jlm_taurus | Меньшиков Станислав Михайлович. Экономист и американист. Из книги.

Сын совслужащего Аркоса в Англии, впоследствии видного дипломата Михаила Меньшикова вспоминает:
"Вскоре после приезда в Англию мы переселились в небольшой трехэтажный дом на тихой улочке Компейн-гарденс возле станции подземки Финчли-роуд в северо-западной части Лондона. Такими домами впритык друг к другу была застроена вся улица, а за домами тянулась цепь небольших садиков, обнесенных оградами. У хозяйки — миссис Ньюхэм — мы снимали на втором этаже одну комнату, казавшуюся мне большой; в ней было метров двадцать. Комната была с камином и с широким эркером, выходившим на улицу

Утром хозяйка кормила нас и других жильцов в столовой на первом этаже стандартным английским завтраком — овсянкой, яичницей с беконом и чаем с вареньем из апельсиновых корок. Иногда миссис Ньюхэм кормила меня обедом и в это время досаждала мне своими суждениями на политические темы. Чувствовалось, что ей очень хочется повредничать и попрактиковать на маленьком мальчике свою нелюбовь к коммунистам. Например, в то время участились столкновения с японцами на маньчжурской границе СССР, и миссис Ньюхэм отравляла мне аппетит, твердя, что самураи обязательно побьют Красную армию. Я, естественно, давал ей отпор. Несмотря на свой бытовой антикоммунизм, она сдавала комнаты почти исключительно советским работникам.

На моей памяти только один жилец в маленькой комнате на третьем этаже был симпатичный англичанин, который иногда помогал мне чинить велосипед. Хотя политических разговоров со мной он не вел, родители все равно считали его местным сексотом, поставленным шпионить за нами.

Пока родители находились на работе, я самостоятельно колесил по Лондону на велосипеде, доезжая и до Трафальгарской площади, и до других примечательных мест. В итоге я знал географию Лондона лучше родителей, и, когда они плутали на воскресных прогулках, я подсказывал дорогу.

В дошкольном возрасте меня решили определить в частную английскую школу, где мы носили форму — малиновые куртки с эмблемой «Кингсли» на нагрудном кармане и корогкие штаны под цвет. К школьным порядкам я привыкал с трудом. Первая жалоба поступила отцу, когда я отказался петь тамошний национальный гимн — «Правь, Британия, правь над морями». Едва был улажен этот инцидент, как возник другой — Стенли Меньшиков отказался посещать уроки Закона Божьего. Пришлось отцу объяснять директору школы, что у меня своя особенная религия, которой он меня обучает сам.

..меня на лето отправляли за город к некоей миссис Миски, которая содержала что-то вроде лагеря для детей. Жили мы в деревянных бунгало, гоняли в футбол, иногда нас возили купаться на море. У миссис Миски произошел инцидент, после которого меня больше туда не отправляли. Как-то я позволил себе убить муху, за что выслушал нравоучительную проповедь от родственника хозяйки. Предметом выволочки были мои садистские наклонности, порожденные коммунистическим воспитанием. Я ответил довольно резко, за что был оставлен без ужина. На следующее утро я пошел на местную почту и отправил домой лаконичную открытку с заготовленным адресом и маркой: «Мама, я жыву плоха» (малолетняя орфография сохранена). Приехав сразу же, родители сочли, что в этом месте мне больше делать нечего.
***
После окончания МГИМО: "В Москве я тогда познакомился и со знаменитым обозревателем Уолтером Липпманом, которого наш публицист Давид Заславский как-то обозвал «чернильной гиеной». Липпман, однако, был серьезным, уважаемым аналитиком, нередко критиковавшим политику своего правительства. На его мнение часто ссылалась и «Правда». Помню, что со мной он обсуждал неминуемое, по его мнению, столкновение интересов СССР и Китая. Мы тогда считали «желтую опасность» типичным американским преувеличением. Но не прошло и нескольких лет, как предсказание Липпмана начало сбываться.

К этому времени относится и начало моего долголетнего знакомства с Майклом Форрестолом, сыном известного в послевоенные годы министра обороны США, а в прошлом уолл-стритовского банкира. Джеймс Форрестол в приступе безумия выбросился из окна госпиталя с криком «советские танки идут». В молодом возрасте Майкл окончил военное училище и короткое время после войны служил в Москве при военном атташате. «Дел серьезных не было, — рассказывал он, — и нас заставляли ходить на рынки списывать цены продуктов». Пойманный «на месте преступления», Майкл был выдворен из СССР, но с тех пор у себя в Америке считался специалистом по русским делам. После смерти отца он был усыновлен Авереллом Гарриманом, мультимиллионером и губернатором штата Нью-Йорк (а во время войны послом в Москве).

В 1957 году в преддверии губернаторских выборов, где ему противостоял другой мультимиллионер — Нельсон Рокфеллер, Гарриман приехал в Москву, сопровождаемый свитой, в которой был и младший Форрестол. Майк появился у меня в кабинете на улице Горького в скромном пиджачке с кожаными налокотниками. В тот час по коридору разносили завтрак, и буфетчица мне на стол положила заказанную плюшку со стаканом суррогатного кофе. К моему удивлению, я увидел, как у американца буквально потекли слюни. Я попросил буфетчицу повторить заказ. С этого трогательного эпизода началась дружба с человеком, который через несколько лет стал заместителем помощника президента Джона Кеннеди по национальной безопасности, а позже богатым юристом на Уолл-стрит и главой Совета опекунов «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке.

Майк тогда был практически «никем», но мне он показался славным малым. Любопытный эпизод произошел под занавес тогдашнего его посещения СССР. После прощального приема в резиденции американского посла мы пошли прогуляться. Где-то в районе Арбатской площади он вдруг пожаловался, что одного ленинградца, с которым он познакомился в этой поездке, преследует КГБ. Не могу ли я помочь? Я ответил, что таких связей не имею, что было сущей правдой. Майк настойчиво повторил свою просьбу, назвав имя своего попавшего в беду знакомца. Я решил посоветоваться с Вадимом Загладиным, который к тому времени стал ответственным секретарем журнала, т.е. чем-то вроде начальства.

Тот пообещал поинтересоваться этим делом. Не знаю, что он сделал и сделал ли что-либо, только от того ленинградца органы отстали. Впоследствии Форрестол часто рекомендовал меня влиятельным американцам как человека, помогавшего освобождать людей в СССР от преследований тайной полиции. Это было большой натяжкой, но я не протестовал.
***
О Югославиии начала 60х:"Сейчас трудно поверить, что такой конгломерат национальных и религиозных групп, разодранных на части войной, мог уживаться в едином государстве. Говорят, это, мол, было искусственное, нежизнеспособное объединение. Но тогда это казалось вполне естественным. И дело не только в авторитете и диктаторской воле Иосифа Броз-Тито, но и в смиренном состоянии потенциально амбициозных сепаратистских национальных элит, которых объединяла до поры до времени коммунистическая идеология. Тито не подавлял религий, и они сосуществовали вполне мирно.

Проезжая по селам Боснии, я видел соседствующие друг с другом православный храм, католический костел и мусульманскую мечеть. Так они жили веками, сначала под властью габсбургской Австро-Венгрии, затем под югославским королем и, наконец, при коммунистах. Эта балканская общность складывалась естественно и если временами находилась на грани взрыва, то главным образом под влиянием внешних сил — Оттоманской Порты и нацистской Германии.

За месяц я заметил только одну ярко выраженную неприязнь — всех различных югославских народов к албанцам. Неприянь была взаимной. Потом много говорилось о сложившейся при коммунистах великосербской диктатуре, но ведь Тито был хорватом, а не сербом.

Думаю, многое в судьбах этой страны определялось экономическим положением. В 1957 году лично меня поразило, насколько выгодно Югославия отличалась от СССР обеспеченностью потребительскими товарами. Ни в одной республике я не заметил признаков товарного дефицита. Сколько раз на Адриатическом побережье я был в изобильных рыбных ресторанах и часто вспоминал, что на нашем кавказском побережье рыбное меню попадалось редко. Обслуживание в гостиницах повсеместно было прекрасным. Помню, как в первые же дни в моем отеле в центре Белграда я с удивлением обнаружил целых три ресторанных зала — со своим особым назначением. В одном гостей кормили в тишине и весьма обильно. Во втором давали закуски и вино под музыку и танцы ( на круглом подсвеченном снизу прозрачном полу. В третьем
подавали завтрак, а в другое время шло быстрое легкое обслуживание — накоротке и без обжираловки. Нечто подобное было и в других гостиницах, где я останавливался.

Экономическое благополучие объяснялось отчасти тем, что долгое время после разрыва со Сталиным Югославия получала большую военную помощь от США, что позволяло ей меньше тратить собственных ресурсов на оборону. Но позитивную роль сыграл особый, «кооперативный социализм», построенный при Тито. Жесткое централизованное планирование он заменил независимыми предприятиями и подобием рынка с относительно свободными ценами. Частная собственность преобладала в сельском хозяйстве, а в промышленности главенствовала собственность рабочих коллективов.

На крупных предприятиях рабочие советы избирали по конкурсу наемных управляющих из профессиональных специалистов. На малых предприятиях и в торговле управлялись сами. Какое-то время эта система работала сравнительно гладко, и не было оснований для народного недовольства. Потом что-то надломилось. В стране разыгралась инфляция. Стала расти безработица. Появилась массовая эмиграция в поисках работы и приличных заработков за границей. Когда мы в 1984 году по дороге на отдых в Италию остановились на несколько часов в Загребе, нас неприятно поразила неосвещенная ночью республиканская столица, толпы недовольной молодежи, собиравшейся на площадях, относительная пустота витрин и заоблачные цены. Контраст с Загребом конца 1950-х годов был потрясающий.

Тогда, в титовские времена, я старался разобраться в том, как работает кооперативный социализм. Свои наблюдения я изложил в корреспонденциях в «Новом времени». Суть их вкратце сводилась к следующему. На крупных предприятиях рабочее самоуправление было в какой-то мере фикцией. Например, на судостроительном заводе в Сплите меня принял директор, которого я попросил устроить мне встречу с членами рабочего совета. Недолго думая, директор вызвал председателя рабочего совета. По тому, как тот держался, было понятно, что совсем не он хозяин. Из разговора с ним выяснилось, что права рабочего совета сильно ограничены, что директор был фактически назначен центральным правительством и что конкурс был формальностью. Директор не скрывал, что план по продукции и капитальным инвестициям задается сверху. Приблизительно такая же картина раскрылась при посещении машиностроительного завода «Црвена звезда» («Красная звезда») в Крагуеваце, к югу от Белграда.

Почти все крупные предприятия были монополистами. Ни о какой свободной конкуренции и независимости от государственного регулирования не могло быть и речи. В ряде случаев, как писала тогда местная пресса, предприятия вступали в сговор о разделе рынков и единых ценах. В связи с этим в прессе отмечались начатки ползучей инфляции. На малых предприятиях и в торговле рабочие советы были реальностью, но это имело и свои негативные последствия. Коллективы стремились как можно больше пустить доходы на заработную плату и максимально увеличить посредническую наценку. Здесь, особенно в потребительском секторе, рост цен был еще заметнее, чем в других сферах.

При мне пресса ретиво обсуждала взлет цен на молоко и мясо, объясняя его не сокращением производства (чего не было), а максималистскими тенденциями рабочих коллективов. Хотя я внимательно не следил за экономикой Югославии в последующие десятилетия, вполне возможно, что именно отмеченные мною тогда тенденции, особенно при ослаблении централизованного регулирования, после смерти Тито способствовали дестабилизации экономики и, в конечном счете, подготовили распад страны.

Следить за экономикой страны помогло чтение местных газет, которые открыто писали о недостатках. Читать газеты я стал с первых же дней, причем обнаружил, что с экономической и политической тематикой на сербско-хорватском языке я справляюсь, хотя и не без трудностей. Я настолько уверовал в свои лингвистические таланты, что решил сходить в театр на модный спектакль. И с ужасом обнаружил, что практически ничего не понимаю. Через несколько дней, приехав в Скопле, я решил, что в знании языка у меня произошел прорыв. Однако это также оказалось самообманом. Дело в том, что здесь говорили и писали на македонском языке, который, как и болгарский, намного ближе к русскому. В Словении я мало что понимал, поскольку местный язык содержал много немецких корней. В Боснии, где преобладал сербскохорватский, в том числе и среди мусульманского населения, снова было легче. Впрочем, мои собеседники почти повсюду понимали русский, и нужда в переводчике возникала крайне редко.
***
Лектор ЦK "...Под Новочеркасском мне пришлось выступать на угольной шахте. Послушав меня, шахтеры окружили, стали задавать вопросы, а потом пригласили спуститься в шахту. Когда мы оказались внизу, я заметил, что парторг шахты с нами не спустился. На мой вопрос, где он, мне ответили: — Боится, что назад не вернется.
Походив и посмотрев, что делается в забое, мы присели на какую-то приступочку и разговорились. Шахтеры жаловались, что при Хрущеве им стали платить меньше, чем раньше, хотя трудовая нагрузка не уменьшилась. Добрым словом вспоминали Маленкова. — Вы не думайте, — сказал один из шахтеров. — Я тоже член партии и критикую начальство на партсобраниях. Да толку никакого. Лучше не становится. А Маленкова я вспомнил потому, что он дал послабление нашим приусадебным хозяйствам. До сих пор его помним. Хороший был человек.

Поскольку меня объявили перед шахтерами как лектора ЦК, они, видно, решили, что я либо сам начальство, либо близок к нему. Но что я мог поделать? При Сталине шахтерам платили много, почти столько, сколько профессуре. Но тогда экономика держалась на угле, а при Хрущеве начался крутой поворот к нефти. Потребность в угле не сократилась, но власть решила, что шахтерами можно пренебречь. Это было большой ошибкой. Через тридцать лет невнимание к угольщикам превратило их в опору антисоциалистического переворота.

Я ушел тогда из шахты, обещав, что передам их жалобы обкому партии. Юрий Михайлович Бузулуков меня поддержал, и мне дали выступить на бюро обкома. Никто не возражал, хотя радости в глазах членов бюро я не заметил. Видно, настроения шахтеров им и без меня были известны, но то, что я могу рассказать высшему начальству в Москве, им явно было не по душе. В результате после прощальной лекции на Ростовском комбинате шампанских вин для меня накрыли стол с изобильной выпивкой. Под благовидным предлогом (торопился в аэропорт) я отказался. И правильно сделал.

Как сказал Бузулуков, вслед за банкетом последовала бы «телега» о том, как пьянствует лектор ЦК, заступающийся за обиженных шахтеров. Впрочем, на сидении отвозившей меня с комбината автомашины я обнаружил литровую бутыль коньячного спирта, которую распил в ту же ночь в Ставрополе с местным секретарем крайкома по пропаганде. Такие ополе с местным секретарем крайкома по пропаганде. Такие тогда (да и долго после) были нравы в партийной элите. Без умения крепко принять на грудь делать там, как правило, было нечего.
***
Визит Никсона: " ...В одно из летних воскресений мы расположились на своем небольшом пляже на Москве-реке у деревни Александровка. День был теплый, и широкий луг на противоположном берегу был буквально забит отдыхающими. Внезапно сверху по течению со стороны правительственных дач появились катера, на одном из которых находились Хрущев в косоворотке и Никсон в легкой рубашке. Неожиданно для всех Никита велел остановить катер как раз напротив нас. Купающиеся мужики, вероятно, подвыпившие, бросились к катеру и стали хвататься за бортик.

В этот момент Никсон смертельно побледнел — он ничего подобного не ожидал и не на шутку испугался. Хрущев же как ни в чем не бывало выбрался на тот берег и пригласил Никсона последовать за ним. Вице-президенту, оказавшемуся без привычной охраны, да еще в окружении полуобнаженных русских мужиков, было явно не по себе. Никита, напротив, ощущал себя как рыба в воде и всячески демонстрировал преимущества советской демократии. Окружающие с удовольствием с ним разговаривали. Хрущев предлагал им задавать вопросы Никсону, но обе стороны стеснялись, и разговор не клеился. Минут через двадцать катера отправились в обратный путь.

Меня поразило, что Никсон, выросший в демократической стране, боялся оставаться наедине с толпой, а воспитанный в диктатуре Хрущев ее не боялся. (Так было потом в поездках по Индии и Индонезии.) Это, конечно, объяснялось свойствами характера. Ведь у нас некоторые вожди тоже чувствовали себя комфортно только под охраной и в президиумах, а у них прошедший войну Эйзенхауэр спокойно смешивался с толпой, Но зато и Хрущев, и Кеннеди, подставлявший себя под пули во враждебно настроенном городе, каждый по-своему поплатились за отсутствие страха.
***
..После первых встреч, когда Хрущев оказывался практически в окружении непредсказуемой толпы, охрана смекнула, что наших журналистов надо использовать как живой щит. С этого момента мы могли видеть его вблизи, слышать его реплики, различать жесты. Следя за его поведением в эти напряженные часы и минуты, я, надо сказать, проникся к нему искренним уважением, настолько умело, кратко и немногословно он реагировал на возникавшие ситуации. Это был совсем не тот Никита, которого мы привыкли видеть по телевидению, с его не всегда грамотной, полной аффектации речью, грубоватой игрой на публику. Передо мной был сдержанный, опытный, даже мудрый политик. Почему он старался казаться другим, играть роль, от которой временами сильно проигрывал?

Помню, как он искренне радовался прорывавшимся к нему индийцам и как он буквально оцепенел в недоумении, когда наткнулся на колючую проволоку, отделившую его от толпы индонезийцев. В его глазах на мгновение вспыхнуло искреннее страдание. Он простоял несколько минут в молчании и нехотя двинулся вдоль заграждения.

Некоторое впечатление сложилось и по поводу сопровождавших его министров. В делегацию входил министр культуры Н. Михайлов, бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Я прогуливался в саду губернаторского дворца в Калькутте, и через какое-то время туда вышел Михайлов. Сняв с себя пиджак, он сунул его мне в руки, даже не попросив подержать, вытащил фотоаппарат и стал делать снимки. Я оторопел от такого элементарного отсутствия вежливости. Видно, он привык считать окружающих прислужниками. — Пиджачок-то у Вас толстоват, не для такого климата, —сказал я ему в пику. Действительно, он был явно сшит в правительственном ателье из толстого отечественного сукна, хотя большинство нас, журналистов, были одеты в сверхлегкие одежды для тропиков.

— А у меня много пиджаков, — недовольно пробурчал министр культуры, выхватил у меня свой лапсердак и удалился. Хрущев его, по-видимому, за что-то недолюбливал, так как вскоре после завершения визита отправил бывшего министра послом в Индонезию. Далеко не все в окружении Хрущева были барами. По-хорошему выделялся уже упомянутый Михаил Аверкиевич Харламов. Так случилось, что нас, журналистов, по гостиницам селили парами. В Индии моим соседом был фотокорреспондент ТАСС, который, узнав, что я устроил встречу с группой индийских парламентариев, почему-то счел нужным донести об этом своему кагэбистскому начальству.

О моих планах стало известно Харламову, который, встретив меня на следующий день, даже похвалил, сказав:— Мне нравится, как Вы работаете. Только будьте осторожны со своими коллегами. Предупреждение я учел, но все же пару раз осекся. В Джакарте меня поселили с членом редколлегии «Правды» Виктором Маевским. Полагая, что на таком высоком уровне люди не «стучат», я при нем позвонил в американское посольство, чтобы договориться об интервью с послом США. То ли Маевский плохо понимал по-английски, то ли почему-то невзлюбил меня, только по приезде в Москву я узнал, что на меня пришла «телега», будто я «пытался установить связь с американским посольством». Сделать это мог только Маевский. Правда, генерал КГБ Захаров, руководивший охраной Хрущева, назвал этот донос фантазией и не дал ему хода.

Тот же Захаров завернул другой донос, согласно которому я, будучи в Джакарте, катался на рикше. Дело было так. Я опаздывал на заключительную пресс-конференцию, но у меня не было транспорта. У некоторых моих коллег при корпунктах их изданий были свои машины, которыми они пользовались. Я попросил у них помощи, но их авто уже были забиты попутчиками. Тогда я взял рикшу и быстро доехал в ранней экваториальной темноте. Идти пешком по незнакомому городу не решился. Отъезжая от отеля, я заметил вышедшего на крыльцо спецкора «Известий» Мэлора Стуруа. Он и был, как мне потом сказали, автором доноса. Генерал Захаров, которого я лично не знал, отверг донос как вымысел, а мне ничего не оставалось, как возмущенно отрицать самый факт. Такое было время.
***
...О том, как тогда затыкали дыры в бюджете, мне рассказывал сам Зверев, когда мы в конце 1960-х годов вместе заседали в комиссии ВАКа по экономике. — Дыры закрывали, стараясь не обращаться в ЦК (т.е. к Сталину). Бывало, звонишь Анастасу (т.е. Микояну). «Дай танкер спирта». Спирт превращали в водку, ее бросали в розницу и добирали недостающий налог с оборота. Я спросил у Плотникова, почему у преемника Зверева Гарбузова такой громкий и грубый голос — А у всех финансистов он должен быть такой, чтобы проще было отказывать. Например, нам приходилось распределять на комиссиях ассигнования между министерствами. Денег выделяли всегда много меньше требований. У кого был громче голос, тот и получал больше. А у председателя голос был громче всех, иначе своего решения не проведешь.

Надо сказать, что финансисты школы Зверева были не только грубоватыми, но и достаточно принципиальными. Гарбузов проработал до середины 1980-х годов и ушел в знак протеста против антиалкогольной кампании Горбачева, положившей начало бюджетному кризису в последние годы советской власти.

Работая в ЦК, я участвовал в подготовке двух съездовских докладов — Л.И. Брежнева к XXVI съезду и М.С. Горбачеву к XXVII съезду. Обычно работа консультантов над этими документами начиналась за несколько месяцев до события. Сначала, оставаясь на своих рабочих местах, каждый делал заготовку по своей тематике. Затем из них составлялась «болванка». Для дальнейшей работы начальство выделяло рабочую группу из нескольких человек, которую вместе со старшим, — как правило, это был Анатолий Черняев — отправляли на месяц-полтора на одну из цековских дач, как правило, бывшую дачу А.М. Горького (еще раньше — Саввы Морозова) на Успенском шоссе. Туда стекались и другие тексты — из академических институтов и других учреждений, а иногда наезжали и некоторые их сотрудники.

День за днем все собирались за большим столом и шла прогонка текстов: читка вслух и обсуждение с поправками. После такого дневного бдения от первоначального варианта мало что оставалось, и каждому приходилось заново сочинять свою часть. И так день за днем, пока начальство не приходило к выводу, что можно показывать содеянное выше. Оттуда спускались замечания, и процедура повторялась. О таком стиле работы ходили разные анекдоты, в том числе известная формула: «Телеграфный столб — это хорошо отредактированная сосна». Конечный продукт получался крайне пресный, лишенный не только подобия авторской индивидуальности, но часто какой-либо глубины и внутренней логики.

Лично я считал эту работу большой потерей времени, но, конечно, изменить ничего не мог. Поэтому выкраивал каждую свободную минуту либо для собственной работы, либо для чтения захваченной с собой литературы, либо, наконец, для прогулок по лесной территории дачи.

На более высокие этапы работы — с участием самого генсека и его помощников — консультанты попадали редко. Там был свой избранный круг особо приближенных, куда при Брежневе входили академики Н.Н. Иноземцев и Г.А. Арбатов, а также В.В. Загладин. В этот элитарный клуб я так и не попал. Не помню также, чтобы мне удалось пропихнуть какую-нибудь собственную теоретическую мыслишку в какой-то руководящий документ. Довольно быстро я пришел к выводу, что это не та сфера деятельности, в которой можно преуспеть. Что же касается собственных идей, то я находил им применение в своих статьях и книгах.

Однако отрывались мы на загородные сессии не так уж часто, преобладали же рабочие будни и чисто бытовые заботы. Об этой стороне стоит рассказать особо, чтобы стало ясно, как тогда жила эта приближённая к верху часть партийно-государственной номенклатуры.

Быт аппаратчика В отличие от общепринятых представлений работникам нашего уровня квартира предоставлялась отнюдь не автоматически. Тем более, если у нового работника была своя жилплощадь. Я же на свои прежние академические заработки и сбережения сумел купить себе и своим детям кооперативные квартиры. Вернувшись с работы в ООН, я, будучи тогда холостяком, поселился на квартире сына Ивана в Ясеневе. В течение четырёх с лишним лет я каждое утро добирался до Старой площади на городском транспорте — сначала от Ясенева до Беляева, где была тогда конечная станция метро, на автобусе, а оттуда — до центра еще полчаса в вагоне подземки. Автобусы ходили нерегулярно, и нередко приходилось от дома бежать рысцой, чтобы на него успеть. Служебной машины нам не полагалось, кроме как для поездок по рабочим надобностям. Эта привилегия начиналась лишь с зам. зав. отдела, которые приравнивались к заместителям союзных министров. Нас же, консультантов и зав. секторами приравнивали к членам коллегий союзных министерств, а большинство сотрудников аппарата — инструкторы или референты — относились к ещё более низкому рангу.

Ехать и бегать на работу приходилось с объемистым портфелем, причём не для переноса рабочих материалов, а для обеспечения семьи продуктами питания. Все сотрудники аппарата могли раз в неделю после работы покупать ограниченный набор продуктов в столовой ЦК, находившейся поблизости. Консультантам, кроме того, полагалась т.н. кремлёвская столовая, куда можно было либо ходить обедать, либо получать более широкий набор дефицитных продуктов по специальным талонам, за которые мы платили 70 рублей при вдвое большей фактической стоимости продуктов.

Талонов давали тридцать в месяц (по числу дней). Я их делил на три части: треть отдавал семье сына, треть — семье дочери, а треть оставлял себе. Зарплата у нас была не такая уж большая — 400 рублей в месяц (работая в Академии наук и университетах, я получал намного больше). Поэтому помогать детям, которые ещё только выбивались в люди, я мог главным образом «кремлевскими» талонами. Самому же приходилось заходить в «кремлёвку» в обеденный перерыв, выстаивать в очереди из таких же номенклатурщиков, набивать портфель продуктами, а вечером отвозить их домой на метро и автобусе. Эта ежедневная страда началась у меня всерьёз с весны 1981 года, когда мы съехались с моей второй женой Ларисой Клименко и её шестилетней дочерью Татьяной.

В Ясеневе нам долго не ставили телефон, и мне приходилось бегать звонить в соседние автоматы. Я несколько раз ставил вопрос перед своими друзьями и непосредственными начальниками Загладиным и Жилиным, прося их помочь с получением другой квартиры поближе к работе. Как-то после моих очередных настояний Загладин дал понять, что прошу я «не по чину». Тогда я решил обратиться напрямик к Пономареву. Он мое заявление поддержал, и Управление делами, в котором был жилищный сектор, занялось этим делом. Я просил предоставить нам площадь в обмен на две наши отдельные квартиры.

Жилищный сектор был в этом заинтересован, т.к. мог использовать Ларисину квартиру для устройства кого-то из техперсонала. Мою же квартиру в Ясеневе приходилось при этом отдать кооперативу, а мой паевой взнос перечислить на некий детдом. Новый адрес на Олимпийском проспекте нас устраивал, но нам предлагали маленькую квартиру с большой потерей метража, ссылаясь на отсутствие других свободных квартир. Это было неправдой, и секретарь Пономарева Володя Лаврёнов посоветовал мне пойти на приём к зам. начальника Управления делами ЦК.

— Ты профессор, — сказал он мне, — и потому не знаешь, как надо разговаривать с чиновниками. Заучи, что я тебе скажу, и тогда, может, получится. На приеме у зам. управляющего делами я повторил Володину подсказку слово в слово:— Так уж получилось, что я ученый, профессор, и мне приходится всё время иметь дело с книгами. За долгие годы работы книг скопилось много, и в той маленькой квартире, которую мне предлагают, разместить их невозможно. Придется либо книги выбрасывать, либо от другой мебели освобождаться.

Зам. управляющего задумчиво посмотрел на меня и спросил у зав. жилсектором, остались ли свободные квартиры побольше размером. «Есть одна», — ответил тот, и вопрос был решён. Так вот советской номенклатуре приходилось выпрашивать себе достойную жилплощадь, причем в обмен на равноценную и с большой потерей денег. Мы завершили переезд на Олимпийский в декабре 1984 года, за год с небольшим до моего увольнения.

Дач как таковых нам не полагалось. Это тоже была привилегия зам.завов. Но и они имели не собственно дачи, а полдомика в дачном поселке. Другим сотрудникам, в том числе и консультантам, предоставлялись комнаты в пятиэтажных корпусах т.н. пансионата на Клязьминском водохранилище. У нас на семью были две комнаты со всеми удобствами, но без кухни. Питаться ходили три раза в день в общую столовую (за наличный расчет). По вечерам нас доставляли в пансионат на автобусах, а с утра на них же доставляли к началу работы. На территории, огороженной со всех сторон каменным забором, были волейбольные площадки, теннисные корты и асфальтированные дорожки для прогулок. На водохранилище были свой пляж и лодочная станция. По выходным в хорошую погоду мы часто брали лодку и выгребали на водяной простор — подальше от аппаратной цивилизации. Было не шикарно, но здорово, и мы сейчас вспоминаем о тех днях, как о счастливом времени.

Временами мы отдавали свои комнаты моим внукам и внучкам, а сами поселялись на Ларисином садово-огородном участке за 80 километров от Москвы по Минскому шоссе в районе Тучкова. Там стоял небольшой домик с чердаком, где была наша спальня, сочетавшаяся с моим «кабинетом». Лариса с дедом Георгием возились на огороде, а Таня играла в куклы. Ездили туда на электричке, а позже на появившихся «Жигулях». Я разбивал в мелкий гравий бетонные столбы, оставшиеся от старого фундамента, а дед мостил им садовые дорожки. В общем, контраст с клязьминским «раем» и госдачами был немалый. Но паслись мы там не так уж часто, рабочие же будни все больше тянулись на Старой площади.
***
Резервы рабочего времени В первые дни работы в ЦК я получил от Вадима Загладина несколько дружеских советов. Один из них состоял в том, чтобы не торопиться с выполнением заданий. Если сказано подготовить некий текст, скажем, к пятнице, то писать его надо сразу же, класть в сейф и раньше времени не подавать начальству. Так образуется резерв времени, которое можно использовать для других занятий. Работать к сроку было признаком хорошего тона. Излишнее рвение возбуждало чувство ревности у коллег и раздражение у начальства, т.к. сбивало его с собственного личного графика.

Я, конечно, усвоил это правило ещё на прежних местах работы и потому почти всегда находил время для собственного литературного и научного творчества. Так было и в ЦК. Тем более что предложений печататься и выступать было хоть отбавляй. Два-три раза в год я печатал свои «подвалы» или «трехколонники» по вопросам мировой экономики в «Правде», что считалось весьма престижным. Писал и статьи по внешней политике, например, о рейгановской программе «звездных войн» для журнала «Международная жизнь». Я уже упоминал о статье о «длинном цикле» Кондратьева в «Коммунисте», вызвавшей проблемы с теоретиками из Компартии США.

Другой долг был перед моим отцом, который после ухода на пенсию работал над своими мемуарами и не успел их закончить. По оставленным им рукописям и черновикам я подготовил к печати первый том этих воспоминаний о годах его работы послом в США. Весь этот период пришелся на время пребывания у власти Н.С. Хрущева, и передо мной встала сложная задача: как писать, не упоминая Никиту Сергеевича, имя которого оставалось «табу» для печатных изданий вплоть до середины горбачевского времени. Приходилось называть его то председателем Совета Министров СССР, то «советским руководителем», но фамилию не упоминать. Но и в таком, сильно кастрированном виде книга проходила с большим трудом.

Сначала её отправили на внутреннюю рецензию в американский сектор нашего же отдела, где предложили снять то место, где рассказывалось о перипетиях очередного приезда в США А.И. Аджубея, зятя Хрущева. Аджубей установил контакт с Робертом Кеннеди, братом президента, и обсуждал с ним проблемы, возникшие на ту пору в советско-американских отношениях. Он действовал, не ставя в известность МИД и советского посла в Вашингтоне. Когда по его отчёту у А.А. Громыко возникли недоуменные вопросы, он обратился за разъяснениями к послу. Было очевидно, что, будучи нетрезвым, Аджубей перепутал суть высказываний Кеннеди. Чтобы не ввязываться в историю с близким родственником советского лидера, посол дал уклончивый ответ в МИД. Сотрудник нашего американского сектора счёл этот эпизод «не существенным» и предложил его снять. Издательство с ним согласилось.

На заключительной стадии верстка мемуаров попала в Главлит и там застряла. В это время надо мной сгустились тучи, и ни издательство, ни Главлит не хотели связываться с «сомнительным», теперь уже бывшим консультантом ЦК. Мне пришлось зайти в Кремль к Володе Пархитько, помощнику А.А. Громыко, который тогда был Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Пархитько позвонил начальнику Главлита и от имени своего шефа поинтересовался судьбой мемуаров посла Меньшикова. Этого звонка было достаточно, чтобы Главлит тут же дал добро на выпуск книги. Она вышла в свет в апреле 1986 года под названием «Вашингтон, 16-я улица. Из записок советского посла».

Помимо этого я подготовил новую книгу о капитализме, вышедшую в свет в 1986 году, где писал о некоторых новых тенденциях, которые представляли особую опасность для социалистической системы.

Главной идеей книги была формула о переходе капитализма в новую, транснациональную фазу, которая поначалу способствовала подъёму экономики. В некоторой степени это было связано с длинным циклом Кондратьева. Опасность для социализма была в том, что капитализм получил при этом ещё одно «второе дыхание», тогда как социализм адекватного ответа на этот раз не нашёл. Опасность была и в том, что транснациональный капитализм формировался при гегемонии США, которые были для Советского Союза главным геостратегическим, а не только социально-экономическим соперником. Это также определяло активизацию США и НАТО в гонке вооружений, которая ослабляла СССР экономически.