jlm_taurus | Айзенштадт Моисей Самуилович. Юрист. Плановик. 01

Как организовать работу бумажной фабрики во время войны, революции и национализации
"...Все труднее становилось с отгрузкой бумаги нашим потребителям. Наша основная, самая дорогая и самая дефицитная бумага – папиросная выпускалась в двух видах: в виде папиросных бобин и в виде листовой, так называемой флатовой.

Бобины мы с большими трудностями отправляли петроградским и московским табачным фабрикам с помощью гауптмана Рангена, а частично по железной дороге в Ростов без особых трудностей фабрике Асмолова. Этим же потребителям и в таком же порядке грузили мундштучную бумагу и так называемую масленку, вырабатывавшуюся на 1-й бумажной машине.

Что же касается бумаги папиросной листовой и бумаги «верже» листовой, предназначенной для махорки, то эти сорта мы отправляли Горнштейнам в Киев тоже без особых затруднений.

От фабрики Асмолова раз в месяц приезжал к нам молодой агент, рыжий веселый парень, который каждый раз привозил нам в подарок ящик превосходных асмоловских папирос и бочоночек икры. Часть этих даров Серафим Степанович, страстный курильщик, распределял между нашей верхушкой, а часть оставлял как «взяточный» фонд.
***
...встретил меня Аксенов во дворе возле конторы и рассказал, что на второй день после моего отъезда рабочий Комитет предъявил ему требование об увеличении зарплаты вдвое: в случае отказа будет немедленно объявлена забастовка. Аксенов посоветовался с Григорьевым, и тот признал требования рабочих справедливыми: цены на предметы первой необходимости росли с каждым днем, и стоимость на рынке поднялась до пяти – шести рублей за фунт, вместо двух – трех копеек в довоенное время, и народ просто-напросто голодает.

Аксенов заявил рабочему Комитету, что он в принципе согласен на увеличение расценок вдвое, но не считает себя вправе сделать это без разрешения Правления Акционерного Общества, а потому он предлагает следующее: он увеличивает расценки на 50% немедленно, а на остальные 50% он запросит разрешение Горнштейнов; с этим предложением Аксенова согласился рабочий Комитет, и забастовка была отсрочена на 10 дней. Обо всем этом Аксенов подробно телеграфировал Горнштейнам, от которых получил возмутительный ответ, тоже по телеграфу: они не только отказываются от удовлетворения требований рабочего Комитета, но отменяют данное Аксеновым соглашение на увеличение расценок на 50%...

...Что было делать? Отказать Аксенову я не мог, да и вопрос об увеличении зарплаты рабочих не терпел отлагательства. Поехал я в Киев не с самым лучшим настроением, но успокаивал себя тем, что, в сущности, я был и остаюсь адвокатом, а для хорошего адвоката нет безнадежных дел, нужно только найти ниточку…

В Могилеве ко мне в купе вагона вошел некто Каплан, бывший сапожник, а потом торговец и спекулянт, в прошлом дважды мой подзащитный по уголовным делам. Ехал он не то в Рогачев, не то в Жлобин, и очень обрадовался, увидев меня. В завязавшейся беседе Каплан заявил: «Хлеб в городе с каждым днем дорожает, а ведь помещики продают хлеб в зерне во всю и с каждым днем снижают цены. Достаточно сказать, что я сам продаю рожь в зерне по 6 рублей за пуд, а ведь Вы меня знаете и, конечно, понимаете, что и при этой цене я кое – что зарабатываю. Я сапожник, а Вы ученый: объясните мне, в чем тут дело.»

Я ответил, что это дело простое: «Каждому понятно, что помещики снижают цены, потому что знают, что немцы уйдут, придет Советская власть и отнимет у помещиков не только хлеб, но и поместья. А хлеб в городах дорожает потому, что торгуют им спекулянты, которые спешат нажиться до прихода Советской власти.» Каплан не обиделся на меня, а наоборот, выходя из вагона сказал: «Если Вам для фабрики понадобится хлеб, дайте знать: я Вам поставлю сколько хотите ржи по 5 рублей за пуд, и Вы жалеть не будете. Я хоть и сапожник, но в хлебе я кое – что понимаю.»
***
...нашел: «Каплан с его дешевым по тому времени зерном! На фабричном складе лежат оставшиеся еще от Кривошеинских времен отличные шведские камни для размола древесины в волокнистую массу. Если эти никому не нужные камни перековать в жернова, построить легкий деревянный шатер и провести туда электроэнергию, то у нас получится отличная мельница и каплановское зерно легко превратится в дешевую муку для рабочих и служащих фабрики. А ведь сегодня, а возможно и надолго, в этом-то и заключается разрешение всех трудностей. Остается лишь предложить этот план Горнштейнам, но как это сделать после вчерашнего разговора?»

Есть мудрое старинное правило: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе»; если я жалею о вчерашнем инциденте, то надо полагать, что и Горнштейны тоже жалеют: «Потерять в один день и Аксенова, и меня, да еще при нависшей забастовке – на это они не пойдут.» И «Магомет бодро двинулся к горе.» Оба брата встретили меня с исключительным радушием. Они явно ждали меня и начали с вопроса о моем самочувствии. Я ответил, что чувствую себя хорошо, но ночь провел без сна.- Будьте так добры, Александр Самуилович, поделитесь с нами Вашим открытием, и мы общими силами придем к соглашению, ведь мы не враги рабочих.

И я не спеша рассказал им о встрече с Капланом, о его предложении насчет ржи, и о возникшей у меня идее использовать дефибрерные камни, как мельничные жернова для размола сравнительно дешевого зерна и тем самым дать рабочим хлеб по сходной цене.

Я пояснил, что Каплана я отнюдь не считаю образцом порядочности, но меня он не обманет; я дважды защищал его в уголовном суде, дважды выручал, и слишком много знаю о нем такого, о чем бы ему, разбогатевшему спекулянту, не хотелось бы вспоминать. Мельницу построят фабричные плотники под руководством нашего главного механика Селенко, на которого можно вполне положиться. Специалиста – мельника мы легко найдем в Шклове, а на должность зав. мельницей мы с рабочим Комитетом тоже поищем и найдем человека грамотного и безусловно честного из рабочих же.

...после получения зерна, постройки мельницы и ее пуска, я сочту себя свободным от работы на фабрике и займусь своим старым ремеслом, которое я по-прежнему люблю и считаю своим призванием, а теперь почти забросил.

«С Аксеновым я не только ужился, но и питаю к нему самые лучшие, самые дружеские чувства за его прямоту, ум и благородство. Вы же собираетесь вместо Аксенова назначить какого-то немца, которого я не знаю и знать не хочу. Аксенова вы незаслуженно и тяжело оскорбили, а ведь он был прав: увеличив расценки на 50%, он предотвратил забастовку, и фабрика спокойно работает по сей день. Сколько бумаги было выработано за это время!! Сколько бумаги и с каким трудом отправлено Вам!! Сколько бобин отправлено в Петроград и Москву!! И за все это Вы заплатили Аксенову увольнением…»

Горнштейны все это выслушали и Яков Герардович со свойственной ему медлительностью ответил: «Возможно, что мы и перегнули палку, но ведь ошибаться может каждый, а теперь мы хотим только одного: предложить Вам место директора фабрики с таким же окладом и такой же тантьемой, какие получал Аксенов.»

Этого я никак не ожидал, но согласился на следующих условиях: Разрешение на получение из кассы 40 – 50 тысяч рублей на покупку ржи, и постройку мельницы;
Увеличение расценок рабочим согласно их требованию на 100%; Выплата Аксенову 40 тысяч рублей тантьемы за весь 1918 год; Увеличение зарплаты Я. Д. Григорьева и ряда других служащих по-моему усмотрению в пределах от 20 до 50%%. Горнштейны согласились на все эти условия.

Серафим Степанович ждал моего приезда с нетерпением, пришел в дикий восторг от моих успехов и через несколько дней уехал со всей своей семьей, обещав писать время от времени.

Явился я в рабочий Комитет, рассказал им о покупке ржи и постройке мельницы, об увеличении расценок и о своем назначении директором фабрики. В тот же день телеграфировал Каплану и через несколько дней получил четыре вагона ржи, которую мы ссыпали в амбар рядом с местом, где должна была быть построена мельница. Механик Селенко быстро построил мельницу; он же раздобыл старика – мельника, а заведующим мельницей по соглашению с рабочим Комитетом был назначен рабочий – шорник Нестеров, единственный на фабрике в то время коммунист, грамотный и щепетильно честный человек.

Мука с мельницы выдавалась рабочим и служащим по себестоимости и по справкам рабочего Комитета о семейном положении получателя. Мука выдавалась по числу душ; были на первых порах и кой – какие недоразумения, но все их Нестеров улаживал спокойно и разумно.

...назначение меня директором фабрики состоялось 15 июля 1918 года, в очень трудное для нас время, когда немецкая оккупация достигла своего апогея и уже клонилась к своему неизбежному концу. Удалось мне еще раз купить у Каплана 4 вагона ржи по прежней цене, но это была уже его последняя услуга: он исчез… Совместно с рабочим Комитетом мы приняли решение закупать рожь нового урожая у помещиков и крестьян, приспособив для этого дела бедняка – еврея Зелика Рискина, занимавшегося скупкой сельских продуктов и перепродажей их на рынке в Шклове. Это был безобидный честный человек, обремененный большой семьей и живший в полуразвалившейся хижине вблизи фабрики.

Я дал ему фабричную лошадь, и он скупал для нас рожь по цене еще более низкой, чем посчитал нам Каплан, и мельница наша работала безостановочно: хлебом мы были обеспечены, но на фабрике дела пошли хуже: склады ломились от готовой продукции – не давали нам вагонов. По совету скромного начальника Роштофштелле лейтенанта Виккерта я отправил в Минск к ротмистру Функу, оказавшемуся поляком из Варшавы, хорошо знавшим моих варшавских двоюродных братьев. Функ мне сообщил, что он ничем помочь не сможет и посоветовал поехать в Вильно и обраться к майору такому-то (фамилии сейчас уже не помню). За полсотни я получил пропуск и поехал. До Молодечно поезд шел по нормальной широкой колее, а в Молодечно мне предложили пересесть на немецкий поезд, шедший уже по перешитой оккупантами узкой колее. От меня при выдаче билета потребовали энтлаузунгшейн (справку о том, что на мне нет вшей), но удовлетворились предложенной мною полусотней марок.

..я отправился в штаб Главнокомандующего фронтом Фолькенгейма, нашел указанного мне Функом майора и без всяких даяний получил от него нужные ордера на вагоны.
***
Особенность положения Шкловской бумажной фабрики заключалась в том, что, находясь на оккупированной немцами территории, она бесчисленными узами была связана со свободной территорией Советской России: на противоположном берегу находилась бедняцкая деревня Ржавцы, большинство населения которой работало на фабрике и благодаря купленному нами коменданту Рангену имела пропуска на фабрику и обратно. С противоположным Советским берегом Днепра нас соединял тот самый деревянный мост, провоз по которому бумаги с фабрики в Советскую Россию был в свое время так просто организован с согласия гауптмана Рангена и неоднократно использовался нами для связи с Оршей, находившейся в Советской не оккупированной России. К сожалению, той же связью пользовались и спекулянты, провозившие туда и обратно различные товары, наживаясь на разнице в ценах. Нашлись и среди наших «работников» охотники половить рыбку в мутной воде, и несколько изобличенных в этих махинациях человек пришлось изгнать с фабрики.

В один прекрасный день стало известно, что немцы собираются от нас уходить, а с ними собрались уехать подальше от Советской власти и некоторые более состоятельные жители Шклова. В частности, собрался в отъезд и купец Гоффеншефер, тот самый, что в свое время, до моего поступления на фабрику, поставлял дрова. Он тоже испугался прихода Советской власти, хотя наши товарищи гарантировали ему, как специалисту по лесному делу и как щепетильно честному человеку, полную неприкосновенность и работу по специальности. Явился Гоффеншефер и ко мне.

Я тоже советовал ему остаться и доже изъявил готовность принять его на фабрику, но он отказался и предложил купить у него для фабрики моторный катер, работающий на керосине, и шесть плоскодонных барж для перевозки дров. В тот момент фабрика в таких перевозочных средствах не нуждалась, т. к. дрова мы получали из Тощицы без перебоев, но подумав о всяких возможных неожиданностях и переменах обстановки, я решил, что и этот «флот» может в будущем пригодиться, и купил его для фабрики. Кое – кто, в том числе и мой большой друг Яков Дмитриевич, посмеивались над моей запасливостью, а я в оправдание приводил поговорку: «Запас беды не чинит.»
***
На второй день после нашего приезда к нам пожаловал дорогой гость – главный инженер Акционерного Общества Александр Алексеевич Никитин. Аксенов его не признавал и не любил, но я уже знал, что среди бумажников, Никитин пользуется репутацией крупнейшего специалиста. После обхода фабрики и ряда чисто - технических советов Никитина, тут же записанных Яковом Дмитриевичем в заветную книжечку, я пригласил Александра Алексеевича к себе пообедать, а затем мы перешли в кабинет для деловых разговоров; Никитин передал мне поручение Горнштейнов отправить к ним всю сработанную на фабрике бумагу. Я чистосердечно ответил Никитину, что этого сделать не могу; хочу встретить Советскую власть богатой фабрикой, а не оголенной. Горнштейнам я отгружу все то, что им причитается или будет причитаться, а всю остальную бумагу буду грузить по указанию Московского Главбума, как это полагается делать любому директору любой советской бумажной фабрики.

Никитин крепко пожал мне руку и сказал: «Такого именно ответа я и ждал от Вас, и на Вашем месте я и сам поступил бы точно так же.»

Это был честный прямой человек, и после национализации предприятий бумажной промышленности он был назначен директором крупнейшего в СССР Окуловского целлюлозно – бумажного комбината, где он проявил себя блестящим специалистом и отличным организатором. Мы с ним не встречались больше, но в 1925 году, когда я работал уже старшим юрисконсультом Ленинградского Треста бумажной промышленности, я получил от Никитина письмо о том, что он переводится в Москву на должность начальника технического отдела Мосбумтреста и рекомендует мне согласиться на назначение меня директором Окуловского комбината. Мне пришлось ответить ему отказом, так как я решил твердо заниматься юриспруденцией и только!

Впоследствии честнейший Александр Алексеевич был арестован по надуманному делу «промпартии» и так как он упорно отказывался от признания себя виновным, то был расстрелян. В 1954 году он полностью реабилитирован посмертно. Об этом «деле» Никитина и ряда других крупных специалистов бумажной промышленности хотелось бы рассказать подробнее, но по многим причинам считаю более целесообразным отложить этот рассказ на более поздний срок, когда мне и ряду товарищей по долголетней работе в бумажной промышленности довелось уже в новых условиях принять участие в большой и ответственной компании по разоблачению гнусных мотивов работы Ягоды, Ежова, Берия и их сподвижников.
***
..Предстояло в новых условиях решить два коренных вопроса: Обеспечить бесперебойную работу производства, снабжение фабрики топливом, сырьем, основными материалами, сукнами и сетками, запасными частями и прочее. Резко улучшить материальное положение рабочих и служащих, улучшить их бытовые условия, разработать новую систему зарплаты, а главное, обеспечить их хлебом и основными продуктами питания.

Первый вопрос удалось разрешить сравнительно легко: на фабричной электростанции работал дежурным электриком математик с высшим образованием Марк Ефимович Баран, живой, остроумный и энергичный парень, на год – на два моложе меня, племянник того самого Когана, которого за грубость с рабочими пришлось уволить с фабрики по требованию рабочего Комитета. У Барана были кое – какие слабости: любил он давать окружающим прозвища.

Я предложил Барану оставить электростанцию и перейти на работу по снабжению. Он даже обиделся, но я ему объяснил, что он будет выполнять в основном ту работу по снабжению фабрики, которую выполнял я, когда был помощником директора, работу не только ответственную, но и в высшей степени интересную; что ему будет легче работать, чем мне в свое время; что в основном его работа будет протекать в Москве, как центре государственной промышленности. Он все же отказывался, и тогда я предложил ему выполнить только одно мое поручение: достать нефть – а там видно будет: неволить его не стану.

На это он согласился, поехал в Москву, и через 7 – 10 дней фабрика получила пять цистерн нефти. Вернувшись из Москвы, Баран с восторгом рассказал мне о своих похождениях и хлопотах и признался в том, что такая работа пришлась ему по душе.

Через некоторое время Баран привез из Москвы и так называемую «одежду для машин» - сетки и сукна, старый запас которых подходил к концу. Между прочим и несколько уклоняясь от нити рассказа, считаю уместным отметить, что Марк Ефимович Баран через несколько лет после описанного сделался известным всей бумажной промышленности СССР крупнейшим специалистом по сеткам и сукнам и до конца своей долголетней работы в бумажной промышленности ведал отделом одежды машин с немалой пользой для бумажных фабрик и целлюлозных заводов Советского Союза.

Успехи Барана в первые же месяцы его работы по снабжению в немалой степени повлияли на повышение инициативы и остальных работников отдела снабжения.

Что касается улучшения материального положения и бытовых условий рабочих, то, казалось бы, что с приходом к нам Советской власти мы в этом отношении могли быть совершенно спокойны. Конечно, рассчитывать на помощь из центра мы не могли, потому что и в Петрограде, и в Москве положение трудящихся по части продовольственной было очень тяжелым, во много раз хуже, чем в нашем захолустном Шклове.

В первый же день прихода к нам Советской власти мы захватили расположенные рядом с фабрикой имение Шклов, но Кривошеин сумел во – время при помощи немцев вывезти почти все свое имущество, а нам достался его оголенный дворец, березовый парк, конюшня, коровник и другие постройки, но без лошадей, без коров и без кормов, кроме нескольких стогов сена. Впрочем, много сена в стогах оставили нам и немцы. В таких условиях благоприобретенное фабрикой имение Кривошеина только увеличивало наши трудности.

У Кривошеина в самом Шклове была большая вальцовая мельница, работавшая на двух крупных водяных двигателях, но за время немецкой оккупации плотина, не поддерживаемая и не ремонтируемая, развалилась; дворец Кривошеина мы заняли под намеченный дом культуры, присоединив к нему прекрасный березовый парк.

Но где достать хлеб? При помощи Зелика Рискина покупали рожь в зерне и получали муку, но с зерном становилось все туже, и дорожала рожь с каждым днем.

Не выдержал и Нестеров: явился он ко мне с предложением закрыть мельницу; его поддержал и рабочий Комитет. Для меня это было большим моральным ударом: ведь благодаря именно мельнице я в свое время разрешил кризис фабрики, но это было в других условиях, когда спекулянт Каплан поставлял нам зерно, скупавшееся им за бесценок у испуганных революцией помещиков. Теперь обстановка другая, помещиков уже нет, и рожь в зерне дорожает с каждым днем. Нужно было капитально разобраться в обстановке.

Оказалось, что стоят почти все мельницы, даже ветряки, которых в нашей местности было великое множество, а стоят потому, что крестьяне не возят зерна. И если сильно вздорожала рожь, то мука вздорожала вдвое. Попросил я Рискина познакомить меня с кем-нибудь из известных ему крестьян, у которых он скупал рожь. Он повез меня в деревню Франулино и познакомил меня с очень интересным стариком крестьянином Романовским, который еще в русско – турецкую войну был унтер – офицером, а потом и фельдфебелем в отряде Скобелева.

Старик дал мне добрый совет: завести на нашей мельнице твердый порядок, установить за помол четыре фунта с пуда и обещал первым отправить нам несколько возов ржи.

По интересовавшему меня вопросу он рассказал, что крестьяне для своих нужд размалывают зерно на ручных кустарных мукомолках, потому что на мельницах их обворовывают: полагается за помол на мельнице четыре фунта с пуда, а мельники сдирают в свою пользу не четыре фунта, а по крайней мере вдвое – втрое, и все это под предлогом какого-то угара. Верно то, что угар действительно бывает: но – это та мучная пыль, которая носится в воздухе и оседает на стенах, на одежде людей и т. п., но если посчитать, сколько может набраться этой пыли, то ее с пуда зерна получится, может быть, какой-нибудь золотник; а кроме того, эту пыль мельник вовсе не выбрасывает, а собирает ее и продает на корм скоту. Вот почему крестьяне, как огня, боятся мельников и не выпускают зерно из рук. Наши мужички хоть и грамоты не знают, но себя в обиду не дадут.

С этим я вернулся на фабрику и предложил Комитету свой план: не закрывать мельницу, а, наоборот, расширить ее: к единственному у нас мукомольному поставу добавить еще один мукомольный и один крупнодерный. Камни у нас имеются, электроэнергия-тоже. Никакого зерна покупать мы не будем, и тех 10%, что полагается за помол, нам при трех поставах и при круглосуточной работе мельницы хватит полностью, да еще с излишком.

Я тут же немедленно разослал всем волостным и сельским исполкомам нашего района извещения о том, что с такого-то числа наша фабричная мельница принимает рожь и ячмень в помол на муку и крупу на следующих условиях: В пользу мельницы за работу взимается 4 фунта с пуда; остальные 36 фунтов муки или крупы с каждого принятого мельницей пуда выдаются помольщику без взимания каких-либо поборов.

Зерно принимается от помольщика по весу и ему выдается квитанция с указанием веса принятого зерна и веса подлежащей выдаче муки или крупы. Получая с мельницы крупу или муку, помольщик вправе требовать взвешивания их при нем на тех же весах. В случае недоразумений помольщик должен обратиться к заведующему мельницей тов. Нестерову или директору фабрики тов. Айзенштадту, или рабочий Комитет.

Перестройка мельницы на три постава была выполнена в короткий срок, и одним из первых помольщиков оказался старик Романовский, приехавший с младшим сыном Андреем. Он остался очень доволен и качеством помола, и строгим порядком приема зерна и выдачи муки и крупы.
Нужно отдать справедливость и Нестерову, который всю свою душу отдавал мельнице.

Результаты сказались немедленно, и в то время, как все мельницы нашего района стояли на приколе, наша мельница работала ежедневно в две смены по 8 часов каждая. Остававшиеся в пользу фабрики мука и крупа - 10% от переработанного зерна – с избытком покрывали потребность рабочих и служащих фабрики в хлебе. Каждый рабочий и служащий получал бесплатно два раза в месяц свой паек муки и крупы по числу душ его семьи из расчета 1,5 фунта муки и полфунта крупы в день на себя и каждого члена семьи – согласно справкам рабочего Комитета. Помню, что в своих довольно частых выступлениях на общих собраниях рабочих и служащих я обращал их внимание на то, что своим исключительно благоприятным положением мы обязаны нашей мельнице, но что сама по себе мельница не могла бы дать нам того, что она дает, если бы она не была составной частью фабрики: работает фабрика – работает и мельница!

Но каждая медаль имеет и свою оборотную сторону: на почве изобилия муки отдельные товарищи занялись изготовлением самогона, правда, в очень ограниченном объеме, но все же…

Боролись мы с этим злом, как могли, но искоренить его полностью нам так и не удалось. Бывший дворец Кривошеина мы заняли под дом культуры, где отдельные наши работники, в том числе и я, систематически проводили беседы и доклады; за муку и крупу рабочий Комитет достал музыкальные инструменты, и какой-то бывший музыкант организовал оркестр. В свободное от работы время наши рабочие и их семьи охотно посещали дом культуры, а в летнее время и парк.

Явился как-то ко мне зимою незнакомый пожилой человек с измученным лицом и плохо, но чисто одетый. Его фамилия Пикус; он беженец из Литвы по специальности ветеринарный фельдшер; он с семьей буквально голодает и просит Христом – Богом принять его на фабрику и тем спасти от голодной смерти, а уж он так отслужит за это, что фабрика никогда его не забудет. Я и спросил:- А чем Вы можете быть полезны фабрике?

- А вот чем: у Вас большое хозяйство на фабрике и немалое хозяйство будет вероятно и на ферме. А лошадей у Вас почти не осталось. Пройдите в город, и Вы увидите, как много лошадей продается здесь на рынке на убой – на шкуру. Среди этих лошадей Вы увидите и много молодых, хороших лошадей, бывших помещичьих, но все они больны чесоткой, которую здесь считают неизлечимой, а я берусь любую лошадь, заболевшую чесоткой вылечить за 3 – 4 недели. Пошлите на рынок кого-нибудь из Ваших конюхов, и я вам закуплю сколько хотите отличных молодых лошадей из больных чесоткой и, если через 3 – 4 недели эти лошади не будут мною вылечены, можете меня уволить. Если угодно, я дам Вам расписку.

Поверил я старику, отрядил с ним двух наших самых опытных конюхов, выдал ему из кассы небольшую сумму денег, и он начал закупать лошадей, предварительно выгородив для них довольно большой участок за нашими конюшнями – лазарет. Страшно было смотреть на этих несчастных больных лошадей. Одну лошадь пришлось по просьбе самого Пикуса пристрелить как подозрительную по сапу.

Лечил он лошадей мазью из дегтя и карболки, а сена и воды давал вдоволь. Дней через 10 – 15 он показал мне уже часть совершенно здоровых лошадей, пущенных в работу: они перевозили на фабричный двор брошенные немцами стога сена. По мере дальнейшего упорного и старательного лечения все лошади вступили в строй.

...тот же Пикос предложил свои услуги для закупки коров рабочим: сена много, картофеля тоже более чем достаточно, а крестьяне охотно распродают коров, в избытке оставшихся от бежавших помещиков. Предложение было принято. Около 300 человек рабочих и служащих получили авансы из фабричной кассы и обзавелись коровами.

Между тем на фабрике еще до ее национализации создалась неблагоприятная ситуация. Машина № 3, выпускавшая папиросную бумагу, и машина № 2, выпускавшая курительную «верже», работали безукоризненно, но машина № 1, выпускавшая бумагу мундштучную и так называемую масленку для той же табачной промышленности, стояла за отсутствием целлюлозы и древесной массы. До Октябрьской революции фабрика получала целлюлозу из Финляндии, а древесную массу из Литвы, но в первый период Советской эпохи оба эти источника оказались для нас закрытыми. Что было делать?

Долго и безрезультатно мы совещались с Григорьевым, ища выход из положения, но выхода не было; если целлюлозу можно было заменить тряпьем, то уж древесную массу ничем не заменишь… и тут я вспомнил, что еще в те годы, когда я работал помощником присяжного поверенного Гиссена, пришлось мне немало повозиться с одним очень сложным делом, в котором шел спор между наследниками по поводу оставшейся после смерти богатого купца Горелика картонной фабрики в г. Рогачеве; спор между наследниками зашел так далеко, что самую фабрику пришлось остановить и запечатать. Раз картонная фабрика, значит на ней обязательно имеется древесно – массный завод. Картон нам не нужен, а древесная масса необходима. Значит нужно немедленно съездить в Рогачев, нельзя ли использовать эту картонную фабрику, как древесно – массный завод.

Я и поехал, очень быстро разыскал одного из Гореликов, оказавшегося инженером, сыном одного из прежних владельцев картонной фабрики, называвшейся «Друть» по названию небольшой речки, притока Днепра. Эта же речка питала водяную турбину, на энергии которой работал древесно -массный завод. Молодой инженер Горелик очень доброжелательно отнесся к моему намерению пустить «Друть», как древесно – массный завод, и предложил свои услуги в качестве технорука завода. Я согласился без колебаний и тут же порекомендовал ему в качестве сотрудников, проживавших в то время в Рогачеве, двух моих старых друзей: бывшего секретаря 1го уголовного отделения Могилевского Окружного Суда Петра Павловича Буримова и бывшего следователя Казимировского, женатого на сестре Буримова.

Нужно отдать справедливость Горелику: древесно – массный цех картонной фабрики был быстро пущен в ход и мы исправно получали древесную массу в баржах по Днепру, а частично по железной дороге. Наша первая машина вновь была пущена, и фабрика работала на полную мощность.

Декретом Совета Народных комиссаров от 28.VI.1918 года было объявлено о предстоящей национализации предприятий бумажной промышленности, в первую очередь всех предприятий Акционерных Обществ с основным капиталом не менее 300 тысяч рублей по данным 1914 года.

Национализации фабрик предшествовало их детальное обследование, но наша фабрика не была обследована, а потому мы совместно с рабочим комитетом и контрольной комиссией составили сами подробный акт обследования как нашей фабрики, так и присоединенной к ней картонной фабрики «Друть». Акт обследования, подписанный мною, главным бухгалтером, рабочим комитетом и контрольной комиссией, мы направили в Главбум, и в число первых 33-х национализированных бумажных фабрик попала и Шкловская бумажная фабрика под № 22 с присоединенной к ней картонной фабрикой «Друть».

Соколовский был коммунистом, а я и Рафалович – беспартийными. Соколовский по праву гордился тем, что в дни Октябрьской революции он получил личную записку от самого Владимира Ильича; эту записку он хранил у себя, как святыню. Соколовский удачно выступал на общих собраниях: его речи были всегда остроумны и доходчивы, и в это нелегкое для всех нас время он был, как нельзя более, на месте.

К сожалению, он не был свободен от того широко распространенного порока, который погубил немало талантливых людей. Еще хуже было то, что Соколовский при его широкой натуре не только сам выпивал, но и втягивал в это дело многих других. Я неоднократно объяснял Соколовскому, что в условиях нашей фабрики, при наличии своей муки, самогон является нашим самым опасным врагом, и что нашей с ним первейшей обязанностью является самая энергичная, самая беспощадная борьба с этим злом. Он со мною не спорил и даже соглашался, но продолжал свое…

Весною 1919 года в Москве состоялся съезд директоров национализированных предприятий бумажной промышленности. Председательствовал на съезде заместитель председателя Главбума Лука Андреевич Бутылкин, совсем еще молодой человек, бывший рабочий знаменитой в то время Кувшиновской бумажной фабрики

Послал я как-то в Рогачев на фабрику «Друть» одного из своих снабженцев И.А. Дубовиса не помню уже с каким поручением; но вернувшись оттуда, умный и инициативный Дубовис привез мне ошеломляющую новость: «Немцы, отступая из Рогачева, бросили в лесу около 10 километров узкоколейных рельсов, более 50 шт. железных вагонеток, маленький паровоз и целую гору железных костылей, гаек, скрепок и прочей ж. - д. мелочи. Все это ценное железно – дорожное имущество передано начальнику станции Рогачев, не знающему, что ему делать с этим имуществом – оно ему совершенно не нужно. По словам, начальника ст. Рогачев бесхозное ж. – д. имущество находится в ведении специального Комитета при Совете Народных Комиссаров в Москве. Я немедленно выехал в Москву, отправился к Л. А. Бутылкину, и он выдал мне от имени Главбума письмо в межведомственную комиссию с просьбой передать это имущество Шкловской бумажной фабрике на предмет устройства узкоколейного подъездного пути к ст. Шклов Рига – Орловской ж. – д. и на территории самой фабрики.

других претендентов на это имущество не оказалось, Комитет постановил удовлетворить просьбу Главбума, и я получил на руки соответствующее постановление с приказом начальнику ст. Рогачев немедленно передать указанное имущество Шкловской бумажной фабрике. И только в этот момент я подумал, что рельсы и вагонетки нам крайне необходимы для перевозки дров из Купел до Днепра на расстоянии примерно 6 – 7 верст. через неделю мы получили и паровозик, и рельсы, и вагонетки, и костыли – все то, что немцы впопыхах бросили в лесу.

Итак, перевозку дров к берегу Днепра, можно было считать обеспеченной, но самих-то дров не было. Гублеском успокаивал меня обещаниями, но к рубке дров не приступал, так как обещанные ему заготовительные дружины лесорубов были еще где-то в пути. Я был достаточно настойчив, но спокойствия гублескомовских работников прошибить мне не удалось: «Вот-вот придут дружины, и дрова будут заготовлены – волноваться не стоит, все будет в порядке.» По 2 – 3 раза в неделю я приезжал в Гублеском, просил, а потом и скандалил, но воз и ныне там, не было рабочих рук…

Думал я, думал и пришел к заключению, что надо мне самому заняться заготовкой леса, а не ждать пока раскачается Гублеском. Знавал я в Могилеве одного мелкого лесопромышленника, некоего Залмана Млодика , славившегося среди лесопромышленников своей энергией, честностью и большим искусством брать от леса максимальный выход готовой продукции. Поговорил я с ним, соблазнил хлебным пайком с мельницы, и он согласился перейти на фабрику в качестве лесозаготовителя.

Поехали мы с ним в Купелы, обошли лес, и он рассчитал, что отличных березовых дров мы можем получить около 6.000 кубических саженей, что в переводе на современный объем составляет примерно 50.000 кубических метров – несколько больше годовой потребности фабрики в дровах.

...Денис предупредил меня о том, что его Купеловские односельчане сыты по горло и на рубку леса не пойдут. В то же время я понимал, что если проживающие по соседству с лесом крестьяне не пойдут на рубку леса, то уже на крестьян более отдаленных деревень рассчитывать никак нельзя. Но дрова нужны как воздух: нашего количества может хватить максимум до августа – сентября. А дальше как?

Поехал в Гублеском, узнал на каких условиях у них должны были работать дружинники: оказалось, что за каждую заготовленную кубическую сажень дров лесорубы получали: а) сколько-то (точно сколько не помню); б) 2 или 3 аршина ситца; в) четыре фунта поваренной соли

Всю причитавшуюся лесозаготовителям в Купелах мануфактуру и соль Гублеском честно отгрузил на фабрику. Я и подумал, что ежели к мануфактуре и соли добавить еще и муки с нашей мельницы, дело должно пойти.

Тут-то и начались мои мытарства. Решил я соблазнить этими благами Купеловских крестьян, и начались бесконечные, но совершенно безнадежные собрания и митинги в Купелах. Времени было затрачено уйма, самогона было выпито более чем достаточно, но на заготовки дров никто из крестьян не пошел. Отказались все, как один.

Я внес предложение: остановить фабрику на ремонт и приведение в порядок территории, использовав для этого плотников, каменщиков, слесарей и электриков; всем женщинам и пожилым мужчинам дать отпуск, а остальным рабочим в количестве примерно 350 человек пойти в лес на заготовку дров для фабрики. Соколовский, Рафалович и рабочий комитет обсудили мое предложение и согласились с ним: по тому времени это был единственный выход."