jlm_taurus | Айзенштадт Моисей Самуилович. Юрист. Плановик. 02

Нужно было предварительно разрешить следующие основные вопросы:
а) длительность рабочей недели на лесозаготовках;
б) способа доставки рабочих на место;
в) организации жилья и питания рабочих на лесозаготовках;
г) организации самой заготовки;
д) размер заработной платы рабочих.

Это была задача нелегкая, и по всем этим вопросам я консультировался и с Литынским, и с Григорьевым, и с моими товарищами по заводоуправлению.

https://zemelah.online/authors/moisey-aizenshtadt

Так или иначе, все эти вопросы были разрешены и одобрены заводоуправлением и рабочим комитетом, но, когда дело дошло до обсуждения намеченных мероприятий рабочими, получился немалый конфуз. Пошли почти ежедневные собрания, проходившие иной раз в очень острой обстановке с неизбежным поминанием родителей главным образом по материнской линии, но все же дело подвигалось вперед, так как в необходимости и неизбежности самозаготовок дров уже никто не сомневался.

Привожу на память основные согласованные с рабочими условия заготовки дров: Доставка рабочих на место заготовки производится заводоуправлением каждый понедельник утром на баржах, буксируемых катером; по субботам в 2 часа дня работа в лесу прерывается, и рабочие тем же путем и тем же способом доставляются к фабричной пристани; Время пребывания в пути оплачивается рабочим по их среднему заработку. В лесу должно быть организовано жилье для рабочих и бесплатное питание по рациону, установленному для солдат в старое время: полфунта мяса, столько же жиров, крупы, сахара, чая и т. п.

Оплата рабочих должна производиться по нормам, установленным Гублескомом за каждую заготовленную кубическую сажень, в том числе 4 фунта соли, столько-то мануфактуры и т. д.

Палатки для жилья рабочих и какое-то количество бараков мы легко заготовили на фабрике. В лес послали несколько десятков лошадей с конюхами, телегами и водовозками во главе с толковым и хозяйственным зав. Конным двором Феликсом Петровичем Панфиловичем, которому и поручена вся хозяйственная часть лесозаготовок.

На фабрике при выработке папиросной бумаги и курительной «верже» неизбежно получалось некоторое количество брака, который обратно поступал в ролл для размола на волокно. Посоветовавшись с нашим зав. производством, одновременно и председателем рабочего кооператива Яковом Дмитриевичем Григорьевым, мы решили часть этого брака нарезать в маленькие книжечки, (еще неизвестный тогда ширпотреб), и через наш кооператив обменять их на мясо, жиры, сахар, перец и прочие продукты питания для рабочих - заготовителей.

Сказано – сделано, и обслуживавший наш кооператив мелкий торговец Зелик Рискин взял на себя поставку ежедневно в лес свежего мяса, жиров, печеного хлеба, приправ и прочее. Перловой крупы и муки на нашей мельнице мы имели вдоволь, и таким образом вопрос добротного питания рабочих разрешался более чем удовлетворительно. Григорьев, кроме того, занялся изготовлением мыла для рабочих – лесорубов. Для контроля над расходованием в лесу продуктов и других ценностей я послал туда нашего агента, моего бывшего товарища еще по Реальному училищу Павла Петровича Горянина с наказом следить за тем, чтобы все отправляемые в лес продукты, мыло и прочее были использованы по прямому назначению. Горянин завел строгий учет прихода и расхода всех поставляемых ценностей.

Увлекшись организацией лесозаготовок, я упустил один чрезвычайно существенный момент: заводоуправление не имело права своей властью остановить фабрику: для этого требовалось разрешение Главбума. Я предложил Соколовскому съездить в Москву и оформить все это дело, но он категорически отказался и в свою очередь предложил поехать мне с тем, что он поедет в Купелы вместе с рабочими и пробудет там два – три дня до тех пор, пока заготовка дров пойдет полным ходом.

Я не был уверен в том, что Соколовский справится, но с другой стороны мне хотелось, чтобы он тоже побывал в лесу, пожил бы там несколько дней с рабочими и уладил бы на месте могущие возникнуть недоразумения, неизбежные в каждом новом деле в непривычных для людей условиях.

Ехал я в Москву с намерением побывать у Бутылкина и получить у него санкцию на останов фабрики и использование части рабочих на лесозаготовках. Ни одной минуты я не сомневался в том, что Бутылкин, бывший в курсе наших топливных затруднений, разрешит вопрос в положительном смысле.

Но мне не повезло: Бутылкин оказался на заседании коллегии Главбума, и секретарь коллегии Главбума пригласил меня к председателю Главбума т. Кастра, в кабинете которого как раз и заседала коллегия. По-видимому, никаких особо – важных вопросов перед коллегией не стояло, так как председатель Кастра начал с того, что спросил меня, по какому делу я явился.

Я заявил, что за все время моей работы на фабрике она ни разу не останавливалась на ремонт, и оборудование находится в незавидном состоянии; что захламленность складов и фабричного двора внушают серьезные опасения с точки зрения пожарной безопасности, а потому заводоуправление пришло к заключению о необходимости остановки производства на месячный срок с тем, чтобы за это время произвести необходимый ремонт зданий и оборудования, а также очистку складов и территории фабрики. Не успел я закруглиться со своим сообщением, как товарищу Кастра принесли какую-то телеграмму. Со свойственной ему медлительностью Кастра читал и перечитывал эту телеграмму, пожал плечами и обращаясь ко мне сказал: «Товарищ Айзенштадт, эта телеграмма от Соколовского Вам, копия нам, но я ничего не понимаю: какой-то лес, какая-то крупа и что-то требуют рабочие.»

Откровенно говоря, я просто растерялся, но взял себя в руки и сказал с полной откровенностью: «Товарищи, произошло недоразумение, в котором виноват я сам. Фабрику мы уже остановили, к ремонту зданий и оборудования и к очистке территории мы уже приступили, но сверх того, 400 человек выехало в лес на заготовку дров для фабрики.» Кто-то из Главбумовцев (кажется, член коллегии Жуков) громогласно заявил: «Это не только безобразие, это прямое преступление, это – делишки старого фабриканта, который рабочих не считает людьми. Как же это можно в наше время послать квалифицированных рабочих на рубку леса? Такого издевательства над рабочими мы допустить не можем, и я предлагаю Айзенштадта немедленно арестовать и отправить в ВЧК: там разберутся, что он за птица и воздадут ему по заслугам.»

Тут уж – я не выдержал и сказал напрямик: из национализированных бумажных фабрик больше трех четвертей стоит за отсутствием топлива, и рабочие этих фабрик разошлись кто – куда. Шкловская фабрика работала и будет работать, и думаю, что в этом заслуга не товарища Жукова; все вы знаете, что Шкловская фабрика не намечалась к национализации в первую очередь, и что национализации этой фабрики добился я, а не товарищ Жуков; работать будут не те фабрики, которые в старое время имели топливо, а те, которые будут обеспечены топливом сейчас и на будущее время.

Наши рабочие поняли это, и 400 человек пошло на лесозаготовки добровольно, а не по приказу; и если для этого дела потребовалось бы не 400 человек, а вдвое больше, то пошли бы все до единого. Насколько мне известно, нет у нас ни одной фабрики, которая сумела обеспечить рабочих хлебом, крупою, картофелем, молоком и другими продуктами; а Шкловская фабрика сделала это еще до национализации и в том тоже заслуга не товарища Жукова, и посмотрим, кто из нас двоих вернется оттуда, и с чем вернется!»

Я бы наверняка наговорил еще много лишнего, если бы не Бутылкин, который спросил: «В какие условия поставлены у нас рабочие на заготовках?» Я и рассказал, что рабочие за свой труд получают то, что полагается платить лесорубам по нормам Гублескома, но сверх того, мы за счет фабрики обеспечиваем им трехразовое бесплатное котловое питание по нормам, установленным для солдат старой армии, а также максимально возможные бытовые условия; при этом хлебом и крупою мы обеспечиваем их с нашей мельницы, а мясом, жирами и прочими за счет книжечек бракованной папиросной и курительной бумаги, которые наш Рабкооп обменивает через своих агентов на продукты питания.

Продукты доставляются на лесозаготовки ежедневно; кашевары у нас свои; установлен строжайший учет за приходом и расходом продуктов, и за этим делом следит верный человек. Мы были бы очень рады, если бы нашему примеру последовали другие фабрики, а еще бы лучше было, если бы кое – кто из членов коллегии Главбума приехал бы к нам и познакомился бы на месте с ходом нашей работы в лесу.

К сожалению заготовка дров – это только половина дела; еще предстоит доставка дров на фабрику. В этом отношении нам помог Главбум, в частности лично товарищ Бутылкин, при заступничестве которого мне удалось в свое время получить 7 километров узкоколейных рельсов, достаточное количество вагонеток и даже паровозик. Немедленно по возвращении в Шклов я займусь строительством узкоколейки от деревни Купелы до берега Днепра, а оттуда – фабричными баржами при помощи нефтяного катера вверх по Днепру на фабричную пристань.

Кончилось заседание коллегии Главбума тем, что останов фабрики был разрешен, и заготовка дров рабочими санкционирована. Кроме того, меня просили обменять некоторое количество папиросных и курительных книжечек на хлеб в Украине для других бумажных фабрик. От этого я отказался, так как мне предстояла еще организация лесозаготовок для фабрики «Друть», снабжавшей нас древесной массой. Я предложил Главбуму нарезать и выслать ему любое количество книжечек папиросной и курительной бумаги по его нарядам, но за время моей работы на фабрике ни одного такого наряда не поступило. Да и фабрики почти все стояли…

Вернувшись из Москвы, я рассказал Соколовскому и Рафаловичу о благоприятном для нас решении Главбума, а Соколовский в свою очередь поведал мне о том, что около 100 рабочих в первый же день самовольно покинули лес по причине якобы недостаточной нормы запускаемой в котел крупы, и что оставшиеся рабочие недовольны приемкой от них заготовленных дров Млодиком.

Я немедленно потребовал лошадь и верхом поскакал в лес. Еще не доехав до леса, я был поражен характерным шумом, доносившимся из леса и свидетельствовавшим о том, что работа идет вовсю. Явился ко мне Млодик и рассказал о конфликте, возникшем между ним и рабочими: каждая кубическая сажень должна иметь по 3 аршина в длину, в ширину и по высоте, или как говорят лесники по 12 четвертей в каждом измерении; но так как дрова после их укладки неизбежно осаживаются, то при сдаче такой кубической сажени через 5 – 6 дней после ее укладки ее высота уже составляет не 12 четвертей, а только 11, и, следовательно, у него, Млодика, образуется недостача.

Противником Млодика от имени лесорубов выступил фабричный плотник Василий Шарай, здоровый горластый мужик, не особенно щепетильный в выражениях, но своей работой в лесу занявший первое место среди других лесорубов, что подтвердил и сам Млодик. Василий Шарай работал не один: с ним вместе работали на рубке леса его два брата, а четвертый брат работал тоже в лесу, но – кашеваром. Допускаю, что Млодик был прав, но нашей опорой на лесозаготовках являлся не он, а рабочие с их нелегкой и небезопасной работой. Фабрика была заинтересована только в том, чтобы лес был вырублен своевременно, и чтобы в период навигации на фабрику было доставлено как можно больше дров, а потому я разрешил конфликт в пользу рабочих.

Млодик обиделся, но я объяснил ему, что он не подрядчик фабрики, а такой же служащий, как и все мы, что никакие формальные недостачи ему не будут поставлены в укор, и что ему нужно позаботиться только о двух вещах: «Лес должен быть вырублен без остатка, а дрова как можно скорее должны быть доставлены на фабрику, которая скоро будет пущена.»

Отправился я посмотреть нашу узкоколейку, по которой дрова должны были быть перевезены от места их заготовки к левому берегу Днепра с дальнейшей их транспортировкой баржами к фабричной пристани на правом берегу Днепра. На фабрике у нас не было ни одного инженера, ни одного техника, знакомого с ж. - д. строительством, но плотник Марцинкевич, когда-то работавший на строительстве железной дороги Витебск – Жлобин, взялся проложить нашу узкоколейку. Не могу я назвать это сооружение образцовым; вагонетки на ней то и дело опрокидывались, но наши рабочие нашли выход из этого положения, связывая по несколько вагонеток в один поезд. Так или иначе, но на этой узкоколейке мы довезли все дрова до левого берега Днепра.

Рубка леса была уже выполнена, примерно, на две трети и центр тяжести нашей работы уже переместился на перевозку, которую предстояло завершить до ледостава на Днепре. Дело шло к осени, день становился короче, рабочие – лесорубы были уже достаточно утомлены, и вся наша работа, весь этот нелегкий труд, могли пойти насмарку, если бы нас не выручило одно неожиданное обстоятельство.

На рынке не только в Шклове, но и в Могилеве, и в ряде соседних городов внезапно исчезла соль. Дошло до того, что окрестные крестьяне отдавали половину туши убитой свиньи за 5 – 6 фунтов соли, необходимой для засолки второй половины. А у нас Гублескомовской соли было много, и наши люди, работавшие в лесу и получавшие по нормам Гублескома 4 фунта соли за каждую кубическую сажень заготовленных дров, неожиданно для себя «разбогатели».

Первыми проявили инициативу крестьяне деревни Купелы. Явились они ко мне в лес всей деревней с покаянием и просьбой допустить их к рубке дров и к перевозке их к Днепру. Они готовы были работать только за одну соль. Я им категорически отказал, и не только в отместку за их прежний отказ работать в лесу, но еще и потому, что наши фабричные, которые на время остановки фабрики занимались ее ремонтом и очисткой территории, потребовали переводить их в лес на заготовку и перевозку все из-за этой же соли. А таких набралось более 100 человек.

Заявили просьбу о переводе их в лес и те рабочие, числом также около 100 человек, которые удрали из лесу в первый день начала рубки леса. Они явились с покаянием, но этим дезертирам я отказал наотрез.

Попытался – было вступиться за них Соколовский, но я категорически заявил: «Либо я, либо они.» Я отдавал себе ясный отчет в том, что заготовкой дров в это тяжелое время нам придется заниматься и впредь, и что это возможно сделать только при условии, если весь коллектив проникнется сознанием необходимости преодоления всех трудностей.

Сам я ежедневно в конце своего рабочего дня ездил верхом на заготовки, наблюдал за ходом работы в лесу и перевозкой дров, оставался там на ужин, развлекая рабочих рассказами из своей судебной практики, а ночевал я на сеновале вместе со своим другом Горяниным. Рано утром, когда утомленные рабочие, выспавшись и позавтракав, уходили в лес, я отправлялся верхом на фабрику, которую предстояло скоро пустить. Забот, хлопот и всякого рода переписки мне хватало…

Хорошо отремонтированная, очищенная от хлама, снабженная сырьем и топливом фабрика работала ритмично без простоев. Работала и мельница; бесплатной муки и крупы было более, чем достаточно. В жилища большинства рабочих было проведено электричество от фабричной сети; энергично при активной поддержке председателя Шкловского исполкома товарища Спицкого проводились и культурные мероприятия: любительские спектакли, доклады и лекции в бывшем Кривошеинском дворце, превращенном в Дом Культуры. Находившееся при въезде в фабричный двор деревянное строение было превращено в кинематоргаф на началах самоокупаемости; рабочие и служащие, и члены их семейств охотно посещали кино, в котором картинки давались 2 – 3 раза в неделю.

Казалось, лучшего и желать нельзя было, но это только казалось, а в действительности назревал тяжелый конфликт в самом заводоуправлении. Талантливый и несомненно честный Соколовский совершенно разнуздался, пил вовсю и втянул в это дело слабовольного Рафаловича.

Соколовский перестал принимать участие в работе заводоуправления и редко появлялся в нашем кабинете, а если и являлся, то с каким-то отсутствующим лицом. по-видимому, он тяжело переживал трагическую смерть Рафаловича. Он внезапно исчезал на неделю – на две, возвращался и снова уезжал. Все мои попытки втянуть его в текущую работу оставались безрезультатными, и фактически я вновь сделался единоличным директором фабрики, и это в то время, когда на политическом горизонте надвигались серьезные тучи: на Советскую Россию наступали польские легионы Пилсудского. Поляки уже приближались к местечку Белыничам на реке Березине, впадающей в Днепр, примерно в сорока километрах выше Могилева.

...в Могилеве началась страшная паника. Спешно вывозилось оборудование, оставшееся в Могилеве после развала Ставки, большой уникальной типографии, крупной трикотажной фабрики, эвакуированной в Могилев из Риги еще в 1915 году и некоторых других менее крупных предприятий. Съездив в Могилев и пользуясь своим обширным знакомством с различными кругами его населения, я убедился, что эвакуация Могилевских предприятий производится какими-то особенными методами: отдельные части машин отгружаются в одни пункты, а другие части тех же машин в противоположном направлении. Тогда же я узнал, что техническими консультантами Могилевского Совнархоза по эвакуации являются темные дельцы, друзья и сотрудники председателя Совнархоза тов. Кирзнера, и мне стало ясно, что вся эта надуманная эвакуация производится по глупости одних и по злому умыслу многих других.

Дошло до того, что из Могилева начали эвакуировать дрова вверх по Днепру в местечко Дубровно, центр огромного лесозаготовительного района, который меньше всего нуждался в Могилевских дровах. Лесным отделом нашей фабрики заведовал в то время бывший заместителем главного бухгалтера Иосиф Абрамович Дубович, очень умный и достаточно ловкий человек, и я заметил, что как только баржа с Могилевскими дровами приближается к фабричной пристани, она попадает на мель и вынужденно разгружается; лоцманами на этом участке Днепра являлись крестьяне деревни Ржевцы, в подавляющем большинстве наши рабочие или их отцы, братья и другие близкие родственники. Картина была ясна, но я не стал протестовать, считая, что если мой родной город после изгнания польских легионов будет очень нуждаться в дровах, то ему легче будет получить их из Шклова, нежели из Дубровны, отстоящей от Могилева не менее, чем за 100 верст вверх по Днепру.

В один далеко не прекрасный день явился ко мне в кабинет сам товарищ Кирзнер, председатель Могилевского Совнархоза, с револьвером на боку и предложил мне заняться эвакуацией фабрики, начав с вывоза готовой продукции. Я тут же при нем вызвал машинистку и продиктовал ей письмо в Эвакуационный Комитет Совета Обороны с копией Главбуму: «Могилевский Совнархоз требует эвакуации Шкловской бумажной фабрики, в первую очередь готовой продукции. Поскольку наша фабрика находится в непосредственном ведении Главбума ВСНХ, и наша готовая продукция отпускается исключительно по его нарядам, прошу Ваших срочных указаний по существу требований Могилевского Совнархоза.»

Продиктовав это письмо, я тут же вызвал Марка Ефимовича Барана и приказал ему немедленно выехать в Москву и как можно скорее получить и привести мне ответ. Баран в этот же день выехал.

Кирзнер возмутился, начал мне угрожать расстрелом, и кончилось все это тем, что я предложил ему выйти на воздух немножечко освежиться: «У меня достаточно работы и без него.» Тут же я ему посоветовал подальше спрятать револьвер: «Так как у нас на фабрике народ очень нервный, и я за них не ручаюсь – могут на Вас обидеться…»

Он не испугался, не ушел, и наша дружеская беседа продолжалась.
- Мне сказали, что у Вас на фабрике много лошадей. Сколько их?
- Не так уж много – всего 50 штук.
- А телег сколько?
- Точно не знаю, но по-видимому столько же, сколько лошадей.
- Так вот, товарищ Айзенштадт, завтра начнем с Вами вывозить бумагу.
-Нет, не начнем ни завтра, ни послезавтра, а будем ждать ответа из Москвы. Кстати, куда Вы, товарищ Кирзнер собираетесь вывозить бумагу?

- Это я Вам не скажу.
- Дело Ваше, но имейте в виду, что без наряда Главбума Вы отсюда не вывезете ни одного листа бумаги.
- Вы ошибаетесь товарищ Айзенштадт, мы вывезем все, хотите Вы того или не хотите. Учтите время военное, и мы не можем оставить полякам столько добра.
-А самую фабрику Вы собираетесь оставить полякам?
- Конечно, нет. Фабрики мы им не оставим, вывезем все машины, а потом и фабрику взорвем.
- А Вы уверены в том, что поляки к нам придут?
- Я коммунист, товарищ Айзенштадт, а потому всегда готов к самому худшему.
- Товарищ Керзнер, если Вам не трудно, не откажите пройти со мною в рабочий Комитет фабрики, чтобы и рабочие тоже были в курсе дела.
- Нет, у меня слишком мало времени, я и так задержался у Вас больше, чем следует.
- Что ж? До скорого свидания!

- До свидания, товарищ Айзенштадт, завтра начнем вывозить бумагу.
- До свидания, товарищ Кирзнер, бумаги Вы ни завтра, ни послезавтра вывозить не будете.
Он улыбнулся и ушел с видом победителя.

Немедленно после ухода Кирзнера я соединился по телефону с Фабкомом, пригласил их всех к себе и тут же послал за Василием Шараем. Когда все собрались, я рассказал им подробно о своем разговоре с Кирзнером, рассказал и том, что я послал в Москву и Барана за получением указаний от Главбума и Эваккома Сов. Обороны.

Рассказал я также о своих впечатлениях по поводу способов эвакуации Могилевских предприятий и высказал подозрение, что мы имеем дело либо с жуликами, либо с дураками, но хрен редьки не слаще – одно стоит другого. Мое мнение: «Всеми силами, любыми средствами не допускать вывоза бумаги впредь до получения ответа из Москвы, на что может потребоваться 3 – 4 дня. Но действовать надо организованно, и я прошу дать мне в помощь двух – трех человек, освободив их от всякой другой работы; во избежание эксцессов нужно провести ряд разъяснений среди рабочих и добиться от них выдержки и спокойствия.»

Соколовский не появлялся, куда-то по своему обыкновению уехал, а он был бы в данный момент весьма полезен. Невыполненных нарядов на отгрузку бумаги мы также не имели, и я подумал о том, как бы отгрузить некоторое количество папиросной и курительной бумаги авансом нашим постоянным потребителям, но решил этого не делать – как бы эта бумага не попала в руки Кирзнера. Бытовало у наших старых адвокатов мудрое правило: «В случаях сомнительных – метод отлагательный!..»

По договоренности с Фабкомом мне в помощь были выделены два товарища Николай Литынский и Василий Шарай. Я им подробно рассказал о том, что делается в Могилеве, где эвакуацией под руководством Кирзнера командуют явные жулики, а также о своей вчерашней беседе с самим Кирзнером, который считает вывоз готовой бумаги только первым этапом эвакуации, за которым в дальнейшем последует эвакуация оборудования и разрушение фабрики. Рассказал я им также о том, что вчера срочно командировал Барана в Москву за получением указаний от Эвакуационной Комиссии Совета Обороны и от Главбума. Думаю, что ответ мы получим дня через 2 – 3. Лично я не сомневаюсь в том, что ответ будет в нашу пользу, что никакой эвакуации Москва нам не разрешит, но за эти 2 – 3 дня Кирзнер может наломать много дров: парень он энергичный, настойчивый и насколько мне известно, он в Могилеве пользуется большим авторитетом.

Но и мы не маленькие дети, а наш рабочий народ уже доказал, что он может постоять за фабрику; первое, что нам нужно сделать – это разъяснить рабочим и работницам, что нельзя допускать вывоза Кирзнером бумаги с фабрики; в эти дни из паккамеры фабрики не может быть вынесена ни одна бобина, ни один лист бумаги. Мне ясно, что Кирзнер не остановится ни перед какими препятствиями, но, если мы будем держаться дружно – все за одного и один за всех – он ничего не сможет делать. Второе, что мы должны учесть – не допускать никаких эксцессов, никаких личных оскорблений ни Кирзнера, ни его сотрудников.

Никаких собраний рабочих мы не стали проводить, но все нужное было доведено на словах до каждого рабочего. На второй день Кирзнер явился уже после обеда, но не один, а в сопровождении целого взвода красноармейцев, вооруженных винтовками. На его предложение приступить к вывозу бумаги я ответил категорическим отказом, и он, оставив на территории фабрики часть красноармейцев, сам с другой частью ушел и через несколько часов вернулся в сопровождении 2х – 3х десятков Шкловских ломовых извозчиков, которые по его приказу должны были вывезти бумагу. Работа в паккамере к этому времени уже кончилась, и зав. паккамерой Федор Михайлович Панков, заперев паккамеру двумя замками и забрав ключи явился ко мне за указаниями. Я посоветовал ему хорошенько выспаться и ключей никому не давать.

Кирзнер оставил ломовых извозчиков на территории фабрики с приказом оставаться здесь на всю ночь, а для пущей верности поставил караул красноармейцев у фабричных ворот с наказом не выпускать ломовиков с фабричной территории до его прихода на фабрику. Однако, когда он явился на второй день утром, он уже не нашел на фабричном дворе ни одной подводы и никак не мог понять, в чем дело: как могли исчезнуть подводы при наличии у ворот вооруженного караула. Сами красноармейцы тоже никак не могли сообразить в чем дело, а устроил эту комбинацию Василий Шарай с братьями: когда стемнело, они разобрали часть фабричного забора, выходящую на Днепр, выпустили ломовиков через эти импровизированные ворота, после чего восстановили забор в прежнем виде.

Кроме меня и, возможно, Литынского, никто на фабрике не догадывался о том, каким путем удалось исчезнуть ломовикам; не догадался, да и не мог догадаться об этой хитрости и Кирзнер, но он убедился в том, что даже посторонние фабрике ломовики не очень склонны помогать ему в его борьбе с нашими фабричными. Таким образом, за двое суток, прошедших со дня его приезда в Шклов, Кирзнеру не удалось продвинуться вперед ни на один шаг. Если нам удастся продержаться еще одни сутки, мы дождемся ответа из Москвы, и тогда Кирзнеру придется уехать ни с чем: в благоприятном для нас решении Главбума и Эваккома Совобороны я не сомневался ни одной минуты.

Наступил этот решающий день. Кирзнер с утра не явился, и я, чтобы зря не волноваться занялся текущими делами, достаточно запущенными в эти дни тревог и волнений. Прошло около трех часов, когда внезапно раздались короткие тревожные гудки – как будто на пожар или в лучшем случае на общее собрание. Впихнув бумаги в ящик письменного стола, я выскочил в окно и бегом бросился к фабрике. Фабричный двор оказался загруженным крестьянскими подводами помольщиков – их было не менее сотни, и растянулись они от конторы до паккамеры. У самой паккамеры стояла огромная толпа рабочих и работниц, все время передвигавшаяся; слышны крики и брань.

Люди расступились, и я очутился перед Кирзнером, бледным и явно испуганным. Позади его стояли в строю красноармейцы с винтовками, опущенными к ноге. В чем дело? Подошел Литынский и коротко объяснил: Кирзнер с утра забрался на мельничный двор, заставил крестьян – помольщиков сбросить мешки с зерном и с их порожними подводами под конвоем красноармейцев пробрался на фабричный двор к паккамере, чтобы выгрузить оттуда бумагу. Работницы паккамеры вооружились чем попало и набросились на крестьян, которых Кирзнер гнал в паккамеру; крестьяне отступили, но работницы под водительством Маши Судаковой добрались до Кирзнера с криками, руганью и с явной целью расправиться с ним по-своему.

Отличная сортировщица Маша Судакова отличалась не только язычком; ей ничего не стоило поднять малорослого Кирзнера за шиворот и перекинуть через забор. По ее возбужденному лицу и горящим глазам я видел, что расправа с Кирзнером неминуема, и я стал между ними, заслонив собою Кирзнера. Появились и братья Шарай – все четверо. Их лица тоже не предвещали ничего хорошего для Кирзнера, и пришлось мне вновь принять на себя роль «казенного защитника» попавшего в явную беду злочастного и очень бледного Кирзнера, он явно испугался…

Я крикнул: «Товарищи, успокойтесь! Никто нашей бумаги не тронет! Прекратить гудки и разойтись по местам – на работу! А товарищ Кирзнер пойдет со мною.»

Посмотрел я на красноармейцев – они были совершенно спокойны и равнодушны. Я взял Кирзнера под руку, повел его к себе в кабинет и попутно предложил крестьянам – помольщикам освободить фабричный двор, что они сделали немедленно и с величайшей охотой.

Из окна кабинета я наблюдал, как быстро таяла толпа рабочих и работниц, столь смело и единодушно вставших на защиту родной фабрики, и я почувствовал, какое на мою долю выпало великое счастье – работать с этими простыми и чистыми сердцем людьми. Расчувствовался и сделал глупость: пригласил Кирзнера к себе на обед, предупредив об этом жену по телефону.

Анна Ефремовна со свойственным ей радушием и тактом хорошо приняла нежданного гостя, а судя по тому, как Кирзнер принялся за еду, он был достаточно голоден, и во мне невольно пробудилась жалость к этому незадачливому маленькому человечку.

За обедом последовал чай, и Кирзнер, обращаясь к Анне Ефремовне, сказал: «Спасибо Вам за гостеприимство, но я должен Вас предупредить, что Ваш муж самый настоящий контр – революционер, и ему не миновать расстрела.» Анна Ефремовна разволновалась, расплакалась, а я, взяв маленького Кирзнера за плечи, повернул к выходным дверям и хорошим пинком спустил его с лестницы – он и загремел… Тут же я позвонил в проходную и строго приказал никого на фабрику не пропускать.

В тот же день через несколько часов приехал Баран и привез ответ Главбума за подписью Бутылкина и ответ Эваккома Совобороны за подписью, кажется, Громана: «Для эвакуации Шкловской бумажной фабрики нет никаких оснований, готовую продукцию не вывозить, а по-прежнему отгружать по нарядам Главбума.»

Через несколько дней я имел удовольствие прочитать в «Известиях» об отступлении поляков и о том, что Латышская Стрелковая Дивизия под командованием Матусевича искусным маневром нанесла сокрушительный удар деникинцам под Орлом.

Еще через некоторое время я узнал от председателя Шкловского Исполкома, что Кирзнер, выступая на партийном собрании, выразил сожаление по поводу того, что директор Шкловской фабрики Айзенштадт не был им, Кирзнером, своевременно расстрелян.

Не помню в настоящее время, а возможно, и не знал в свое время, когда и чем закончилась деятельность Кирзнера на посту председателя Могилевского Совнархоза, но помню твердо, что некоторые его верные соратники по жульнической эвакуации могилевских предприятий сочли благоразумным покинуть родные места. Когда зимою 1919 – 1920 года выяснилось, что Могилев, благодаря «эвакуационной горячке», остался без дров, меня пригласили на совещание, состоявшееся в здании бывшей Городской Думы, и на этом совещании бывший председатель Гублескома Григорий Борисович Жислин выступил с заявлением о том, что все дрова, предназначавшиеся для населения были по распоряжению Кирзнера эвакуированы на баржах в Дубровну, но что их перехватила Шкловская бумажная фабрика, несмотря на то, что Гублеском еще летом обеспечил фабрику полностью дровами.

Пришлось мне выступить с опровержением: Гублеском действительно обязался летом 1919 года обеспечить дровами Шкловскую бумажную фабрику, но этого обязательства он не только не выполнил, но даже и не приступил к его выполнению и ограничился только отводом фабрике намеченной нами же лесной дачи близ деревни Купелы и выделением фабрике соли и мануфактуры, полагавшихся заготовителям леса;

Всю заготовку и вывозку дров осуществила сама фабрика, благодаря героическому труду фабричных рабочих, отнюдь не подготовленных к такой работе;
Когда в Могилеве началась ни на чем не основанная и ничем не оправданная эвакуационная горячка, приведшая к разрушению богатейшей типографии и крупной трикотажной фабрики, горячие головы решили эвакуировать из Могилева в Дубровну и заготовленные на зиму для населения дрова.

Тяжело нагруженные дровами баржи никак не могли миновать мель у пристани нашей фабрики, и нам пришлось их разгружать. Все выгруженные дрова сложены и находятся на берегу Днепра несколько ниже фабрики. Возместите наши затраты по выгрузке и укладке дров, а также по их охране, и перевозите дрова в Могилев любым способом. Было бы много хуже, если бы эти дрова попали в Дубровну, как этого хотели могилевские эвакуаторы.

Нашу фабрику тоже хотели эвакуировать, но мы не испугались и отстояли ее, и в Москве нашли, что мы поступили правильно. Если к фабрике имеются какие-либо претензии, прошу их изложить. Так как никаких претензий к нам не нашлось, я откланялся и уехал.

Как и следовало ожидать, вывезенные из Могилева дрова были оставлены фабрике по их заготовительной цене, а население разоренного ретивыми «эвакуаторами» Могилева перешло к самоснабжению дровами, подвозившимися крестьянами окрестных деревень.