней еще одна запись от 25.IV.1936г.: «За умелое руководство обеспечившее выполнение проекта, премирован 2000р приказом по ДДК за № 00149 1936 г.», а дальше к великому сожалению, под следующим № 36 значится: «25.V.1936г. назначен начальником Планового отдела Сегежстроя со ссылкой на приказ по управлению Сегежстроя № 120.»

Таким образом, Алмазов в отношении меня оказался джентльменом: и работу мою оценил, дал мне возможность отдохнуть целый месяц, так как в Проектном Бюро мне почти уже делать было нечего.

Перед отъездом в Сегежу я имел несколько бесед по личному вопросу с И. М. Колотиловым. Я все еще смутно надеялся на то, что мне удастся отделаться от строительства, но Иван Михайлович разбивал мои беспочвенные мечтания. Приехал как-то раз к нам в Проектное Бюро зам. начальника Сегежстроя товарищ Гольман Семен Осипович, умный и энергичный товарищ, человек лет 30, а может быть и моложе, познакомившись со мною, он сообщил, что на стройке меня ждут, и «чем скорее приедете, тем лучше будет и для стройки, и для Вас лично.» по-видимому, на эту тему Гольман имел беседу и с Колотиловым, так как Иван Михайлович, хотя и в мягкой форме, но достаточно настойчиво порекомендовал мне в свою очередь не откладывать свою поездку в Сегежу и отправиться туда если не сегодня, то завтра, пока «Вас не превратили в заключенного, а сделать это они могут в два счета.» - Хорошо, Иван Михайлович, завтра выезжаю.

- А теперь выслушайте мое напутствие: работать Вам придется с заключенными, с несчастными бесправными людьми. Если Вы к ним подойдете по-человечески, если будете о них заботиться, то они для Вас горы свернут. За свою работу заключенные никакой зарплаты не получают; их только кормят и кое – как одевают; раз в месяц им выдают так называемое «премвознаграждение» в сумме 5 – 6 рублей, что едва хватает на табак, а курят они, как правило, все. Сегежский лагерь организован в период окончания строительства ББК.

Основную массу заключенных составляют простые люди из крестьян и рабочих, но у Вас в Плановом отделе работать будут интеллигенты: инженеры, экономисты, бухгалтера и прочие. Их потребности, конечно, не исчерпываются кормежкой и ночлегом. Им нужна и духовная пища: и газета, и книга, а больше всего товарищеские, человеческие отношения, а кой – кому и юридическая помощь, как раз по Вашей специальности. Вы ведь знаете, что я и сам был в положении заключенного и немало горя перенес; все, что я Вам говорю, я знаю не с теории, а по личному печальному опыту.» Я был тронут благородством и напутствием Ивана Михайловича; мы обнялись и расцеловались. В этот же день я с небольшим чемоданом выехал в Сегежу.
***
Сегежа. Перепелкин оказался гостеприимным хозяином и остроумным собеседником, говорил он прекрасным народным языком, острым и выразительным. На Сегежском строительстве он работал с самого начала основания в Сегеже лагеря заключенных и рассказал мне интересный, почти анекдотический случай, относящийся к первым дням организации лагеря. «Первая партия заключенных пришла на Сегежу из Медвежьегорского лагеря, когда начальником ББК был знаменитый Яков Давидович Раппопорт. Конечно, сам он не занимался, да и не мог заниматься отбором заключенных для Сегежского лагеря, а поручил это дело своему аппарату. Как водится, среднее и низшее лагерное начальство, выделяя из состава своих заключенных отряды для вновь организуемого «чужого» лагеря, отнюдь не заинтересовано в том, чтобы отдать этому новому лагерю лучших работников, а – наоборот – пользуются таким случаем, чтобы избавиться от лодырей, отказчиков, неисправимых рецидивистов и тому подобных нежелательных элементов.

Так они и поступили и в отношении Сегежского лагеря, отправив нам безнадежных рецидивистов, отборных воров, отказчиков и неисправимых бездельников – так называемую отборную «шпану». Охранявшие заключенных бойцы (тоже из заключенных) и сами были не лучше своих подопечных. Принялись мы за строительство лагеря силами откомандированных к нам «орлов», но дело не ладилось: не хотят работать и не работают. Мало того посыпались к нам жалобы крестьян соседних деревень, русских и карельских: их обворовывают, откровенно грабят, насилуют их жен и дочерей. Что нам было делать? Доложили Раппопорту, и под вечер он приехал в Сегежу.

Flat | Top-Level Comments Only

From:

lj-frank-bot.livejournal.com

Hello!
LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: ÐÑÑÐ¾ÑÐ¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), ÐÑÐ¾Ð¸Ð·Ð²Ð¾Ð´ÑÑÐ²Ð¾ (https://www.livejournal.com/category/proizvodstvo/?utm_source=frank_comment), Ð¡Ð¡Ð¡Ð (https://www.livejournal.com/category/sssr/?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team