![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"...И самая большая беда, что за прошедшие 30 лет коммунисты ничему не научились. Во времена М. Ракоши, в 1950-е годы, в Народной Республике было так называемый узкий кабинет. Ракоши организовал его по сталинскому образцу. Этот узкий кабинет состоял из пяти человек: 1. Матияша Ракоши, который решал все политические вопросы, 2. Эрне Герё, к которому относились все хозяйственные дела, 3. Михая Фаркаша (теперь посаженного в тюрьму), к которому относились все вооруженные силы (армия, внутренние дела, госбезопасность), 4. Йожефа Реваи, к которому относились все дела в области культуры и, наконец, 5. Золтана Ваша, который был Председателем Госплана и занимался планированием. И все пятеро были евреями.
...После провозглашения Советской Республики руководство "Венгерского союза офицеров, унтер-офицеров запаса, работников умственного труда и солдат" в полном составе явилось к наркому обороны Йожефу Поганю - хотя среди них не только не было ни одного коммуниста, но и ни одного социал-демократа - и взяло на себя вербовку в Красную армию. Меня же через несколько дней вызвал к себе Погань и поручил взять на себя руководство двумя отделами в комиссариате обороны, отдела судов и юстиции. Я принял это поручение. За войну в этих двух отделах набралось достаточно большое количество офицеров. Даже дряхлых немощных пенсионеров мобилизовали на службу, поскольку к концу войны существовало мнение, что в армии должно быть как можно больше преданных монархии активных офицеров. Этим старикам просто "давали заработать".
До провозглашения Советской республики этот отдел возглавлял один генерал-лейтенант, но когда я попал туда, там всем распоряжался один полковник по фамилии Шоош. Дней через 10-12 после нашего знакомства я спросил у него, чем собственно занимается здесь эта масса людей, но удовлетворительного ответа от него не получил, и поэтому вместе с ним мы установили, сколько человек и кто именно нам нужен, а остальных распустил. Большей частью это были вновь призванные на службу пенсионеры.
Меня вызвал к себе Бём и спросил, почему я уволил так много старых офицеров. Потому что в них нет необходимости, ответил я. Но и им нужно как-то жить, сказал Бём. - Тогда пускай они идут строить дороги, в этом есть большая нужда в Венгрии, ответил ему я. Наш спор окончился на том, что я заявил Бёму, что у меня нет никакой необходимости в этих людях и я не могу дать им работы, если же он хочет взять их обратно, это его дело, путь берет их, куда хочет, но только не ко мне.
Могу себе представить, как после падения Советской республики все эти офицеры предстали как мученики и думаю, что они поминали меня в своих молитвах до самой смерти за то, что я помог им в этом.
После падения Советской республики он бежал за границу. Бела Кун, оставивший после провала Самуэли, Поганя взял с собой в особом поезде, который по поручению Антанты сопровождал в Вену полковник Романелли.
В эмиграции во время фракционной борьбы Погань входил в группу Ландлера и был одним из ее активнейших членов. После примирения фракций Погань был отправлен в Соединенные Штаты, где под именем "Джона Пеппера" стал членом центрального руководства и одним из руководителей американской компартии.
В 30-е годы Погань был отозван в Москву и за свою деятельность в Соединенных Штатах исключен из партии. В связи с исключением его из партии председатель Контрольной комиссии ВКП(б) Ярославский опубликовал в "Правде" сообщение, где, среди прочих грехов Поганя, говорилось, что он получал командировочные, хотя никуда не ездил. Но ему дали работу, он служил в каком-то рекламном учреждении. В 1937 году он был арестован и казнен.
После образования Советской республики военные трибуналы были распущены. В Будапеште из трибунала, находившегося на проспекте Маргит, остался лишь завхоз (бывший гусарский полковник), несколько охранников и унтер-офицеров. Тюремные камеры были переполнены политическими заложниками, поэтому было необходимо образовать Будапештский военный трибунал. Этот вопрос я решил, обратившись Миклошу Кишшу, руководителю будапештской линейной комендатуры, с которым я был знаком еще с того времени, когда я был помощником адвоката в конторе Ландлера, и попросил его прислать ко мне проходящих военную службу членов профсоюза рабочих-металлистов, человек 10-15, из которых можно было бы организовать революционный трибунал и прокуратуру.
Он, а также профсоюз металлистов прислал мне 15 человек, которых я распределил на группы и научил, как надо судить и как надо обвинять. Так, уже в середине апреля начал действовать будапештский революционный трибунал. Политических заложников, содержавшихся на проспекте Маргит, я передал в тюрьму на улице Марко.
Еще до образования военного трибунала ко мне в наркомат обороны пришел представитель комиссариата иностранных и внутренних дел и сообщил, что швейцарских консул получил разрешение поговорить с сыном владельца кожевенного завода Маутнера, который находился под арестом как заложник от буржуазии. При их разговоре присутствовал и я. Из камеры вышел красивый молодой человек и на вопрос швейцарского консула ответил, что в ним обращаются хорошо и никаких претензий он не имеет.
Во время организации военных трибуналов скопилось уже множество дел. Эти дела я просмотрел вместе с выбранными судьями и обвинителями. Так ко мне попало дело пяти офицеров из Надьканижи. Среди документов я нашел обрывок бумаги, на котором карандашом было написано только: "посылаю при сем пять контрреволюционных офицеров" и неразборчивая подпись.
На мой запрос письмом, почему эти офицеры находятся в тюрьме будапештского революционного трибунала, в Надьканиже разъяснения дать не могли. Никаких конкретных обвинений против них тоже не было. Я вызвал к себе арестованных офицеров и поскольку никто из них не знал или не хотел сказать, почему он был арестован, я задал им вопрос, хотят ли они служить в Красной Армии.
Все с радостью согласились. В тот же день я выпустил их и направил в распоряжение военного командования с тем, чтобы они были немедленно направлены на фронт. Из них лишь один капитан сбежал в Сегед к тамошнему правительству, а остальные остались в частях Красной Армии.
Еще во второй половине апреля комиссар Карой Вантуш сообщил мне, что его отозвали из Надьканижы, где он находился как командующий фронтом на реке Мура, в Будапешт в распоряжение Правительственного совета, и спросил, не хотел бы я отправиться туда вместо него. Мне уже изрядно надоело в Комиссариате обороны и военном трибунале и поэтому я 2 мая отправился в Надьканижу. Я занял место Вантуша в гостинице на рыночной площади. Там я занял две комнаты и пока дал распоряжение о том, чтобы в одно из комнат дежурили телефонисты в три смены, а в другой жил сам. К этой комендатуре относился один батальон, которым командовал жандармский подполковник, который стоял на берегу Муры на югославском фронте, а также те военные отряды, которые находились в области Зала, в основном в Каниже. В Надьканиже стоял целый полк. По всем Задунавью, в Каниже и в ближайших районах настроение было тревожное и неспокойное.
Одного из членов руководства Партии мелких сельских хозяев (ПМСХ) арестовали. В следующее воскресенье после службы в церкви на рыночной площади собрались крестьяне и целый толпа ворвалась ко мне в гостиницу. Их главным оратором был один настроенный весьма воинственно крестьянин, который орал так, будто бы произносил речь перед пятитысячной толпой на рыночной площади. Я постарался его успокоить и просил, чтобы он не кричал, а то я чего доброго оглохну и мы не до чего не договоримся. Наконец, один крестьянин, потолковее и поумнее, сказал, что они явились сюда, потому что арестован др. Хегедюш, один из руководителей ПМСХ, который никаких преступлений не совершал.
Я здесь военный комендант и не имею права вмешиваться в дела гражданских властей или обвинителя, сказал я. После долгого спора они заявили, что ручаются за Хегедюша, после чего я вызвал по телефону обвинителя Полаи и сообщил ему желание депутации, после чего депутация от меня удалилась. Обвинитель временно освободил Хегедюша, который в ту же ночь сбежал в Югославию. На другой день обвинитель, естественно, арестовал крестьян, поручившихся за него.
Замечу здесь, что после падения Советской республики как д-ра Хегедюша, так и громогласного крестьянина, как пострадавших, выбрали в том же году депутатами национального собрания, и когда я в октябре 1919 года предстал перед судебной пятеркой в Надьканиже, в моем процессе и хозяин и "господин депутат" предстали в качестве свидетелей, я же сидел на скамье подсудимых.
Когда этого "сельского хозяина" арестовали еще при диктатуре, ко мне просить за мужа явилась его жена, бледная, с лицом восковой желтизны. Нужно сказать, что при даче показаний как свидетель этот крестьянин в качестве смягчающего обстоятельства в мою пользу заявил, что когда его жена была у меня по поводу его ареста, я говорил с женщиной вполне вежливо и даже предложил ей сесть.
Наученный описанным выше случаем, я перенес свою контору из гостиницу в поместье Лажнаки, которое находилось примерно километров в двух-трех от города и принадлежало графу, иезуиту, который, конечно, эмигрировал. Позднее, чтобы не подвергаться подобным нападениям, я для охраны разместил там полк военных матросов.
Этот "папский граф" был гомосексуалистом и бежал так поспешно, что оставил свою переписку, в том числе и компрометирующие любовные письма, которые забрали в директорию.
В Надьканиже и в окрестностях продовольствия было более чем достаточно, потому что с югославской границы поступало много продовольствия и скота. В Будапеште во время Советской республики продовольственное снабжение становилось все хуже. Большая част населения питалась вареными тыквами и гречкой. Удивляться не приходилось, что находились предприимчивые люди, которые приезжали в Надьканижу для закупки продуктов. Как правило, этих ловкачей ловили и доставляли ко мне. Когда я требовал от них предъявить документы, по которым они приехали без разрешения местных властей покупать продукты, некоторые показывали такие удостоверения, на которых была подпись пяти комиссаров.
Местные власти неодобрительно относились к этим скупщикам прежде всего потому, что они в избытке располагали "голубенькими" и набивали цены. Однажды Шнефф пришел ко мне в отчаянии и рассказал, что в одной из ближайших деревень появился "народный трибун", который объявил через сельского старосту, чтобы все жители собрались на площади перед церковью и произнес перед крестьянами речь "о новой культуре" и, в частности, сказал, что церковь нужно закрыть и сделать в ней кино. К сожалению, я не смог задержать этого оратора, он, по-видимому, узнал о моих намерениях и сел на поезд на в Надьканиже, а на какой-то маленькой станции.
Я сказал Шнеффу раз и навсегда, чтобы он, когда в селах появляются агитаторы в очках и с золотыми зубами, немедленно под мою ответственность гнал их в шею туда, откуда они пришли. Вместо таких очкариков с золотыми зубами я организовал, что дважды в Надьканижу приезжал старик Нистор, чтобы поговорить с крестьянами и прочитать доклад.
Так же, как неожиданно и сразу была провозглашена 21 марта Советская республика, также неожиданно произошло ее падение 1 августа . В этот день в "Непсаве" под заголовком "Всем!" был напечатан манифест Белы Куна, в котором еще говорилось: "Венгерский пролетариат будет стоять до последнего за Советское правительство", в 2-го августа здесь же появилось сообщение о том, что советское правительство сложило свои полномочия. В манифесте нового правительства я прочел, чтобы "все оставались на своих местах", и так как среди членов нового правительства Пейдля было человека 4-5, которые были членами Правительственного совета и при Советской республике, я подумал, что все эти изменения ничего особенного не значат и что это не что иное, как шахматная политическая партия. Однако когда из изданных указов я понял, что это не шутка и что речь идет о серьезной смене режима, я позвонил новому министру обороны Хаубриху. После того, как нас соединили, между нами произошел следующий разговор:
- Прошу к телефону товарища Хаубриха. - У телефона министр Хаубрих, а не товарищ Хаубрих, - сказал он. На это я сказал ему пару крепких слов и сообщил, что завтра вместе с ротой матросов я покину Надьканижу, и если нужно, он должен позаботиться о назначении нового человека. В тот же день ко мне пришли два матроса из группы Фабика, которая спешно оставила Пешт, и сказали, что заместителя Фабика Освальда, уроженца Надьканижы, в Шиофоке задержали жандармы и убили.
Накануне моего отъезда я побывал у Шнеффа и сообщил ему, что завтра уезжаю из города. Я попросил его отобрать около ста человек из надежных рабочих, которым я дам оружие, боеприпасы и один пулемет. Это снаряжение я в ту же ночь вывез на машине из казармы и оно было роздано. Но, о чем мне стало известно позднее, как только поезд, в котором я находился, отошел от Надьканижы, Шнеффа в здании городской управы избили и выбросили, а рабочих разоружили.
На другой день, 7 августа я составил особый поезд, в который погрузил вооруженный батальон военных моряков с оружием, пулеметами и сам вместе с Имре Куташом, которого я назначил политическим комиссаром надьканижского гарнизона, сел в этот поезд. Я договорился с командиром батальона моряков (его, как мне помнится, звали Циммерманом), что мы остановимся в Шиофоке и арестуем убийц Освальда, поэтому для безопасности мы посадили рядом с машинистом двух моряков. Однако эти храбрецы вместо того, чтобы остановиться в Шиофоке и найти убийц Освальда, промчались мимо на всех парах. Позднее я узнал, что командир батальона моряков был по роду занятий официант, а его заместитель пехотный прапорщик, который до этого никакого касательства к морякам не имел. И так обстояло дело и в случае большинства состава батальона.
Замечу, что самая суровая диктатура в Надьканиже была после падения Советской республики, с 1 по 7 августа. В это время батальон моряков установил свои пулеметы на перекрестках, так что жители дней пять-шесть боялись даже выйти на улицу.
До Секешехервара наша поездка в Будапешт шла гладко, но непосредственно перед станцией нам преградили путь красноармейцы. С помощью спрятанных на полях пушек и пулеметов они заставили наш поезд остановиться. Я не мог себе представить, что произошло, поэтому вдвоем с Куташом я вышел к ним навстречу. Выяснилось, что под Секешфехерваром стоит полк красноармейцев-металлистов. Его командир и политический комиссар сообщили мне, что под Будапештом стоят румыны и, наверное, они уже вошли в город, поэтому не было никакого смысла отдавать оружие в руки румын. Все это было для меня новым и неожиданным.
Я пошел на станцию и там вызвал по телеграфу начальника будапештской станции, откуда мне сообщили, что в окраинных районах Будапеште уже находится румынские войска. Поэтому мы сдали все наше оружие, и только командиры оставили при себе револьверы. Теперь мы двигались вперед медленно и повсюду по телеграфу или телефону спрашивали о положении в Будапеште. Бежавшие из Будапешта красноармейцы со встречных поездов рассказали мне, что они видели румынские части уже в центре города. Услышав это, я распустил батальон и сказал, что каждый может ехать, куда хочет. Когда я на трамвае ехал по Будапешту, то повсюду видел румынских офицеров с накрашенными, напудренными лицами.
***
...После ареста....Виола, кстати, был красным охранником в Надьканиже и поэтому знал меня. После падения Советской республики он немедленно перешел к белым и стал детективом. Пока он мог оказать им услуги, они его держали, а потом выгнали из-за еврейского происхождения.
Если попытаться найти ответ, что было причиной столь быстрого падения Советской республики, то следует ответить на это тем, что Советская республика пала уже в момент своего возникновения, поскольку: 1. из министров правительственного совета был только один коммунист (комиссар иностранных дел Бела .Кун)
2. две партии, коммунистическая и социал-демократическая, объединились. До 1918 года в Венгрии не существовало Коммунистической партии. Здесь всегда была единая рабочая партия, социал-демократическая, в которой не удавалось даже образовать единой организованной левой платформы. Бела Кун, Карой Вантуш и Ференц Янчик вернулись из русского плена в ноябре 1918 года с целью организации коммунистической партии. В феврале 1919 года почти все руководители уже находились в тюрьме. За такое время, естественно, нельзя создать какую-то бы то ни было партию.
Таким образом, когда коммунистические руководители договорились о том, чтобы объединить две партии, то сторонники Куна по сути дела загнали коммунистов, как баранов, в стойло социал-демократии.
Чем же объясняется то, что Бела Кун согласился на такие самоубийственные условия? Когда началась война, Бела Кун был мелким служащим рабочей страховой компании в Коложваре. У него не было никаких особых данных руководителя. Это был человек непрезентабельной внешности, губошлеп, плохой оратор. Он был способен к истерические выпадам. Не так уж невероятно предположение, что этого мелкого бюрократа, у которого не было никаких перспектив выдвинуться на гражданской службе, закружилась голова от власти министра и руководителя партии.
Бела Кун не был глупым человеком и у него были определенные практические знания, которые он приобрел в Советском Союзе. Поэтому он должен был знать, что при таких условиях Советская республика не может существовать в Венгрии. Я со своей стороны считаю, что самым большим преступлением Белы Куна было то, что он поставил на карту судьбу венгерского пролетариата. Он все поставил на одну карту: на то, что русская Красная армия в скором времени вступит в Будапешт. Однако этого не произошло, поэтому Советская республика должна была пасть. Бела Кун хотел превзойти Ленина. В пропаганде русских большевиков никогда не было раздела земли, и тем не менее после прихода к власти Ленин и большевистская партия немедленно роздали землю неимущим крестьянам, чтобы этим ослабить влияние эсеров. Раздел земли входил в программу партии эсеров.
Кун же хотел быть более умным и большим социалистом, чем все, и поэтому не дал земли крестьянам. По правде говоря, он не дал крестьянам ничего. Промышленные рабочие также не получили ничего. Все знают, что вопрос продовольственного снабжения городов не был решен, и Будапешт во время Советской республики жил гречкой и вареной тыквой.
Ко всему этому надо добавить несколько грубых ошибок. Такой ошибкой было, например, что, что правительство демобилизовало кадровых офицеров, убрало их из Красной армии, а потом, некоторое время спустя обязало их опять вступить в Красную армию. Можно себе представить, с каким энтузиазмом служили они там. Все это увенчалось отводом победно наступавшей венгерской Красной армии с чешского фронта, на чём по требованию Клемансо настоял Бела Кун. Именно тогда и по этой причине Аурель Штромфельд ушел с поста начальника генерального штаба. Эти действия Куна были равны предательству. И это и послужило непосредственной причиной дезорганизации Красной армии и в скором времени падения Советской республики.
***
...В один прекрасный день меня и другого лейтенанта запаса доставили в суд офицерской чести... меня спросили, был ли я на фронте и какие имею награды. Когда я сообщил, что награжден двумя серебряными крестами "За храбрость", военным крестом "За заслуги" 3-й степени с мечами, крестом Кароя, медалью "За ранение" и немецким Железным крестом 2-й степени, то все разинули рты и майор сказал только: "Не могу понять, как мог артиллерийский офицер с такими наградами и к тому же юрист быть заодно с такими людьми?" - Я лишь следовал своим убеждениям и никогда не буду стыдиться этого, - ответил я. Не было никакого смысла вступать в спор с этими людьми, и меня просто отвели назад в мою камеру и дело на этом закончилось.
Однажды перед дверью моей камеры остановился майор и спросил:- Вы меня не узнаете? - Нет, - ответил я, - не припоминаю. - Я был среди тех офицеров из Надьканижи, которых вы выпустили из тюрьмы и отправили на поле боя. Чтобы здесь вам не делали неприятностей, я прикажу, чтобы ваша дверь была целый день заперта и ее открывали только тогда, когда вам необходимо.
Так продолжалось несколько дней. При запертой двери я уже решился раздеваться на ночь. Однажды ночью дверь не ключ не заперли. Это показалось мне подозрительным, поэтому я не разделся и не лег, а только сидел на кровати. Вдруг в полночь я услышал звук шагов, разговор, шепот, шум приближался к моей двери.
Нужно сказать, что в тот день дежурил молоденький лейтенант, лет 20-ти, которого арестовали за разговоры за два дня до падения Советской республики, так что он всего два дня был "мучеником". Этот сопляк и до этого относился ко мне крайне недоброжелательно. Вдруг дверь моей камеры, которая, как я уже сказал, не была заперта, сильно толкнули и в камеру ворвались несколько человек. Я вскочил с постели и встал в угол, чтобы на меня нельзя было напасть сзади.
Среди ворвавшихся был ...один артиллерийский майор, которого я до этого никогда не видел, и трое штатских. Эти были шпики, на голове у них были общеизвестные котелки. В руке одного из них была дубина толщиной в мою руку, Сначала на меня набросились два офицера, но после первого удара я стал отбиваться ногами, наносил удары кулаком, как придется. От офицеров пахло алкоголем, вероятно, они раньше хорошо набрались.
На крики и шум, можно сказать, вовремя прибежал молодой офицер с саблей наголо, который как раз в тот момент заступил на дежурство, но до тех пор детективам удалось нанести мне такой удар по голове, что на ней немедленно вскочила шишка величиной с кулак и лицо мое залилось кровью. Этот молодой офицер принудил майора и лейтенанта вместе с детективами уйти. Я слышал, как они препирались перед моей дверью и молодой лейтенант сообщил им, что майор, тот, которого я выпустил из тюрьмы на проспекте Маргит, запретил впускать кого бы то ни было в мою камеру. Так я отделался лишь шишкой на голове.
Через несколько дней меня в наручниках перевезли в тюрьму при прокуратуре Канижи. ..родственники передали мне в комендатуре несколько сотен крон. Эти деньги я спрятал в подкладке шляпы. При обыске тюремный охранник, естественно, первым долгом посмотрел подкладку шляпы и немедленно нашел деньги. Он доложил об этом прокурору. За это прокурор на следующий день поместил меня в камеру, где к полу были прикреплены четыре железных крюка. Мне заковали руки и ноги в кандалы и цепь прикрепили к этим крюкам. Эта камера сохранилась еще от старых бетярских времен [венг.: бетяры - разбойники, грабившие богатых и помогавшие бедным. - Т. Л.] и в прежние времена к этим крюкам приковывали бетяров.
Я должен был находиться в кандалах целый день и меня расковывали только к вечеру, чтобы я мог раздеться, после чего меня приковывали к кровати. По тюрьме сразу разнеслись слухи о том, что меня заковали в кандалы, и мой авторитет настолько повысился, что через уборщиков и цирюльника мне посылали столько еды, что я уже не мог с ней справиться. Я пробыл в кандалах около недели, потом их сняли и меня перевели в общую камеру. В камере нас было трое, кроме меня там был и товарищ по имени Барань, тот самый, который организовал во время забастовки железнодорожников бригаду для восстановления путей. Тюремная жизнь была настоящим санаторием по сравнению с армейской тюрьмой. Каждый вечер можно было спокойно раздеться, можно было нормально умываться и вообще жизнь была спокойной.
На дворе тюрьмы на прогулках я встретился с Яношом Полаи, которому удалось пристроиться позади меня. Он рассказал, что после моего отъезда в Надканиже сразу же власть взяли контрреволюционеры, и он тоже был должен бежать.
Однажды тюрьму посетил новый губернатор в сопровождении прокурора. В соседней с моей камере сидел еврейский парнишка лет семнадцати, который - насколько я помню - был обвинителем при ревтрибунале Кестхея. Когда губернатор его увидел, он всплеснул руками и воскликнул:- Этот мерзавец повесил моего лучшего друга! В тот же день его перевезли в Шиофок и там убили, потому что здесь по молодости его нельзя было приговорить к смерти.
На 16 октября 1919 года были назначено суд по т. н. "большому процессу" коммунистов Надьканижы. Обвинение состояло в том, что после подавления контрреволюционного мятежа образованный на месте чрезвычайный революционный трибунал приговорил трех контрреволюционеров к смерти, и они были в тот же день казнены обвинителем Полаи в Надьканиже. Меня обвиняли в злоупотреблении властью за то, что по случаю контрреволюционного выступления в Надьбаконаке я просил в Будапеште войск и отправил их туда под командованием Энтцбергера. Это была правда, и я это не отрицал. За исключением Полаи все обвиняемые вели себя некрасиво. Вероятно, они заранее договорились между собой, чтобы все свалить на Полаи, и представиться на суде невинными овечками. Однако то, что в подавлении мятежа и в вынесении и приведении в исполнение смертных приговоров, ведущую роль играл Полаи, было правдой.
Когда в конце мая отряд вернулся из Надьбаконака, мне об этом доложили, но едва от меня вышел сообщивший обо всем член директории, раздались выстрелы. Посланный мною вернулся с сообщением, что в тюремном дворе были расстреляны люди. Все это произошло поздно вечером. Когда я на следующий день встретился с Полаи, и он рассказал о том, что произошло, я сказал ему:- Здесь вы сделали большую ошибку, не было никакой необходимости в создании там чрезвычайного трибунала, у вас еще будут из-за этого неприятности.
Заседание суда проходило не в здании прокуратуры, а для придания делу большего веса в большом зале ратуши. Публику, естественно, пускали по билетам, но и при этом зал был наполнен до предела. В зале прохаживались вооруженные офицеры.
Моя роль в деле была весьма незначительной, я не участвовал ни в вынесении приговора, ни в его исполнении. Тем не менее, в процессе вместе с Полаи я играл главную роль, так как в моем лице видели представителя Советской республики.
Только после окончания процесса я узнал, что за несколько дней до процесса т.н. "интеллигенция" и ярые контрреволюционеры собрались в городском казино на торжественный ужин, где было решено, что в процессе меня и Полаи приговорят к смертной казни. Однако при рассмотрении относительно меня дело обнаружились особые обстоятельства, совсем не совпадающие с речью обвинителя, требовавшего кровавой расправы.
Городские адвокаты отказались от защиты коммунистических преступников. Об этом председатель суда объявил в начале заседания. Однако поскольку по закону обязательно была защита, защитники обвиняемых, в том числе и мой, были назначены судом. Моим защитником было молодой адвокат, которого я видел в первый раз в жизни, по имени д-р Ласло Малек, которой отнесся к делу очень тщательно. Кстати, назначенные защитники не говорили с обвиняемыми ни до начала процесса, ни во время него. Общее настроение тогда было насколько возмущено против коммунистов, что на это никто из них не решился.
На суде в качестве свидетеля выступил один из преподавателей кадетского училища в Надьканижи, молодой капитан румынского происхождения, который на фронте был со мной в одном полку, и он осмелился сказать перед судом, что я был один из храбрейших офицеров полка. Был другой свидетель, телеграфист, который сказал, что слышал наш разговор, когда Самуэли вызвал меня по телефону и сказал, что прибудет в город для наведения порядка, на что я ответил, что в этом нет никакой необходимости, потому что в Надьканиже уже полный порядок. Все это суд нашел достаточным, чтобы применить ко мне при вынесении приговора 92-ую статью, которая давала самые большие смягчения.
Все знали также, что тогда, когда вышеназванные офицеры обедали в ресторане и ели отнюдь не гречку, а выбирали различные блюда по меню, мне приносили обед из казармы, и я ел то же, что ели солдаты. Должен сказать, что это была вполне приличная еда. Такие мелочи помогли мне избежать смертного приговора.
По праву последнего слова я выступил и сказал следующее:- Я не отрицаю, что я коммунист и что я борюсь за лучший и честный строй. Я также признаю, что убил многих на русском и итальянском фронте, но тогда это не называли убийством, более того, австрийский и германский императоры дали мне за это награды. Суд присудил Яноша Полаи к смертной казни, меня к 12 годам я, а остальные обвиняемые получили от 5 до 10 лет тюрьмы.
Касающаяся меня часть приговора была следующей: "В случае обвиняемого д-ра Арпада Сабадоша суд в качестве смягчающего обстоятельства принимает во внимание отсутствие судимости в прошлом, то, что он женат, долгую безупречную службу на полях сражений, а также психическое состояние как результат этого, абсолютную приверженность к коммунистическим идеям, определяющую его мысли и действия, а также то, что он, как об этом официально известно суду, в период его пребывания военным комендантом, Надьканижа была избавлена от крупных насильственных действий; отягчающим обстоятельством суд считает то, что обладая высоким интеллектом и умственными способностями, он мог ясно предвидеть последствия своих действий. Учитывая перевес смягчающих обстоятельств, суд считает обоснованным применение 92-й статьи Уголовного кодекса". После объявления приговора председатель суда д-р Геза Кенеди повернулся ко мне со следующими словами:
- Вы должны были получить такой же приговор, как и Полаи.
Как видно, судьи проголосовали против его предложения. Приговор обжалованию не подлежал и вступил в действие в момент оглашения."
"...Процесс в Надьканиже был первым из крупных процессов над коммунистами, поэтому смертный приговор привести в исполнение не решились, а отправили секретаря суда в Будапешт, чтобы испросить утверждения приговора у правительства Фридриха или у румынских властей. Посланный вернулся с тем, что для приведения в исполнение приговора никакого разрешения не требуется.
Полаи и после того, как был приговорен к смертной казни, принимал участие в общих прогулках. Он нередко пристраивался за мной и мы с ним разговаривали. Он не верил, что белые долго продержатся у власти, и был уверен в том, что я в скором времени освобожусь, и просил меня в этом случае помочь и ему. Я, к сожалению, не видел наше положение в таком розовом свете, но, конечно, обещал ему, что если выйду, то не забуду и о нем.
Через несколько дней в тюрьме поднялась подозрительная возня, камеры были освобождены, и сидевших в них перевели в другие камеры. Так, мы узнали от уборщиков, что прибыл Михай Бали, палач, и так как в гостинице ему не дали номера, он будет жить в тюрьме в одной из камер.
Полаи был cильным человеком и на суде он вел себя мужественно и только улыбался, когда другие обвиняемые пытались все свалить на него. И все же, когда ему объявили, что на следующий день в полдень его казнят, он сломался. Из его камеры я вдруг услышал звуки, похожие на вой собаки, это продолжалось часа два. По-видимому, Полаи плакал. У него была семья, жена, дети, брат, им разрешили попрощаться с ним.
Город выглядел, как будто был праздник. Привели батальон солдат, часть поставили перед тюрьмой, часть во дворе. Мы из окна видели, как толпой повалила празднично одетая "господская публика", мужчины и женщины, чтобы посмотреть, как будут вешать,. После обычных формальностей Полаи повесили. Надзиратель, тот самый, который нашел за подкладкой моей шляпы деньги, когда меня привели в тюрьму, рискуя своей должностью, вывел меня из камеры в уборную, потому что оттуда из окна можно было увидеть повешенного Полаи. Так, на земле стало меньше одним честным и преданным коммунистом.
В сентябре 1919 г. меня перевели в тюрьму в Шопроне...тогда там самым строгим образом соблюдались все прежние тюремные правила.
Первые три недели меня продержали в одиночке. В камере была складная железная койка, к верху которой была приделана доска, она же служила обеденным столом. Кроме этого было что-то вроде табуретки и прикрепленный к стене крохотный шкафчик, в котором можно было держать зубную щетку и дневную порцию хлеба. В углу стояла "параша". Она представляла собой круглый жестяной бак с двумя ручками, и арестованным справлял в ней свою нужду.
Распорядок дня в тюрьме В 5 часов утра подъем, все должны были встать, заправить койку и привести в порядок камеру. Охранники отворяли дверь камеры и арестованные должны были выставить парашу перед дверью. Тюремные рабочие уносили ее и приносили пустой назад, после чего дверь закрывалась и не открывалась до следующего утра. Завтрак (суп-болтанку), дневную порцию хлеба, обед и ужин передают через окошко в двери. Днем на кровать ложиться нельзя, за это строго наказывают. Поэтому арестованному не остается ничего другого, как целый день ходить взад и вперед или присаживаться на табуретку.
Тюрьму не топили с 1914, то есть с начала войны. Когда я туда попал, камеры не отапливались вот уже пять лет. Поэтому я три недели постоянно ходил взад и вперед от холода. Камера была короткая, три-четыре шага и должен был поворачивать. Я присаживался на табуретку лишь тогда, когда от множества поворотов начинала кружиться голова. И так продолжалось три недели. Я так привык к этому хождению взад-вперед по камере, что и теперь, то есть сорок лет спустя, если очень нервничаю или думаю, хожу по комнате.
Трехнедельный срок "раскаяния" строго соблюдался, ни одним днем меньше. Позже, когда я уже начал разговаривать с охранниками, те говорили, что эти три недели нужны для того, чтобы арестованный думал о совершенном преступлении и у него было бы время раскаяться в нем. Кстати, в камере всю ночь горел свет и охранник каждый час хотя бы один раз, а иногда и чаще, заглядывал в отверстие в двери.
В тюрьме были только одиночные камеры, общих там не было. Мне больше нравилась система одиночек, чем общих камер, потому что в общих камерах арестованные постоянно ругаются.
Через три недели меня доставили к директору тюрьмы, которые поговорил со мной, расспрашивал о том, о сем. Вместе с арестованным в тюрьму доставлялся и приговор, поэтому директор имеет возможность познакомиться с приговором каждого арестованного и с вмененным ему в вину поступком. В конце разговора директор сказал мне, что я должен буду работать писарем в работавшей при тюрьме мастерской по очистке шерсти.
Эта мастерская была собственностью одной венской фирмы. Она поставляла сырье, окровавленные шкуры свиней с боен, а также двух мастеров, австрийцев. Помещения и рабочую силу, арестованных, поставляла тюрьма. Перед каждым арестантом стоял т. н. "гребень". У гребня было 15-20 стальных зубьев длиной 20-25 см и шириной около полсантиметра. Арестант брал в руки грязный комок шкуры и проводил им по зубьям до тех пор, пока он не освобождался от сора. Хотя кроме сермяжной одежды на арестантах был и фартук, эта грязь проникала сквозь одежду и они постоянно чесались, а многие получали различные кожные заболевания.
Большая часть работавших здесь арестантов были цыгане. За работу арестанты получали небольшое вознаграждение, и раз в недели можно было за этот счет "запасаться". Это "делание запасов" состояло в том, что мастер, австриец, приносил в тюрьму картошку, которую варили в помещении перед сушильней, вываливали в большой ящик и вносили в мастерскую. Раздача происходила по точному списку, который составлял мастер, и в зависимости от того, кто как работал, получали от одного до трех килограммов картошки, которую голодные арестанты тут же на месте съедали.
Моя работа состояла в том, чтобы вести список учета, в котором я со слов мастера записывал около имени каждого арестанта, сколько работы он сдал, а в другом списке я отмечал, сколько картошки получил каждый.
Потом, когда я лучше познакомился с мастером, он каждый день проносил газету, которую я вынимал из кармана его зимнего пальто и прочитывал в уборной, а потом клал обратно в карман. Старик охранник в моем случае закрывал глаза на то, что я слишком долго находился в уборной, а вообще он не разрешал арестантам отлучатся на долгое время.
...После провозглашения Советской Республики руководство "Венгерского союза офицеров, унтер-офицеров запаса, работников умственного труда и солдат" в полном составе явилось к наркому обороны Йожефу Поганю - хотя среди них не только не было ни одного коммуниста, но и ни одного социал-демократа - и взяло на себя вербовку в Красную армию. Меня же через несколько дней вызвал к себе Погань и поручил взять на себя руководство двумя отделами в комиссариате обороны, отдела судов и юстиции. Я принял это поручение. За войну в этих двух отделах набралось достаточно большое количество офицеров. Даже дряхлых немощных пенсионеров мобилизовали на службу, поскольку к концу войны существовало мнение, что в армии должно быть как можно больше преданных монархии активных офицеров. Этим старикам просто "давали заработать".
До провозглашения Советской республики этот отдел возглавлял один генерал-лейтенант, но когда я попал туда, там всем распоряжался один полковник по фамилии Шоош. Дней через 10-12 после нашего знакомства я спросил у него, чем собственно занимается здесь эта масса людей, но удовлетворительного ответа от него не получил, и поэтому вместе с ним мы установили, сколько человек и кто именно нам нужен, а остальных распустил. Большей частью это были вновь призванные на службу пенсионеры.
Меня вызвал к себе Бём и спросил, почему я уволил так много старых офицеров. Потому что в них нет необходимости, ответил я. Но и им нужно как-то жить, сказал Бём. - Тогда пускай они идут строить дороги, в этом есть большая нужда в Венгрии, ответил ему я. Наш спор окончился на том, что я заявил Бёму, что у меня нет никакой необходимости в этих людях и я не могу дать им работы, если же он хочет взять их обратно, это его дело, путь берет их, куда хочет, но только не ко мне.
Могу себе представить, как после падения Советской республики все эти офицеры предстали как мученики и думаю, что они поминали меня в своих молитвах до самой смерти за то, что я помог им в этом.
После падения Советской республики он бежал за границу. Бела Кун, оставивший после провала Самуэли, Поганя взял с собой в особом поезде, который по поручению Антанты сопровождал в Вену полковник Романелли.
В эмиграции во время фракционной борьбы Погань входил в группу Ландлера и был одним из ее активнейших членов. После примирения фракций Погань был отправлен в Соединенные Штаты, где под именем "Джона Пеппера" стал членом центрального руководства и одним из руководителей американской компартии.
В 30-е годы Погань был отозван в Москву и за свою деятельность в Соединенных Штатах исключен из партии. В связи с исключением его из партии председатель Контрольной комиссии ВКП(б) Ярославский опубликовал в "Правде" сообщение, где, среди прочих грехов Поганя, говорилось, что он получал командировочные, хотя никуда не ездил. Но ему дали работу, он служил в каком-то рекламном учреждении. В 1937 году он был арестован и казнен.
После образования Советской республики военные трибуналы были распущены. В Будапеште из трибунала, находившегося на проспекте Маргит, остался лишь завхоз (бывший гусарский полковник), несколько охранников и унтер-офицеров. Тюремные камеры были переполнены политическими заложниками, поэтому было необходимо образовать Будапештский военный трибунал. Этот вопрос я решил, обратившись Миклошу Кишшу, руководителю будапештской линейной комендатуры, с которым я был знаком еще с того времени, когда я был помощником адвоката в конторе Ландлера, и попросил его прислать ко мне проходящих военную службу членов профсоюза рабочих-металлистов, человек 10-15, из которых можно было бы организовать революционный трибунал и прокуратуру.
Он, а также профсоюз металлистов прислал мне 15 человек, которых я распределил на группы и научил, как надо судить и как надо обвинять. Так, уже в середине апреля начал действовать будапештский революционный трибунал. Политических заложников, содержавшихся на проспекте Маргит, я передал в тюрьму на улице Марко.
Еще до образования военного трибунала ко мне в наркомат обороны пришел представитель комиссариата иностранных и внутренних дел и сообщил, что швейцарских консул получил разрешение поговорить с сыном владельца кожевенного завода Маутнера, который находился под арестом как заложник от буржуазии. При их разговоре присутствовал и я. Из камеры вышел красивый молодой человек и на вопрос швейцарского консула ответил, что в ним обращаются хорошо и никаких претензий он не имеет.
Во время организации военных трибуналов скопилось уже множество дел. Эти дела я просмотрел вместе с выбранными судьями и обвинителями. Так ко мне попало дело пяти офицеров из Надьканижи. Среди документов я нашел обрывок бумаги, на котором карандашом было написано только: "посылаю при сем пять контрреволюционных офицеров" и неразборчивая подпись.
На мой запрос письмом, почему эти офицеры находятся в тюрьме будапештского революционного трибунала, в Надьканиже разъяснения дать не могли. Никаких конкретных обвинений против них тоже не было. Я вызвал к себе арестованных офицеров и поскольку никто из них не знал или не хотел сказать, почему он был арестован, я задал им вопрос, хотят ли они служить в Красной Армии.
Все с радостью согласились. В тот же день я выпустил их и направил в распоряжение военного командования с тем, чтобы они были немедленно направлены на фронт. Из них лишь один капитан сбежал в Сегед к тамошнему правительству, а остальные остались в частях Красной Армии.
Еще во второй половине апреля комиссар Карой Вантуш сообщил мне, что его отозвали из Надьканижы, где он находился как командующий фронтом на реке Мура, в Будапешт в распоряжение Правительственного совета, и спросил, не хотел бы я отправиться туда вместо него. Мне уже изрядно надоело в Комиссариате обороны и военном трибунале и поэтому я 2 мая отправился в Надьканижу. Я занял место Вантуша в гостинице на рыночной площади. Там я занял две комнаты и пока дал распоряжение о том, чтобы в одно из комнат дежурили телефонисты в три смены, а в другой жил сам. К этой комендатуре относился один батальон, которым командовал жандармский подполковник, который стоял на берегу Муры на югославском фронте, а также те военные отряды, которые находились в области Зала, в основном в Каниже. В Надьканиже стоял целый полк. По всем Задунавью, в Каниже и в ближайших районах настроение было тревожное и неспокойное.
Одного из членов руководства Партии мелких сельских хозяев (ПМСХ) арестовали. В следующее воскресенье после службы в церкви на рыночной площади собрались крестьяне и целый толпа ворвалась ко мне в гостиницу. Их главным оратором был один настроенный весьма воинственно крестьянин, который орал так, будто бы произносил речь перед пятитысячной толпой на рыночной площади. Я постарался его успокоить и просил, чтобы он не кричал, а то я чего доброго оглохну и мы не до чего не договоримся. Наконец, один крестьянин, потолковее и поумнее, сказал, что они явились сюда, потому что арестован др. Хегедюш, один из руководителей ПМСХ, который никаких преступлений не совершал.
Я здесь военный комендант и не имею права вмешиваться в дела гражданских властей или обвинителя, сказал я. После долгого спора они заявили, что ручаются за Хегедюша, после чего я вызвал по телефону обвинителя Полаи и сообщил ему желание депутации, после чего депутация от меня удалилась. Обвинитель временно освободил Хегедюша, который в ту же ночь сбежал в Югославию. На другой день обвинитель, естественно, арестовал крестьян, поручившихся за него.
Замечу здесь, что после падения Советской республики как д-ра Хегедюша, так и громогласного крестьянина, как пострадавших, выбрали в том же году депутатами национального собрания, и когда я в октябре 1919 года предстал перед судебной пятеркой в Надьканиже, в моем процессе и хозяин и "господин депутат" предстали в качестве свидетелей, я же сидел на скамье подсудимых.
Когда этого "сельского хозяина" арестовали еще при диктатуре, ко мне просить за мужа явилась его жена, бледная, с лицом восковой желтизны. Нужно сказать, что при даче показаний как свидетель этот крестьянин в качестве смягчающего обстоятельства в мою пользу заявил, что когда его жена была у меня по поводу его ареста, я говорил с женщиной вполне вежливо и даже предложил ей сесть.
Наученный описанным выше случаем, я перенес свою контору из гостиницу в поместье Лажнаки, которое находилось примерно километров в двух-трех от города и принадлежало графу, иезуиту, который, конечно, эмигрировал. Позднее, чтобы не подвергаться подобным нападениям, я для охраны разместил там полк военных матросов.
Этот "папский граф" был гомосексуалистом и бежал так поспешно, что оставил свою переписку, в том числе и компрометирующие любовные письма, которые забрали в директорию.
В Надьканиже и в окрестностях продовольствия было более чем достаточно, потому что с югославской границы поступало много продовольствия и скота. В Будапеште во время Советской республики продовольственное снабжение становилось все хуже. Большая част населения питалась вареными тыквами и гречкой. Удивляться не приходилось, что находились предприимчивые люди, которые приезжали в Надьканижу для закупки продуктов. Как правило, этих ловкачей ловили и доставляли ко мне. Когда я требовал от них предъявить документы, по которым они приехали без разрешения местных властей покупать продукты, некоторые показывали такие удостоверения, на которых была подпись пяти комиссаров.
Местные власти неодобрительно относились к этим скупщикам прежде всего потому, что они в избытке располагали "голубенькими" и набивали цены. Однажды Шнефф пришел ко мне в отчаянии и рассказал, что в одной из ближайших деревень появился "народный трибун", который объявил через сельского старосту, чтобы все жители собрались на площади перед церковью и произнес перед крестьянами речь "о новой культуре" и, в частности, сказал, что церковь нужно закрыть и сделать в ней кино. К сожалению, я не смог задержать этого оратора, он, по-видимому, узнал о моих намерениях и сел на поезд на в Надьканиже, а на какой-то маленькой станции.
Я сказал Шнеффу раз и навсегда, чтобы он, когда в селах появляются агитаторы в очках и с золотыми зубами, немедленно под мою ответственность гнал их в шею туда, откуда они пришли. Вместо таких очкариков с золотыми зубами я организовал, что дважды в Надьканижу приезжал старик Нистор, чтобы поговорить с крестьянами и прочитать доклад.
Так же, как неожиданно и сразу была провозглашена 21 марта Советская республика, также неожиданно произошло ее падение 1 августа . В этот день в "Непсаве" под заголовком "Всем!" был напечатан манифест Белы Куна, в котором еще говорилось: "Венгерский пролетариат будет стоять до последнего за Советское правительство", в 2-го августа здесь же появилось сообщение о том, что советское правительство сложило свои полномочия. В манифесте нового правительства я прочел, чтобы "все оставались на своих местах", и так как среди членов нового правительства Пейдля было человека 4-5, которые были членами Правительственного совета и при Советской республике, я подумал, что все эти изменения ничего особенного не значат и что это не что иное, как шахматная политическая партия. Однако когда из изданных указов я понял, что это не шутка и что речь идет о серьезной смене режима, я позвонил новому министру обороны Хаубриху. После того, как нас соединили, между нами произошел следующий разговор:
- Прошу к телефону товарища Хаубриха. - У телефона министр Хаубрих, а не товарищ Хаубрих, - сказал он. На это я сказал ему пару крепких слов и сообщил, что завтра вместе с ротой матросов я покину Надьканижу, и если нужно, он должен позаботиться о назначении нового человека. В тот же день ко мне пришли два матроса из группы Фабика, которая спешно оставила Пешт, и сказали, что заместителя Фабика Освальда, уроженца Надьканижы, в Шиофоке задержали жандармы и убили.
Накануне моего отъезда я побывал у Шнеффа и сообщил ему, что завтра уезжаю из города. Я попросил его отобрать около ста человек из надежных рабочих, которым я дам оружие, боеприпасы и один пулемет. Это снаряжение я в ту же ночь вывез на машине из казармы и оно было роздано. Но, о чем мне стало известно позднее, как только поезд, в котором я находился, отошел от Надьканижы, Шнеффа в здании городской управы избили и выбросили, а рабочих разоружили.
На другой день, 7 августа я составил особый поезд, в который погрузил вооруженный батальон военных моряков с оружием, пулеметами и сам вместе с Имре Куташом, которого я назначил политическим комиссаром надьканижского гарнизона, сел в этот поезд. Я договорился с командиром батальона моряков (его, как мне помнится, звали Циммерманом), что мы остановимся в Шиофоке и арестуем убийц Освальда, поэтому для безопасности мы посадили рядом с машинистом двух моряков. Однако эти храбрецы вместо того, чтобы остановиться в Шиофоке и найти убийц Освальда, промчались мимо на всех парах. Позднее я узнал, что командир батальона моряков был по роду занятий официант, а его заместитель пехотный прапорщик, который до этого никакого касательства к морякам не имел. И так обстояло дело и в случае большинства состава батальона.
Замечу, что самая суровая диктатура в Надьканиже была после падения Советской республики, с 1 по 7 августа. В это время батальон моряков установил свои пулеметы на перекрестках, так что жители дней пять-шесть боялись даже выйти на улицу.
До Секешехервара наша поездка в Будапешт шла гладко, но непосредственно перед станцией нам преградили путь красноармейцы. С помощью спрятанных на полях пушек и пулеметов они заставили наш поезд остановиться. Я не мог себе представить, что произошло, поэтому вдвоем с Куташом я вышел к ним навстречу. Выяснилось, что под Секешфехерваром стоит полк красноармейцев-металлистов. Его командир и политический комиссар сообщили мне, что под Будапештом стоят румыны и, наверное, они уже вошли в город, поэтому не было никакого смысла отдавать оружие в руки румын. Все это было для меня новым и неожиданным.
Я пошел на станцию и там вызвал по телеграфу начальника будапештской станции, откуда мне сообщили, что в окраинных районах Будапеште уже находится румынские войска. Поэтому мы сдали все наше оружие, и только командиры оставили при себе револьверы. Теперь мы двигались вперед медленно и повсюду по телеграфу или телефону спрашивали о положении в Будапеште. Бежавшие из Будапешта красноармейцы со встречных поездов рассказали мне, что они видели румынские части уже в центре города. Услышав это, я распустил батальон и сказал, что каждый может ехать, куда хочет. Когда я на трамвае ехал по Будапешту, то повсюду видел румынских офицеров с накрашенными, напудренными лицами.
***
...После ареста....Виола, кстати, был красным охранником в Надьканиже и поэтому знал меня. После падения Советской республики он немедленно перешел к белым и стал детективом. Пока он мог оказать им услуги, они его держали, а потом выгнали из-за еврейского происхождения.
Если попытаться найти ответ, что было причиной столь быстрого падения Советской республики, то следует ответить на это тем, что Советская республика пала уже в момент своего возникновения, поскольку: 1. из министров правительственного совета был только один коммунист (комиссар иностранных дел Бела .Кун)
2. две партии, коммунистическая и социал-демократическая, объединились. До 1918 года в Венгрии не существовало Коммунистической партии. Здесь всегда была единая рабочая партия, социал-демократическая, в которой не удавалось даже образовать единой организованной левой платформы. Бела Кун, Карой Вантуш и Ференц Янчик вернулись из русского плена в ноябре 1918 года с целью организации коммунистической партии. В феврале 1919 года почти все руководители уже находились в тюрьме. За такое время, естественно, нельзя создать какую-то бы то ни было партию.
Таким образом, когда коммунистические руководители договорились о том, чтобы объединить две партии, то сторонники Куна по сути дела загнали коммунистов, как баранов, в стойло социал-демократии.
Чем же объясняется то, что Бела Кун согласился на такие самоубийственные условия? Когда началась война, Бела Кун был мелким служащим рабочей страховой компании в Коложваре. У него не было никаких особых данных руководителя. Это был человек непрезентабельной внешности, губошлеп, плохой оратор. Он был способен к истерические выпадам. Не так уж невероятно предположение, что этого мелкого бюрократа, у которого не было никаких перспектив выдвинуться на гражданской службе, закружилась голова от власти министра и руководителя партии.
Бела Кун не был глупым человеком и у него были определенные практические знания, которые он приобрел в Советском Союзе. Поэтому он должен был знать, что при таких условиях Советская республика не может существовать в Венгрии. Я со своей стороны считаю, что самым большим преступлением Белы Куна было то, что он поставил на карту судьбу венгерского пролетариата. Он все поставил на одну карту: на то, что русская Красная армия в скором времени вступит в Будапешт. Однако этого не произошло, поэтому Советская республика должна была пасть. Бела Кун хотел превзойти Ленина. В пропаганде русских большевиков никогда не было раздела земли, и тем не менее после прихода к власти Ленин и большевистская партия немедленно роздали землю неимущим крестьянам, чтобы этим ослабить влияние эсеров. Раздел земли входил в программу партии эсеров.
Кун же хотел быть более умным и большим социалистом, чем все, и поэтому не дал земли крестьянам. По правде говоря, он не дал крестьянам ничего. Промышленные рабочие также не получили ничего. Все знают, что вопрос продовольственного снабжения городов не был решен, и Будапешт во время Советской республики жил гречкой и вареной тыквой.
Ко всему этому надо добавить несколько грубых ошибок. Такой ошибкой было, например, что, что правительство демобилизовало кадровых офицеров, убрало их из Красной армии, а потом, некоторое время спустя обязало их опять вступить в Красную армию. Можно себе представить, с каким энтузиазмом служили они там. Все это увенчалось отводом победно наступавшей венгерской Красной армии с чешского фронта, на чём по требованию Клемансо настоял Бела Кун. Именно тогда и по этой причине Аурель Штромфельд ушел с поста начальника генерального штаба. Эти действия Куна были равны предательству. И это и послужило непосредственной причиной дезорганизации Красной армии и в скором времени падения Советской республики.
***
...В один прекрасный день меня и другого лейтенанта запаса доставили в суд офицерской чести... меня спросили, был ли я на фронте и какие имею награды. Когда я сообщил, что награжден двумя серебряными крестами "За храбрость", военным крестом "За заслуги" 3-й степени с мечами, крестом Кароя, медалью "За ранение" и немецким Железным крестом 2-й степени, то все разинули рты и майор сказал только: "Не могу понять, как мог артиллерийский офицер с такими наградами и к тому же юрист быть заодно с такими людьми?" - Я лишь следовал своим убеждениям и никогда не буду стыдиться этого, - ответил я. Не было никакого смысла вступать в спор с этими людьми, и меня просто отвели назад в мою камеру и дело на этом закончилось.
Однажды перед дверью моей камеры остановился майор и спросил:- Вы меня не узнаете? - Нет, - ответил я, - не припоминаю. - Я был среди тех офицеров из Надьканижи, которых вы выпустили из тюрьмы и отправили на поле боя. Чтобы здесь вам не делали неприятностей, я прикажу, чтобы ваша дверь была целый день заперта и ее открывали только тогда, когда вам необходимо.
Так продолжалось несколько дней. При запертой двери я уже решился раздеваться на ночь. Однажды ночью дверь не ключ не заперли. Это показалось мне подозрительным, поэтому я не разделся и не лег, а только сидел на кровати. Вдруг в полночь я услышал звук шагов, разговор, шепот, шум приближался к моей двери.
Нужно сказать, что в тот день дежурил молоденький лейтенант, лет 20-ти, которого арестовали за разговоры за два дня до падения Советской республики, так что он всего два дня был "мучеником". Этот сопляк и до этого относился ко мне крайне недоброжелательно. Вдруг дверь моей камеры, которая, как я уже сказал, не была заперта, сильно толкнули и в камеру ворвались несколько человек. Я вскочил с постели и встал в угол, чтобы на меня нельзя было напасть сзади.
Среди ворвавшихся был ...один артиллерийский майор, которого я до этого никогда не видел, и трое штатских. Эти были шпики, на голове у них были общеизвестные котелки. В руке одного из них была дубина толщиной в мою руку, Сначала на меня набросились два офицера, но после первого удара я стал отбиваться ногами, наносил удары кулаком, как придется. От офицеров пахло алкоголем, вероятно, они раньше хорошо набрались.
На крики и шум, можно сказать, вовремя прибежал молодой офицер с саблей наголо, который как раз в тот момент заступил на дежурство, но до тех пор детективам удалось нанести мне такой удар по голове, что на ней немедленно вскочила шишка величиной с кулак и лицо мое залилось кровью. Этот молодой офицер принудил майора и лейтенанта вместе с детективами уйти. Я слышал, как они препирались перед моей дверью и молодой лейтенант сообщил им, что майор, тот, которого я выпустил из тюрьмы на проспекте Маргит, запретил впускать кого бы то ни было в мою камеру. Так я отделался лишь шишкой на голове.
Через несколько дней меня в наручниках перевезли в тюрьму при прокуратуре Канижи. ..родственники передали мне в комендатуре несколько сотен крон. Эти деньги я спрятал в подкладке шляпы. При обыске тюремный охранник, естественно, первым долгом посмотрел подкладку шляпы и немедленно нашел деньги. Он доложил об этом прокурору. За это прокурор на следующий день поместил меня в камеру, где к полу были прикреплены четыре железных крюка. Мне заковали руки и ноги в кандалы и цепь прикрепили к этим крюкам. Эта камера сохранилась еще от старых бетярских времен [венг.: бетяры - разбойники, грабившие богатых и помогавшие бедным. - Т. Л.] и в прежние времена к этим крюкам приковывали бетяров.
Я должен был находиться в кандалах целый день и меня расковывали только к вечеру, чтобы я мог раздеться, после чего меня приковывали к кровати. По тюрьме сразу разнеслись слухи о том, что меня заковали в кандалы, и мой авторитет настолько повысился, что через уборщиков и цирюльника мне посылали столько еды, что я уже не мог с ней справиться. Я пробыл в кандалах около недели, потом их сняли и меня перевели в общую камеру. В камере нас было трое, кроме меня там был и товарищ по имени Барань, тот самый, который организовал во время забастовки железнодорожников бригаду для восстановления путей. Тюремная жизнь была настоящим санаторием по сравнению с армейской тюрьмой. Каждый вечер можно было спокойно раздеться, можно было нормально умываться и вообще жизнь была спокойной.
На дворе тюрьмы на прогулках я встретился с Яношом Полаи, которому удалось пристроиться позади меня. Он рассказал, что после моего отъезда в Надканиже сразу же власть взяли контрреволюционеры, и он тоже был должен бежать.
Однажды тюрьму посетил новый губернатор в сопровождении прокурора. В соседней с моей камере сидел еврейский парнишка лет семнадцати, который - насколько я помню - был обвинителем при ревтрибунале Кестхея. Когда губернатор его увидел, он всплеснул руками и воскликнул:- Этот мерзавец повесил моего лучшего друга! В тот же день его перевезли в Шиофок и там убили, потому что здесь по молодости его нельзя было приговорить к смерти.
На 16 октября 1919 года были назначено суд по т. н. "большому процессу" коммунистов Надьканижы. Обвинение состояло в том, что после подавления контрреволюционного мятежа образованный на месте чрезвычайный революционный трибунал приговорил трех контрреволюционеров к смерти, и они были в тот же день казнены обвинителем Полаи в Надьканиже. Меня обвиняли в злоупотреблении властью за то, что по случаю контрреволюционного выступления в Надьбаконаке я просил в Будапеште войск и отправил их туда под командованием Энтцбергера. Это была правда, и я это не отрицал. За исключением Полаи все обвиняемые вели себя некрасиво. Вероятно, они заранее договорились между собой, чтобы все свалить на Полаи, и представиться на суде невинными овечками. Однако то, что в подавлении мятежа и в вынесении и приведении в исполнение смертных приговоров, ведущую роль играл Полаи, было правдой.
Когда в конце мая отряд вернулся из Надьбаконака, мне об этом доложили, но едва от меня вышел сообщивший обо всем член директории, раздались выстрелы. Посланный мною вернулся с сообщением, что в тюремном дворе были расстреляны люди. Все это произошло поздно вечером. Когда я на следующий день встретился с Полаи, и он рассказал о том, что произошло, я сказал ему:- Здесь вы сделали большую ошибку, не было никакой необходимости в создании там чрезвычайного трибунала, у вас еще будут из-за этого неприятности.
Заседание суда проходило не в здании прокуратуры, а для придания делу большего веса в большом зале ратуши. Публику, естественно, пускали по билетам, но и при этом зал был наполнен до предела. В зале прохаживались вооруженные офицеры.
Моя роль в деле была весьма незначительной, я не участвовал ни в вынесении приговора, ни в его исполнении. Тем не менее, в процессе вместе с Полаи я играл главную роль, так как в моем лице видели представителя Советской республики.
Только после окончания процесса я узнал, что за несколько дней до процесса т.н. "интеллигенция" и ярые контрреволюционеры собрались в городском казино на торжественный ужин, где было решено, что в процессе меня и Полаи приговорят к смертной казни. Однако при рассмотрении относительно меня дело обнаружились особые обстоятельства, совсем не совпадающие с речью обвинителя, требовавшего кровавой расправы.
Городские адвокаты отказались от защиты коммунистических преступников. Об этом председатель суда объявил в начале заседания. Однако поскольку по закону обязательно была защита, защитники обвиняемых, в том числе и мой, были назначены судом. Моим защитником было молодой адвокат, которого я видел в первый раз в жизни, по имени д-р Ласло Малек, которой отнесся к делу очень тщательно. Кстати, назначенные защитники не говорили с обвиняемыми ни до начала процесса, ни во время него. Общее настроение тогда было насколько возмущено против коммунистов, что на это никто из них не решился.
На суде в качестве свидетеля выступил один из преподавателей кадетского училища в Надьканижи, молодой капитан румынского происхождения, который на фронте был со мной в одном полку, и он осмелился сказать перед судом, что я был один из храбрейших офицеров полка. Был другой свидетель, телеграфист, который сказал, что слышал наш разговор, когда Самуэли вызвал меня по телефону и сказал, что прибудет в город для наведения порядка, на что я ответил, что в этом нет никакой необходимости, потому что в Надьканиже уже полный порядок. Все это суд нашел достаточным, чтобы применить ко мне при вынесении приговора 92-ую статью, которая давала самые большие смягчения.
Все знали также, что тогда, когда вышеназванные офицеры обедали в ресторане и ели отнюдь не гречку, а выбирали различные блюда по меню, мне приносили обед из казармы, и я ел то же, что ели солдаты. Должен сказать, что это была вполне приличная еда. Такие мелочи помогли мне избежать смертного приговора.
По праву последнего слова я выступил и сказал следующее:- Я не отрицаю, что я коммунист и что я борюсь за лучший и честный строй. Я также признаю, что убил многих на русском и итальянском фронте, но тогда это не называли убийством, более того, австрийский и германский императоры дали мне за это награды. Суд присудил Яноша Полаи к смертной казни, меня к 12 годам я, а остальные обвиняемые получили от 5 до 10 лет тюрьмы.
Касающаяся меня часть приговора была следующей: "В случае обвиняемого д-ра Арпада Сабадоша суд в качестве смягчающего обстоятельства принимает во внимание отсутствие судимости в прошлом, то, что он женат, долгую безупречную службу на полях сражений, а также психическое состояние как результат этого, абсолютную приверженность к коммунистическим идеям, определяющую его мысли и действия, а также то, что он, как об этом официально известно суду, в период его пребывания военным комендантом, Надьканижа была избавлена от крупных насильственных действий; отягчающим обстоятельством суд считает то, что обладая высоким интеллектом и умственными способностями, он мог ясно предвидеть последствия своих действий. Учитывая перевес смягчающих обстоятельств, суд считает обоснованным применение 92-й статьи Уголовного кодекса". После объявления приговора председатель суда д-р Геза Кенеди повернулся ко мне со следующими словами:
- Вы должны были получить такой же приговор, как и Полаи.
Как видно, судьи проголосовали против его предложения. Приговор обжалованию не подлежал и вступил в действие в момент оглашения."
"...Процесс в Надьканиже был первым из крупных процессов над коммунистами, поэтому смертный приговор привести в исполнение не решились, а отправили секретаря суда в Будапешт, чтобы испросить утверждения приговора у правительства Фридриха или у румынских властей. Посланный вернулся с тем, что для приведения в исполнение приговора никакого разрешения не требуется.
Полаи и после того, как был приговорен к смертной казни, принимал участие в общих прогулках. Он нередко пристраивался за мной и мы с ним разговаривали. Он не верил, что белые долго продержатся у власти, и был уверен в том, что я в скором времени освобожусь, и просил меня в этом случае помочь и ему. Я, к сожалению, не видел наше положение в таком розовом свете, но, конечно, обещал ему, что если выйду, то не забуду и о нем.
Через несколько дней в тюрьме поднялась подозрительная возня, камеры были освобождены, и сидевших в них перевели в другие камеры. Так, мы узнали от уборщиков, что прибыл Михай Бали, палач, и так как в гостинице ему не дали номера, он будет жить в тюрьме в одной из камер.
Полаи был cильным человеком и на суде он вел себя мужественно и только улыбался, когда другие обвиняемые пытались все свалить на него. И все же, когда ему объявили, что на следующий день в полдень его казнят, он сломался. Из его камеры я вдруг услышал звуки, похожие на вой собаки, это продолжалось часа два. По-видимому, Полаи плакал. У него была семья, жена, дети, брат, им разрешили попрощаться с ним.
Город выглядел, как будто был праздник. Привели батальон солдат, часть поставили перед тюрьмой, часть во дворе. Мы из окна видели, как толпой повалила празднично одетая "господская публика", мужчины и женщины, чтобы посмотреть, как будут вешать,. После обычных формальностей Полаи повесили. Надзиратель, тот самый, который нашел за подкладкой моей шляпы деньги, когда меня привели в тюрьму, рискуя своей должностью, вывел меня из камеры в уборную, потому что оттуда из окна можно было увидеть повешенного Полаи. Так, на земле стало меньше одним честным и преданным коммунистом.
В сентябре 1919 г. меня перевели в тюрьму в Шопроне...тогда там самым строгим образом соблюдались все прежние тюремные правила.
Первые три недели меня продержали в одиночке. В камере была складная железная койка, к верху которой была приделана доска, она же служила обеденным столом. Кроме этого было что-то вроде табуретки и прикрепленный к стене крохотный шкафчик, в котором можно было держать зубную щетку и дневную порцию хлеба. В углу стояла "параша". Она представляла собой круглый жестяной бак с двумя ручками, и арестованным справлял в ней свою нужду.
Распорядок дня в тюрьме В 5 часов утра подъем, все должны были встать, заправить койку и привести в порядок камеру. Охранники отворяли дверь камеры и арестованные должны были выставить парашу перед дверью. Тюремные рабочие уносили ее и приносили пустой назад, после чего дверь закрывалась и не открывалась до следующего утра. Завтрак (суп-болтанку), дневную порцию хлеба, обед и ужин передают через окошко в двери. Днем на кровать ложиться нельзя, за это строго наказывают. Поэтому арестованному не остается ничего другого, как целый день ходить взад и вперед или присаживаться на табуретку.
Тюрьму не топили с 1914, то есть с начала войны. Когда я туда попал, камеры не отапливались вот уже пять лет. Поэтому я три недели постоянно ходил взад и вперед от холода. Камера была короткая, три-четыре шага и должен был поворачивать. Я присаживался на табуретку лишь тогда, когда от множества поворотов начинала кружиться голова. И так продолжалось три недели. Я так привык к этому хождению взад-вперед по камере, что и теперь, то есть сорок лет спустя, если очень нервничаю или думаю, хожу по комнате.
Трехнедельный срок "раскаяния" строго соблюдался, ни одним днем меньше. Позже, когда я уже начал разговаривать с охранниками, те говорили, что эти три недели нужны для того, чтобы арестованный думал о совершенном преступлении и у него было бы время раскаяться в нем. Кстати, в камере всю ночь горел свет и охранник каждый час хотя бы один раз, а иногда и чаще, заглядывал в отверстие в двери.
В тюрьме были только одиночные камеры, общих там не было. Мне больше нравилась система одиночек, чем общих камер, потому что в общих камерах арестованные постоянно ругаются.
Через три недели меня доставили к директору тюрьмы, которые поговорил со мной, расспрашивал о том, о сем. Вместе с арестованным в тюрьму доставлялся и приговор, поэтому директор имеет возможность познакомиться с приговором каждого арестованного и с вмененным ему в вину поступком. В конце разговора директор сказал мне, что я должен буду работать писарем в работавшей при тюрьме мастерской по очистке шерсти.
Эта мастерская была собственностью одной венской фирмы. Она поставляла сырье, окровавленные шкуры свиней с боен, а также двух мастеров, австрийцев. Помещения и рабочую силу, арестованных, поставляла тюрьма. Перед каждым арестантом стоял т. н. "гребень". У гребня было 15-20 стальных зубьев длиной 20-25 см и шириной около полсантиметра. Арестант брал в руки грязный комок шкуры и проводил им по зубьям до тех пор, пока он не освобождался от сора. Хотя кроме сермяжной одежды на арестантах был и фартук, эта грязь проникала сквозь одежду и они постоянно чесались, а многие получали различные кожные заболевания.
Большая часть работавших здесь арестантов были цыгане. За работу арестанты получали небольшое вознаграждение, и раз в недели можно было за этот счет "запасаться". Это "делание запасов" состояло в том, что мастер, австриец, приносил в тюрьму картошку, которую варили в помещении перед сушильней, вываливали в большой ящик и вносили в мастерскую. Раздача происходила по точному списку, который составлял мастер, и в зависимости от того, кто как работал, получали от одного до трех килограммов картошки, которую голодные арестанты тут же на месте съедали.
Моя работа состояла в том, чтобы вести список учета, в котором я со слов мастера записывал около имени каждого арестанта, сколько работы он сдал, а в другом списке я отмечал, сколько картошки получил каждый.
Потом, когда я лучше познакомился с мастером, он каждый день проносил газету, которую я вынимал из кармана его зимнего пальто и прочитывал в уборной, а потом клал обратно в карман. Старик охранник в моем случае закрывал глаза на то, что я слишком долго находился в уборной, а вообще он не разрешал арестантам отлучатся на долгое время.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-11-22 11:11 am (UTC)СиÑÑема каÑегоÑизаÑии Ðивого ÐÑÑнала поÑÑиÑала, ÑÑо ваÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ оÑнеÑÑи к каÑегоÑиÑм: ÐÑÐ¼Ð¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/armiya/?utm_source=frank_comment), ÐÑÑоÑÐ¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), ÐÑиминал (https://www.livejournal.com/category/kriminal/?utm_source=frank_comment), ÐбÑеÑÑво (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment).
ÐÑли Ð²Ñ ÑÑиÑаеÑе, ÑÑо ÑиÑÑема оÑиблаÑÑ â напиÑиÑе об ÑÑом в оÑвеÑе на ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑаÑий. ÐаÑа обÑаÑÐ½Ð°Ñ ÑвÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑделаÑÑ ÑиÑÑÐµÐ¼Ñ ÑоÑнее.
ФÑÑнк,
команда ÐÐ.