Врубель Владимир Абович. Из записок военпреда. 2

[jlm_taurus]

"...мне предстояло принять участие в отработке комплекса с твердотопливной ракетой РСМ-45 для атомной подводной лодки «Навага – М». Я использую терминологию для ракеты и носителя ту, которая была указана в Договоре об ограничении стратегических вооружений.

Если раньше перед пуском ракеты шахту заполняли водой, а ракету наддували для прочности, чтобы она выдержала стартовые нагрузки, то теперь требовалось отработать пуск со стартовой глубины из сухой шахты, верхняя часть которой герметизировалась «мягкой» мембраной.

Меня директивой назначили членом Государственной комиссии по отработке подводного старта с притапливаемого стенда, на котором были смонтированы шахта и система управления корабельными системами повседневного и предстартового обслуживания. Ракета выходила из шахты не на маршевом двигателе, а её выбрасывали из шахты пороховые газы ПАДа (порохового аккумулятора давления), как пулю из ствола, а на определённой высоте над уровнем моря включался маршевый двигатель.
После ряда всяких неудач подводный старт был отработан. Мы работали в Мраморной бухте на мысе Фиолент. Стенд к испытанию готовили в Балаклаве по ночам, чтобы не видели американцы со своих спутников.

Крановщица, которая осуществляла погрузку ракеты в шахту, за такую ответственную работу получала ежемесячную зарплату 80 рублей.
Она сказала мне, что с работой в Балаклаве тяжело, что подтвердила и сотрудница ВОХР, жена офицера, которая стояла в оцеплении.

Рядом с нами на Фиоленте азербайджанцы отрабатывали пуск сухопутной ракеты с автомобильной установки. Когда у них был праздник Курбан-байрам, они подгадали эксперимент по воздействию разных факторов на человека в кабине. Для этого купили барана, который изображал человека, и посадили в кабину. Затем произвели пуск ракеты. Баран остался жив, но ему всё равно не повезло – прирезали. Праздник у них удался, баран был списан как расходный материал. Во время испытаний случается всякое. Возникали критические ситуации, перечислять которые не стану. Наверное, поэтому нам платили повышенные суточные, а не обычные 2 рубля пятьдесят копеек.

Когда выдавалось свободное время - оно выдавалось, к сожалению, очень редко - мы купались на прекрасном фиолентовском пляже, пили сухое болгарское вино и варили крупных крабов, которых ловил капитан 2 ранга Валентин Касьянович, старший научный сотрудник, нырявший в маске на глубину до десяти метров. За скалой другие военные обучали всяким штукам боевых дельфинов. Тем коллегам было хорошо, по-моему, они там трудились с семьями. У них не проводились испытания на пожаровзрывобезопасность.
***
...При новом начальнике управления в Москве началась откровенная соглашательская политика с промышленностью по всем вопросам. Практически диктовали при разработке новых видов вооружения не военные, а руководители промышленности, главным аргументом которых было: «Мы такое сделать не можем». Начиналось это с разработки тактико-технического задания.

В военных приёмках знали, что в любом серьёзном конфликте на производстве московское начальство будет на стороне заводского руководства. Всё это не могло не сказываться на качестве принимаемой продукции, дефекты которой оформлялись совместными решениями.

Чрезвычайные происшествия всегда скрывались. Но некоторые, как например, взрывы на флотских складах и арсеналах, скрыть было невозможно. Однако это никоим образом не сказалось на начальнике управления, который за это отвечал, более того, он стал заместителем главкома.

Вскоре работы в отношении ракет средней дальности были остановлены, и, в конечном счёте, на флоте оказалась лишь одна подводная лодка – носитель твердотопливных ракет средней дальности с 12 шахтами, да и то не все параметры, заданные в ТТЗ (тактико-техническом задании) были выполнены.

Ещё когда я только приехал в Ленинград, то, осмотревшись на работе, увидел огромную разницу в стиле работы военной приёмки на Урале и здесь, в северной столице. Первое, что бросилось в глаза, – это равнодушие.

Всё, разумеется, шло от начальников. Районный инженер дослуживал. Он был умным человеком, в военной приёмке я встречал разных людей, но дураков среди них не было. Производство интересовало районного инженера только с той точки зрения, чтобы не было неприятностей из Москвы. Александр Александрович предпочитал знать техническую сторону и состояние дел от ведущих военпредов, которым доверял, а не от руководителей военных представительств.

Районный инженер считал, что те знают только по верхам, потому что тоже дослуживали, но в отличие от него, большого интереса к работе не проявляли, за что он периодически давал им нагоняй, впрочем, не производивший на них никакого впечатления. Однажды при мне он отчитывал старшего военпреда по заводу. Я порывался выйти из кабинета, чтобы не слушать, но он приказал: «Сиди!» Когда Александр Александрович закончил, Юрий Петрович, встав по стойке смирно, сказал: «Товарищ капитан 1 ранга, разрешите обратиться?» Сан Саныч с удивлением воззрился на капитана 1 ранга Юрия Петровича. Тот сказал: «Александр Александрович! Идите Вы….» - далее последовал адрес, и вышел, чётко, повернувшись через левое плечо. «Вот! С кем приходится работать!» - сказал районный инженер, обращаясь ко мне. Но я знал, что они приятели.

Когда появлялся в заводоуправлении, где находились наши помещения, районный, услышав мой голос, выглядывал, хватал за рукав и заводил в свой кабинет, где расспрашивал, какие имеются проблемы, как решаются, что и как стоит докладывать в Москву. Так он делал не только со мной, но и с другими ведущими по темам. Как правило, приказывал звонить из его кабинета московскому куратору, слушая переговоры.

Я ещё на Урале уяснил, что работу ежедневно нужно начинать с обхода цехов и ведущих секторов в КБ. Там от начальников цехов, мастеров, начальников секторов и ведущих инженеров узнаешь всю необходимую информацию. Правда, приходилось учитывать и то, что особенно откровенничать с военным не будут, но кто-то всегда мог сказать что-нибудь полезное, а там уже начнёшь раскручивать.

К тому же в цехах сразу видно, в каком состоянии находятся изделия. Несколько раз приходилось ездить с районным инженером в командировки, где он сваливал на меня все переговоры и подготовку совместных решений, а сам появлялся, чтобы подписать бумаги.

Но замечания его были по существу и чёткие, сказывался большой опыт. Я его очень уважал за острый ум и за то, что он курсантом военно-морского училища сражался под Москвой в 1941 году и был тяжело ранен. Как исполнитель, я подписывался на оборотной стороне листа, где был расчёт рассылки. Чем он занимался в командировке и где пропадал, понятия не имел, да это меня и не интересовало.

Александр Александрович всё время был в делах, но только не производственных. С помощью директора завода он получил дачный участок в хорошем месте на Карельском перешейке, рядом с заводским начальством. Как-то он мне похвалился, что ему выписали брёвна из разобранной градирни для строительства дома. «Простоит двести лет», - с гордостью сказал капитан 1 ранга. «Сан Саныч, - бестактно ответил я ему, - Вы планируете столько прожить?». Он немного задумался.

Старшему военпреду в КБ, ещё до истории с квартирой, я сначала сообщал, какие технические вопросы обсуждались. Но вскоре понял, что ему на всё наплевать, и решал вопросы сам, а его ставил в известность только в том случае, если требовалась его подпись. Олег Ильич был редкостным бездельником. Мне, несмотря на наши межличностные отношения, доверял и подписывал все бумаги, если на них уже была моя подпись, не читая, просто бегло взглянув. Иногда что-то приходилось пояснять.

Я другого такого бездельника среди руководителей военных приёмок никогда не встречал. Он часами сидел в нашем помещении, где находилась секретная часть района военных представительств, под маркой ознакомления с поступившими документами, и занимался трепотнёй с женщинами, которые там работали: секретарём районного инженера, по штату занимавшую должность техника, инженером-экономистом и начальницей секретной части. Местные новости Олег Ильич узнавал в директорской столовой, где обедало заводское начальство. В КБ я его никогда не видел. Ему там было неинтересно. Наше общение свелось к минимальному.

Заводской старший военпред, капитан 1 ранга Юрий Петрович, раньше служил заместителем начальника одного южного полигона, который расформировали. Он сумел привезти в Ленинград списанный крейсерский командирский катер. Катер всё время требовал ремонта, жрал уйму топлива, приобретать которое помогали полезные люди из числа заводского начальства. На этом «крейсере» постоянно, вместо работы в цехе, трудился один из мичманов. Однажды катер на Неве столкнулся с плавающим бревном, которое пробило борт ниже ватерлинии. Командир и его пассажиры так крепко набрались, что обнаружили пробоину только когда кто-то полез в пассажирский салон за очередной бутылкой водки и увидел, что помещение заполнено водой. Катер едва не превратился в подводную лодку.

Но Юрий Петрович, бывалый моряк, сумел выброситься на берег. Там катер и остался навсегда. Зная слабость капитана 1 ранга, производственники его просто спаивали. На заводе спирт есть всегда.

Однажды я шёл после партсобрания и у выхода с завода увидел Ю.П., так для краткости мы его называли за глаза. Он почему-то был в форме, в шинели. «Вас искал районный, Юрий Петрович», - сказал я ему, но он молчал и только смотрел на меня. В Ленинграде зимой сумерки наступают быстро. Приглядевшись, я увидел, что он стоит на одном месте, подошвы будто приклеены к асфальту, а сам совершает движения корпусом, напоминавшие восьмёрку. Совершая эти движения, он наклонялся под углом 45 градусов, но не падал.

Дома я попробовал повторить это гимнастическое упражнение, но не смог, хотя занимался бегом и единоборствами до 42 лет. «Юрий Петрович, пойдёмте в заводоуправление»,- предложил я, решив, что оттуда вызову такси, чтобы отвезти его домой. «Я жду», - наконец, сумел выдавить он. И действительно, я увидел подходившего собутыльника из заводских начальников, который мне сказал, что он вызвал директорскую «Волгу» и отвезёт Ю.П. домой.

Несмотря на таких начальников, служба шла, потому что её поддерживали заместители: капитаны 2 ранга Игорь Дионисиевич, Аркадий Владимирович, ваш покорный слуга, другие офицеры, все прибывшие с Урала или Сибири и работавшие по трём направлениям: космос, ракеты и артиллерия.

Ещё во время службы на Урале я увлёкся историей военно-морского флота. Сначала писал статьи для «Военно-исторического журнала» и журнала «Техника и вооружение».

Надеялся поместить статьи в «Морском сборнике», но там мои материалы не приняли: на свою шею, я написал в редакцию журнала о замеченных мною ошибках в их публикациях на историческую тему. Меня поблагодарили, но хорошо запомнили. Оказалось, что исторической частью там ведал как раз тот товарищ, об ошибках которого я написал. Публиковал очерки в газетах «Страж Балтики», «Советская Россия», «Семья и школа», «Дальний Восток». В командировках, когда удавалось, сразу отправлялся в библиотеки и музеи.

Сейчас сам удивляюсь, как много успевал сделать по вечерам. Старался брать от Ленинграда всё, что можно: архивы, библиотеки, музеи, изредка бывал с женой в театрах, но не все спектакли мне нравились, поэтому она, в основном, ходила в театр без меня, с приятельницами. Не прекращал занятий спортом. Словом, жил полноценной насыщенной жизнью, был счастливым человеком: утром спешил на службу, а вечером – домой, в библиотеку, архив, спортивный зал.

Между тем в приёмке происходили изменения. Ушли в запас на пенсию районный инженер, оба старших военпреда. На место районного инженера прибыл капитан 1 ранга Александр Николаевич, бывший наш коллега по службе на Урале, только он был в соседнем городе, а старшим военпредом стал капитан 1 ранга Вениамин Николаевич, который раньше был заместителем. Оба они были однокашниками по академии с моим бывшим старшим военпредом Фёдором Ивановичем, и во время учёбы в академии жили в одной коммунальной служебной квартире, поэтому все знали друг друга, как облупленных.

По традиции оба занялись дачами, получив участки на Карельском перешейке вместе с руководителями завода. Те, кто строили дачи, знают, как много для этого нужно, а где в то время можно было всё достать, как не через завод? Должен заметить, что дачные кооперативы здорово сплачивают людей, вы это знаете не хуже меня по одному самому известному в нашей стране дачному кооперативу. Предлагали участок и мне, но я отказался.

Все вопросы на заводе решались дружески, даже более того, по-семейному. Не скажу, чтобы я был от этого в восторге. Меня тошнило, когда шеф, подписывая какую-нибудь очередную бумагу с переносом сроков, спрашивал начальника производства или главного инженера: «Честное купеческое?», прекрасно зная, что и эти сроки будут нарушены.

У военпредов тогда бытовало выражение «сжиться с производством». Это и был как раз тот самый случай. Раздражали меня и бесконечные просьбы-приказы из заказывающего управления в Москве. Например, приготовить подарок, который будет вручать начальник московского управления какому-нибудь главному конструктору или генеральному директору в другом городе по случаю юбилея. Когда начальником управления был вице-адмирал Вениамин Андреевич, таких просьб-приказов никогда не было, а теперь они посыпались градом.

От меня с такими просьбами отвязались после того, как я спросил звонившего куратора из Москвы: «Мы все должны скинуться на подарок? Вы по сколько сдаёте и как мне это объяснять офицерам? – Нет, ты реши этот вопрос с производством». Я ответил, что решать ничего не буду, поскольку не собираюсь попадать в зависимость к руководству предприятия.

Шеф после этого со злостью мне сказал: «Ну, ты не дипломат!» Подарки готовили на заводе, но тоже, естественно, не за свой счёт, а завышали стоимость изделий. Но я это не подписывал, шеф сказал, что экономика - его вопрос.

Кстати, такие подарки были тогда общепринятой практикой. Директор нашего завода хвастался, как он подарил на юбилей Устинову уникальные антикварные шахматы из слоновой кости. Добывал их не он, конечно, а коммерческая служба и, естественно, не на свои кровные деньги. К Устинову была очередь министров, военных в больших званиях и руководителей самых крупных предприятий. Порученцы брали подарок, а поздравителю выделялась одна минута на поздравление.

Но наш директор был не промах, не выпустил из рук подарок, который привёл Устинова в восторг. Он сказал: «Ну вот, хоть один человек принёс толковый подарок, а то несут всякую…(приводить это слово я не стану): пушки, ракеты, корабли». Директор удостоился пятнадцатиминутной беседы, во время которой успел что-то выпросить.

Отношения между мной и старшим военпредом стали обостряться, когда я без обиняков сказал ему, что он постоянно идёт на поводу у производства. Но открытого конфликта ещё не было. Видел я и то, что он часто стал выпивать с заводским начальством, шёл по пути Юрия Петровича, который, к несчастью, недолго прожил после выхода на пенсию.

Ещё одна стычка у нас была по поводу политотдела. Труженики, которые в нём служили на проспекте Римского-Корсакова, обнаглели до того, что им стало тяжело нести дежурство в собственной конторе. Позвонил зам. начальника политотдела и сказал, что от нашей приёмки следует выделить офицеров для дежурства по политотделу.
Я ответил, что только по согласованию с заказывающим управлением, и если политработники придут принимать в цех изделия. Тот ответил, что пусть ему позвонит старший военпред и бросил трубку. Шеф выразил мне крайнее неудовольствие, что я порчу отношения с политотделом.

Рано или поздно наш конфликт должен был перерасти в открытое противостояние. Так и случилось. Был июнь, конец полугодия. Люди моего возраста помнят, что тогда происходило так называемое социалистическое соревнование между Москвой и Ленинградом. Да ещё надвигалась и круглая дата 7-го ноября.

Для условной «победы» в том соцсоревновании, по результатам которого на ленинградское городское и партийное начальство сыпались премии и награды, требовалось сдать строившийся ракетно-артиллерийский корабль, эсминец проекта 956. Не знаю, какие там были ещё проблемы, говорили, что по двигательной установке и радиолокационному оснащению, но то, что нужно было поставить артиллерийские установки – это точно.

Артиллерийские установки для этого корабля изготавливал наш завод. Я занимался тогда только конструкторской документацией, производство после нескольких моих стычек с заводом по поводу качества и сроков, а точнее, подписание документов, взял на себя старший военпред. Конец квартала, а тем более полугодия на производстве - горячее время. Шеф всё продумал и ушёл в отпуск на свои сорок пять суток и плюс дорога, предупредив, что искать его бесполезно: он едет на охоту в Карелию.
По приказу районного инженера я остался исполнять обязанности старшего военпреда.

Я сразу заподозрил недоброе, особенно, когда узнал, что исчез и районный инженер - отправился в командировку, где его было не найти. Пошёл по цехам и увидел, что артустановки, как говорится, «ещё в дровах».

Замысел моих шефов был предельно ясен: оставить меня расхлёбывать эту ситуацию. Начальники цехов и начальник производства заверяли, что успеют до конца июня собрать установки, но я знал, что они врут.

В конце месяца у меня появился начальник сборочного цеха с формулярами на артустановки с просьбой их подписать. Я вызвал руководителя группы в сборочном цехе, хорошего парня, капитана 3 ранга Анатолия Васильевича, который пришёл на завод после академии, спросил, готовы ли установки и где их технологические паспорта.
Тот мне ответил, что они им не подписаны, поскольку установки ещё не собраны и не прошли испытания, но, мол, обычно шеф подписывал формуляры, их отправляли в военную приёмку корабелов, а артустановки поступали на кораблестроительный завод позже.

Я проверил все технологические паспорта, начиная с самой первой артустановки, изготовленной заводом, и увидел, что старший военпред подписывал формуляры о готовности тогда, когда установки ещё не были готовы, а сдавали их иногда спустя месяц – полтора. Заводские начальники клялись и божились, что они в течение недели дошлют артустановки, корабелы, мол, в это время заняты другими работами. Врали, как обычно.

Я узнал, что с нашего завода в таких случаях уходили даже пустые ящики с пломбами ОТК и военной приёмки, их оставляли на складе кораблестроительного завода, а потом уже, спустя недели, меняли на ящики, в которых была матчасть. Знали ли об этом военпреды корабелов или нет, судить не берусь, не спрашивал, но то, что директора заводов между собой договаривались, у меня сомнений не было. Подписывать формуляры я категорически отказался.

Не буду рассказывать, как на меня давили со всех сторон и чего только я не наслушался. Но даже при том очковтирательстве, которое творилось в те годы, сдать корабль без артустановок никак не могли. Те, кто работали на заводе, могут хорошо представить эту ситуацию, когда стоял вопрос о полугодовой премии, да ещё в период «соцсоревнования Москвы и Ленинграда».

Состоялся разговор с новым директором завода, который, надо отдать ему должное, обошёлся без истерики и угроз, а только картинно поиграл желваками и сказал, что будет звонить в Москву. Я стал мгновенно известным в определённых городских кругах, но то была не та известность, которой хотелось. Скоро меня вызвали на ВЧ. Зам. начальника управления контр-адмирал Владимир Терентьевич выслушал мой доклад и сказал: «Вы всё же, Владимир Абович, посмотрите, что там можно сделать».

Туманно высказанная начальственная мысль была предельно ясна подчинённому, но я сделал вид, что её не понял, и ответил: «Товарищ адмирал, можно только подписать формуляры на неготовые и непроверенные артустановки». На том разговор окончился.

Через два дня начальник производства, улыбаясь до ушей, принёс мне письменное решение, подписанное директором и шефом, что разрешается отправить подписанные формуляры: «Теперь вам нечего опасаться, можете подписать формуляры. Нашли мы вашего шефа в лесу. Запили это дело коньяком и заели бутербродами с чёрной икрой. Никто вам никаких претензий предъявлять не будет, ни в Москве, ни корабелы, с ними тоже всё решили».

Я ему ответил, что мой шеф сейчас не находится на службе. По приказу его обязанности исполняю я, поэтому это решение юридически ничтожно и формуляры не подпишу. Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал, забрал бумаги и ушёл.

Формуляры я подписал, когда артустановки были готовы, уже в конце июля. Говорили, что документ о готовности корабля подписал сам главком. Мой двоюродный брат Геннадий, тоже капитан 2 ранга, входивший в большую комиссию по приёмке корабля, сказал, что у меня кличка «камикадзе». Я понимал, что на этом история не окончится. Старший военпред после выхода из отпуска демонстративно со мной не разговаривал. Действительно, вскоре приехали из Москвы начальник отдела и кадровик управления.

Оба беседовали со мной каждый отдельно. На лице начальника отдела бегущей строкой отражались его мысли, как это всё скажется на нём самом. Ничего возразить мне он не мог, выглядел растерянным и подавленным. Кадровик, капитан 2 ранга, скорее всего из числа проштрафившихся особистов, излучал доброжелательность и внимание. Ну, человека этому учили. У него была своя задача. Подобный конфликт случился в военном представительстве в Горьком, после чего уволили обоих, старшего военпреда и заместителя.

Я хорошо себе представлял, каких нервов в те же годы стоило армейскому старшему военпреду на соседнем заводе остановить отгрузку продукции в войска из-за того, что не была произведена доработка продукции по результатам испытаний.

Директор завода написал жалобу на старшего военпреда в военный отдел ЦК КПСС. На завод срочно приехала комиссия РВСН. Старшего военпреда в комиссии никто и слушать не захотел, беседовали только с директором завода, который наобещал с три короба. Комиссия написала решение, по нему разрешалась отправка продукции.
Однако старший военпред вновь отказался подписать формуляры, а без этого отправить продукцию не могли. Директор снова обратился в ЦК. На этот раз вопросом занялся лично Устинов, который в ту пору был заведующим военным отделом ЦК.

Он во всём разобрался, хотя там и разбираться было не в чем, всё лежало на поверхности. Продукцию доработали, председателя комиссии РВСН уволили на пенсию, а могли выставить на пенсию старшего военпреда. Но то, что там случилось, было не правилом, а исключением. Не у каждого старшего военпреда хватало мужества «воткнуть рога в землю», поскольку эти рога чаще всего обламывало московское начальство. Каждый знал, что снимут не директора, а старшего военпреда. При нашем новом начальнике управления это называлось «неумением работать с промышленностью».

Меня москвичи пока не трогали. Через пару дней утром уборщица, с которой я всегда приветливо здоровался и обменивался несколькими фразами, увидев меня в коридоре, оглянулась и вошла вслед за мной в нашу комнату.

Мои коллеги ещё не пришли, я был первым. Уборщица таинственным шёпотом сказала, что вечером, когда все ушли, а она убирала, к нам в комнату пришла «комиссия»: начальник 1-го отдела, его заместитель, старший военпред и, как я понял по её описанию, наш секретарь партбюро, Роман Николаевич. Они просмотрели все бумаги и тетради в ящиках моего письменного стола, потом вытряхнули на стол содержимое корзины для бумаг, развернули и просмотрели все смятые бумажки, попросили её всё убрать и ничего не говорить о проверке.

Я понял, что искали записи, которые можно было бы объявить секретными. Сезон охоты на меня был открыт. Началось то, что у немцев называется «моббинг», психологическая травля. Приведу только один пример подобной травли, а таких примеров, когда моббинг активно поддерживает начальство, было немало. Ко мне пришёл начальник сборочного цеха и пожаловался, что в цехе военпреды задерживают приёмку.

Я пошёл в цех и застал в нашем помещении весёлую компанию. Обеденный перерыв давно окончился, а офицеры и служащие читали в подшивке последнюю страницу «Литературки», где помещались всякие юмористические вещи, и веселились. Пришлось остановить это веселье. На следующий день меня вызвал районный инженер, у него сидел секретарь партбюро Роман Николаевич, капитан 1 ранга в отставке. Он всегда носил связку ключей на колечке, раньше служил заместителем командира одной околонаучной организации. Сослуживцы говорили, что главным его занятием было кручение на пальце этой связки ключей.

У нас этот бездельник на должности старшего инженера считался освобождённым, хотя в штате и близко не было освобождённого секретаря партбюро. Но его держали для общения с политотделом. Районный спросил, правда ли, что я запрещаю подчинённым знакомиться с постановлениями партии и правительства? В ответ на моё удивление показал рапорт одного гражданского служащего, кстати, офицера запаса, который написал, что они в обед изучали опубликованное в печати постановление партии и правительства, а я запретил им это делать.

Глупость была очевидна, поэтому я сказал, что объясняться по этому поводу не собираюсь, пусть разбираются с автором этого творения. Далеко не все включились в эту травлю, но кто есть кто, я увидел. Удивило, что самыми рьяными были те, кому я когда-то сделал доброе дело. Офицеры, с которыми я работал непосредственно, меня морально поддерживали, за что я и сейчас благодарен Сергею и Грише. Им тоже пришлось испытать на себе немалое давление начальства, искавшего на меня компромат, но они оказались смелыми и порядочными людьми.

Мне понизили степень допуска до уровня уборщицы, закрыли доступ к делам в секретной части. Но это меня не расстроило, напротив, решил, что так даже лучше, морально был готов к увольнению, а оставаться на заводе, как поступали почти все мои коллеги, я бы не стал.

Проанализировав всю свою службу в приёмке, начиная с Урала, я, сохраняя ещё наивную веру в то, что в меня вбивали десятилетиями, изложил свои мысли по поводу того, что поставляется на вооружение, а также о соцсоревновании в производстве военной техники. Это письмо я отправил в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Ответ получил довольно быстро, напечатан он был почему-то не на бумаге, а на маленьком, толстом как картонка, листке. В нём было сказано, что моё письмо будет рассмотрено командованием и партийными органами Ленинграда.

И вот здесь закрутилось. Районный инженер отправился в командировку в Севастополь и придумал предлог взять меня с собой. Командировка была совершенно пустая, там нечего было делать ни ему, ни мне. Вернувшись, я понял, что меня убрали на время проверки приёмки, организованной зам. главкома. Возглавлял эту проверку некий полковник Ф-в, который заявил потом на подведении итогов, что хотя на меня ничего не нашли, но я не должен был никуда писать, это, дескать, не по-офицерски. Уехал он, как сказали мне коллеги, с канистрой спирта, которую ему вручил старший военпред. Я потом позвонил этому прохвосту в Москву и сказал ему всё, что о нём думаю. Обошлось без последствий.

Затем меня вызвали в политотдел спецчастей ЛенВМБ к начальнику и его заму. Это было забавно. Они не знали, о чём со мной говорить. Главный вопрос был: почему вы обратились в ЦК? Я им напомнил об Уставе партии. Замолчали. Потом меня вызвали на парткомиссию, где тоже не знали, что со мной делать, к чему придраться. Я смотрел на них, а они на меня. На том и расстались.

Вскоре районный инженер вручил мне «чёрную метку» - приказ начальника управления о направлении меня на медкомиссию в связи с достижением предельного возраста службы для старших офицеров в моём звании - 45 лет.

Я расписался на приказе и отправился в поликлинику. Когда прошёл медкомиссию в базовой поликлинике, что заняло довольно много времени, мне сообщили, что приказ о прохождении медкомиссии отменён. Мне продлили службу на той же должности заместителя старшего военпреда. Снова у районного инженера расписался на новом приказе о продлении своей службы, а заодно и на аттестации. Шёл очередной аттестационный период и я себе представлял, что мне напишут в аттестации отцы-командиры.

Прочитал только последние два предложения: «Сохраняет внешнее спокойствие в сложных обстоятельствах. Не справился с обязанностями». Мне было уже всё безразлично. Я молча расписался и ушёл. Какой историк будет читать мою аттестацию?

Через некоторое время, всё обдумав, решил, что с меня хватит, пенсия у меня была, нужно начинать новую жизнь. Теперь уже я подал рапорт с просьбой об увольнении в запас. Положительный ответ не заставил себя долго ждать. Кстати, вслед за мной уволили и старшего военпреда, но у него тоже давно была полная пенсия.

Итак, летом 1984 года после вручения грамоты главкома, традиционных адресов от коллег и от работников КБ и памятного подарка (купленного не на заводские, а на собранные офицерами и служащими деньги), и последующего отмечания этого события со своими сослуживцами в ресторане «Москва» на Невском проспекте, я вновь, как юноша после окончания школы, должен был выбрать себе новую, третью жизнь.

Я не испытывал тогда и не испытываю сейчас никакого зла по отношению к старшему военпреду и районному инженеру. Они были неплохими людьми, но поступали так, как заставляла их поступать система, с которой я попробовал бороться, и понял, что это пустое занятие.

Другое дело - моё отношение к некоторым подчинённым, вроде одного штатного стукача, капитан-лейтенанта, завербованного особым отделом ещё в училище. Его никто не хотел брать к себе в группу, а я взял. Но к этим я испытывал только презрение.

Последняя вера в партию у меня исчезла, но мне тогда не могло и присниться, что произойдёт через шесть лет. Государство казалось мне незыблемым, как и власть КПСС, и с этим следовало смириться.

Мой рассказ о службе будет неполным, если не упомянуть о судьбе моего первого начальника в военном представительстве, где служили всего лишь три офицера: он, Иван Гордеевич и я. В 1972 году, когда я уже два года служил в Ленинграде, его, ещё только недавно переведённого на должность районного инженера, главком назначил на вице-адмиральскую должность начальника нашего заказывающего управления, которому мы подчинялись.

Прежний начальник Вениамин Андреевич ушёл на пенсию, у него были два зама, контр-адмиралы, такого же возраста, как Фёдор Иванович, были контр-адмиралы, начальники соответствующих управлений на флотах, с опытом службы на кораблях и на берегу. Поэтому назначение моего первого старшего военпреда, совершенно заурядную серую личность, сразу на вице-адмиральскую должность вызвало всеобщее изумление и непонимание в военных приёмках, НИИ и в соответствующих управлениях на флотах.

Между тем, причинно-следственная связь существовала, о ней знали Иван Гордеевич и я, но мы помалкивали. Знали и оба бывших соседа Фёдора Ивановича по коммуналке во время учёбы в академии, старший военпред и районный инженер. Они тоже молчали. Меня нисколько не удивило затем последующее назначение бывшего старшего военпреда на должность зам. главкома. Но это случилось уже после моего увольнения.

Раньше никогда не задумывался, где буду трудиться после увольнения, и вот теперь настало это время. После многочисленных обменов и разменов, которыми занималась моя жена, мы жили в историческом центре Ленинграда в пяти минутах ходьбы от Невского проспекта.

...Я купил карту Центрального района, поставил ножку циркуля в место, где находился мой дом, и провёл окружность, радиус которой равнялся пятнадцати минутам ходьбы от моего дома, находившегося в сквере. В этом круге я стал искать подходящие учреждения - производственных предприятий там не было, - куда можно было бы устроиться на работу.

У меня два диплома: инженера и преподавателя английского языка. Вскоре определил то, что мне нужно: техникум, связанный с судостроением. Отправился к его директору. Тот принял меня приветливо. Я собрался преподавать английский язык, но директор отговорил меня и предложил преподавать новый тогда предмет ОБЖ. Он соблазнил тем, что у меня будет отдельный кабинет, телефон и своя аудитория, чувствовалось, что он очень хотел, чтобы я принял его предложение. Меня всё устроило, и я согласился.

До моего прихода в техникум там было военно-морское отделение, готовили младших лейтенантов запаса. Юношей не призывали на военную службу, они получали офицерское звание, поэтому конкурс был очень большой.

Как мне рассказали, конкурс на военно-морском отделении проходил по такому принципу: папа заведует производством в ресторане на Невском проспекте? Подходит. Мама заведует продажей билетов на вокзале? Тоже отличная кандидатура сына для обучения. Ну и, конечно, брали отличников. Мне раньше в голову не приходило, что есть такие тёплые места в Военно-Морском флоте: начальник отделения прошёл в техникуме боевой путь от лейтенанта до капитана 1 ранга, все преподаватели – капитаны 2 ранга.

Как и кто на такие должности попадал, вопрос, конечно, интересный, но я на него отвечать не собираюсь.

Отпуск у офицеров в техникуме всегда был летом, причём эти ребята продлевали себе его, устраивая походы с проверенным контингентом на шлюпках по рекам, под маркой морской практики. Все учащиеся вели себя тихо, не создавая проблем: кому охота, если не присвоят звание, идти служить в армию или на флот?

Если в институтах, где имелись военные кафедры, преподаватели должны были читать серьёзные лекции, заниматься научной работой, то в техникуме ничего этого и близко не было. Потрясающая синекура! Но в восьмидесятых годах это отделение как раз перед моим приходом сократили.

В материальном отношении моё положение после увольнения в запас даже улучшилось: получал пенсию и зарплату преподавателя. Кроме того, друзья организовали мне заказы на переводы научно-технической литературы в головном отделе научно-технической информации, за которые платили хорошие гонорары.

Вместе с женой ездил в турпоездки по соцстранам и в Югославию – спасибо моим бывшим начальникам за то, что они понизили мне в последний год службы степень допуска к закрытым документам!
Как всегда, уходил с молодыми ребятами в походы по озёрам и рекам.

Всё было хорошо. Жена занимала должность начальника отдела кадров в большом железнодорожном подразделении, дочь работала врачом-стоматологом, зять стремительно продвигался вверх по должностной лестнице в крупном производственном объединении.

Но общаясь с друзьями в Москве, я чувствовал, что назревают какие-то события. К этому выводу подводило и то, что начали публиковать в печати материалы, о которых раньше говорили только на кухнях.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Армия (https://www.livejournal.com/category/armiya/?utm_source=frank_comment), Корабли (https://www.livejournal.com/category/korabli/?utm_source=frank_comment), Производство (https://www.livejournal.com/category/proizvodstvo/?utm_source=frank_comment), Россия (https://www.livejournal.com/category/rossiya/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.