Рукосуев Владимир. В степях Забайкалья
Aug. 30th, 2025 01:12 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"..В шахтерском поселке все этапы процветания были пройдены и родители решили откликнуться на призыв Партии и Правительства по освоению целинных земель.
Но гиря на ногах в моем лице (пятилетнего вундеркинда) не давала широко шагнуть, посему решено было отправиться не в героический Казахстан, а в более скромные собственные степи Забайкалья.
Ну да ладно, приехали в Быркинский район (центр село Бырка в сорока километрах от китайской границы), затем в совхоз еще в пятидесяти от райцентра, потом в отделение ( в просторечии 3-я ферма) в пятнадцати от центральной усадьбы совхоза (так и называлась «Центральная», название села - Бутунтай). Автомашин на той целине не было, значит на телегах, т.е. взрослые пешком.
https://proza.ru/avtor/stereotip1
Так мы оказались на целине. Вообще то это был овцеводческий совхоз, но степей в нем было столько, что часть пастбищ решено было отдать под целину. Раньше хлебопашеством здесь никто не занимался, так что мои родители из шахтеров превратились в, пока единственных, целинников.
Отчим оказался трактористом, мать продавщицей на радость всем, т.к. до нее грамотных и способных к этой работе не находилось. Ну а я стал вольношатающимся к великому осуждению селян. В таком возрасте болтаться без работы считалось очень неприличным. У всех сверстников были обязанности по хозяйству, главным образом, уход за скотиной или работа в совхозе. Скотины у нас, понятно, пока не было, а на работу меня родители не пускали. У них были об этом свои, городские , представления. Да и не взяли бы местные по причине полной моей непригодности и безответственности. Оно и понятно. На сакман, ягнят пасти не отправишь, не углядит и своих с чужими перепутает. На волокушу сено возить – на лошади не умеет ездить. Любой род занятий сопряжен с навыками, привитыми ребятишкам с младенчества. Презрению этих тружеников не было границ.
Как это часто бывает на селе, чужаков пытались поставить на место при первой же повальной, от мала до велика, пьянке. Если б это удалось, жизнь превратилась бы в кошмар. Но отчим был крепким мужчиной, закаленным в уличных драках в рабочих кварталах, владел боксом, чем быстро снискал славу непобедимого и опасного «городского» бандита. Усмирить мог любую толпу. Учитывая малочисленность боеспособного деревенского населения, достигалось это легко. И, вскоре, каждая его пьянка заканчивалась осадным положением местного населения. Потом все успокоилось, он стал непререкаемым авторитетом, с которым лучше не связываться. Да и характер его к долгим раздумьям и разговорам не располагал: сначала пил, потом бил, а уже назавтра задавал вопрос: «кого?». А «за что?» никогда не спрашивал. Он и меня заставил социализироваться по своим рецептам.
...на следующий день пришлось раскроить Витьке голову кирпичом. Событие для деревни грандиозное, половина населения гналась за мной до самого дома под истошные вопли пострадавшего. Бежали они больше из любопытства, посмотреть, как со мной будут расправляться родители. На справедливое возмущение родителей пострадавшего подпитый отчим с удовольствием объявил, что это произошло с его ведома. - Нечего маленьких обижать. Стоит ли говорить, что и я, после нескольких подвигов, обрел славу человека на которого управы нет.
Такое отношение к соседям давало сомнительное преимущество. Это ломало представления местных об иерархии. Как обеспечивалась власть на селе? Милиции и других институтов власти в пределах досягаемости не было, поэтому управляющим назначался человек с минимально необходимым количеством мозгов и достаточным, для усмирения любого протестанта, количеством мышц. Все держалось на грубой физической силе. В нашем случае баланс был нарушен. У отчима всего оказалось больше, но любовь к выпивке не позволяла включить его в номенклатуру. Отсюда неприятности. Я все же адаптировался, дети более коммуникабельны, а вот семья от этого, скорее, страдала. После очередного подвига, «управ» сумел добиться перевода отчима на работу в другое отделение в село Мулино – бывшую казачью станицу. Начальство учло, что в этом селе народу больше и традиции другие.
В Мулино мы не задержались. Народ там, действительно, оказался покрепче или с оппонентами не повезло, но на этот раз при очередной попойке отчиму крепко вломили местные. Их было 7 или 8 братьев, одного из которых отчим успел отдубасить. Мстить братья пришли все. На потеху сбежалось полсела. Отчим и здесь оправдывал свою репутацию, но папаша семейства сзади сбил его с ног жердью. А дальше по Высоцкому:- «…ну а там уж и все позабавились». Дело было зимой, подобрали мы его на снегу часа через полтора. Не помогли ни водка, ни крепкий организм. Воспаление легких и проблемы со здоровьем до конца жизни.
Понятно, что с его характером на этом не закончилось и, чтобы избежать смертоубийства, нас переселили в другую станицу – Манкечурскую. Помню начало частушки тех времен: « Пури, Мулино, Манкечур воевали за царя….», не помню как дальше. Это были казачьи станицы, которые подверглись жестоким гонениям со стороны советских властей. Из Пури, например, выселили всех жителей. Через нее пролегал тракт на Борзю и я помню еще в 60-е годы проезжали через мертвое село с домами без окон и дверей.
Жизнь в Манкечуре ничем особенным не запомнилась по причине краткости пребывания.
Нас вернули назад на 3-е отделение. Там сменился управляющий и отчим клятвенно заверил, что не будет подвергать нового средневековым пыткам и, вообще, остепенился. Свежо предание… Работу отчиму дали на отаре, а так как мать не работала из-за кучи детей и в деревне даже обслужить семью была не в состоянии, то и нас сослали на отару в урочище километрах в пятнадцати от деревни.
Жили мы там в настоящей землянке, в которой «…бьется в тесной печурке огонь…». Романтики было выше головы. Полное отсутствие соседей на расстоянии двенадцати км., степь с перелесками, в которых живность можно было чуть не руками ловить. Мне разрешили охотиться с настоящим ружьем. Подранков я приручал. У нас часто жили рябчики, куропатки, дикие козлята, лисята - мои и отчима трофеи. Мы к ним привыкали, но из совхоза наезжали разные уполномоченные, учетчики, зоотехники, ветеринары и отчим после застолья с ними, от широты душевной дарил им очередного питомца. На наши слезы никто внимания не обращал.
Землянка для такой семьи была тесной, мы всё возмущались, что еще и дверь открывалась внутрь, воруя пространство. Оценили это неудобство зимой, когда оно превратилось в преимущество. В первую же метель, открыв утром дверь, обнаружили снежную стену. Вход в жилище, в виде двухметровой траншеи, был завален. Если бы дверь открывалась наружу, мы были бы заживо погребены. Откапывались чем пришлось (впоследствии всегда держали под рукой лопату), а снаружи к нам пробивались собаки. На полпути встретились. Весело было ребятне и собакам, а взрослым и овцам нет. Неудобство было в том, что снег приходилось загребать в помещение, а потом выносить наверх. Но это взрослым неудобство, а нам приключение! Мало кто может похвастаться сугробами возле постели. Правда, вода и грязь на полу комфорта не добавляли. Да и все остальное было на дворе. Вернее ничего не было, простор – пристраивайся где хочешь. Только запоминай, чтоб потом не вляпаться.
...Учился я уже в пятом классе в интернате. Здание интерната было на ремонте и нас поселили в фойе клуба без разбору девочек и мальчиков. Иногда с нами ночевала прикомандированная для присмотра бабка. Но в целом порядок был. Жили на полном самообеспечении и самообслуживании. Продукты привозили с собой, сами готовили. К жизни сельская ребятня приспособлена, поэтому трудностями это не считалось. Сколько помню, все мы в интернате были вечно дежурными и заведующими. Кто заведовал печью, кто дровами, кто мусором и т. д. Если надоедало, менялись добровольно или не совсем.
Утром вставали, приходящий воспитатель исполнял с нами гимн СССР и до занятий занимались обычными домашними делами. Гимн пели перед большим портретом Карла Маркса. Если воспитатель не приходил, самостоятельно становились перед портретом и пели слова из анекдота про цыган: - «Да здравствует Кырла Мырла и семь раз в неделю конский базар!». Было весело.
С началом второй четверти переехали в здание интерната. Это был барак на две половины, в одной мальчики, в другой – девочки. С утра завтрак, школа, обед, а потом головная боль воспитателей – свободное время. Воспитателями были учителя, скорее всего, на добровольно-принудительных началах. Бегали мы от них по всему селу и окрестностям. Иногда забегавшись, пропускали обед, столовая закрывалась и оставался один выход – совхозная столовая. В те времена она работала весь день, мало ли кто из работников подойдет. Хлеб, соль, горчица , лежали на столах, чай в чайнике на раздаче. Все это было бесплатным. Глядя, как мы поглощали намазанный горчицей хлеб, работницы столовой проникались жалостью (все они еще помнили голодные военные годы) и приносили нам что-нибудь более существенное. В интернате ругались.
На выходной, кто как мог, ездили домой. Все группами, а у меня попутчиков не было, до моей отары километров двенадцать. Иногда оставался с двумя-тремя такими же невыездными и мы чудили от полной свободы так, что на утро понедельника разборки в кабинете директора школы были обеспечены. Бывало с участием совхозного начальства вплоть до директора совхоза. Причины были. Чаще всего это походы за дровами.
Отапливался интернат дровами, заготавливали их ученики под руководством учителей. Привезут бревна, свалят, а мы уже пилим, колем и складываем в поленницу. Но дрова зимой мерзлые и сырые - не горят. Взять сухие на растопку, в деревне это означает украсть, негде. У местных жителей все под охраной собак.
Еще практиковался минно-взрывной метод охраны: брали чурку, сверлили в ней отверстие, засыпали в него порох и забивали сучком. Презренный ворюга сам взрывал свою печь. Один раз печь взорвалась у вдовы с тремя малолетними детьми, которая сожгла уже забор и, в лютый мороз отважилась на преступление. А ничего – пущай не воруют. А что детей, которые намерзшись, лезли греться, чудом не покалечило – сама виновата. Да еще и хозяин охапки поленьев, кстати, бригадир обязанный эту работницу обеспечить дровами, пришел разбираться с уличенной воровкой и подверг ее при детях физическому наказанию. Административным наказанием было то, что печь ремонтировать отказался другим в назидание.
Так вот, на остающихся на выходной, возлагалась задача добыть на растопку сухих дров. Мы с удовольствием соглашались. Весело, рискованно, да еще и общественно полезно! Посему почетно. Подвиг засчитывался, можно было освободиться от какой-нибудь рутинной работы – мытья посуды, полов и т.п.
В воскресенье лесопилка не работала, сторожа уходили домой потому, что начальство отдыхало и контроля не было. Днем тащить нельзя, все равно увидят и отберут, любой взрослый над нами командир. Шли ночью в кромешной тьме, уличного освещения не было. Во-первых, не видно. Во-вторых, мы защищались по-настоящему, а кому охота получить в лоб поленом. Иногда попадались, иногда нет. Но все знали, что, кроме нас, некому. Наказание получали от степени важности поймавшего. Сторож мог просто дать пинка, ему огласка невыгодна - сам прохлопал. Бригадир, если сторож не родственник, сдавал его вместе с нами директору.
На следующий учебный год мы переехали в новый интернат. Это уже совершенно другое дело. Комнаты на 3-4 человека, столовая, комната для занятий. Цивилизация. Но удобства во дворе. А об ином и взрослые, побывавшие в городах, рассказывали как о курьезе – дескать, дома гадить ходят, свиньи.
Летом нарисовался отчим, как ни в чем не бывало. Ему дали какую - то работу и жизнь вошла в прежнее русло. Пьянки, побои, утренние раскаяния и вечерние возлияния. Кончилось совсем плохо. Как - то днем, мать была на работе, я прибежал с ребячьих игр покормить сестренок. Захожу в дом, а там пьяный отец пытается их приласкать. Нежность напала. Но они его боятся как огня и не идут. Старшей 6 лет, средней -4, младшей -2. Увидели меня, кинулись на улицу. Он схватил среднюю (считалась его любимицей), чуть ли не за ногу и забросил ее на печь (благо лето и она холодная). Кинулся ко мне, я увернулся, схватил Людку (младшую) и на улицу! Все нормально, дети ушли к соседям, а я побежал доигрывать, обедать же негде.
Примерно через час видим - поднялся дым в нашей стороне. С криками:-«Ура! Пожар!», мы со всех ног кинулись туда. Горел наш дом. Был он четырех-квартирный, щитовой. Отчим свалил на середину квартиры вещи, облил соляркой, поджег. Сам встал в дверях с топором, чтобы не тушили. День, взрослые на работе, три-четыре приключившихся мужичка подступиться не могут. Когда из-за дыма ничего не стало видно, в раскрытое окно запрыгнул недавно демобилизовавшийся парень, Митька Кочнев, сзади чем-то огрел отчима, подоспели другие, скрутили. Пожар потушили, соседей спасли, а у нас даже фотографий не осталось, не говоря о вещах.
Судили его в Кличке, - руднике в 40 километрах. Нас туда доставили на грузовике и мы были не пострадавшими, а свидетелями. Дали за порчу социалистического имущества (дома) кажется, 5 лет. А за нас ничего не дали. Так я стал взрослым и главой семьи.
***
...Учеников распустили перед Новым годом, так как в совхозной средней школе их некому стало учить. Просто разбежались молоденькие учительницы, попавшие сюда по распределению, не выдержав тягот деревенской жизни. Это приставания сельских, постоянно подпитых и небритых ухажеров, удобства во дворе в лютый холод в кромешной тьме, отсутствие дров и хоть какой-то заботы начальства о беспомощных и беззащитных городских девчонках. Оставшихся педагогов хватило только на начальные классы. Родителям предложили пристраивать детей кто как сможет.
Мне, ученику седьмого класса, старшему в семье из четырех детей и одной матери, ехать оказалось не к кому, а сидеть зазорно. Поэтому направили работать на отару. Четыре дня на работе, два дня дома. Работа без дураков, наравне с взрослыми. Правда зарплата была меньше, объяснили, что малолетка и проводить полную занятость нельзя по закону. А про то, что закон предоставляет укороченный рабочий день, никто не заикался. Получалось, что один день в неделю, который я реально отрабатывал, шел в пользу моих напарников. Ко всему, как выяснилось позже, еще и трудовую книжку не оформили, якобы по причине все того же малолетства. Так два года трудового стажа и пропало. Но тогда я об этом не знал и не думал. Всего нас было три человека, двое находились на отаре, один отдыхал. Во время планового увеличения нагрузок работали все. К таковым относились: в зимнее время осеменение, весной-летом окот, сенокос, ремонт кошар и т.д.
Я попал на отару зимой, дел было немного – пастьба овец, подкормка их сеном, уход за ослабевшими овцами (хурдой) и обслуживание лошадей. Мои напарники быстро убедились, что я безотказен, азартен в работе, стараюсь во все вникнуть, все освоить и поощряли меня во всем, подхваливая. Со временем распределились обязанности. Как молодой и проворный, я утром (а вставали в шесть часов), в кромешной тьме выводил лошадей, запрыгивал на одну из них без седла (для экономии времени), и гнал их к роднику на водопой. Ключ, несмотря на любые морозы, не замерзал, только наращивалась наледь, достигавшая к весне толщины метра в три-четыре которая, весной оттаивая, взрывалась с оглушительным грохотом, разбрасывая глыбы льда величиной с хорошие сундуки. Хоть и опасно, но приходилось гнать к самому источнику потому, что лошадь очень брезглива и не пьет там, где поят овец.
Через полчаса возвращался, напарник уже растапливал печь и приглашал к чаю. Отогрев у теплой печки руки, принимался за завтрак. Когда напарником был Санька Парыгин, развеселый 35-летний забулдыга, завтрак состоял из сала с хлебом, жареной баранины и обычного байхового чая. А когда Гоша Номоконов, то вместо чая подавался «сливан». Интересный напиток, позаимствованный у бурят. Готовился он на основе зеленого прессованного чая, который назывался «карымским». Название осталось не то от «карымов» (так в старину называли крещеных бурят), не то от станции Карымская, через которую он доставлялся в дореволюционные времена. В кипяток бросался ломоть чаю, затем кружка сливок, горсть мангыра (разновидность полевого лука), зимой сушеного, летом свежего, все подсаливалось. Затем по наличию могли добавить сливочного масла или кусочки вяленого сушеного мяса, а то и муку. Такой чай при нужде вполне мог заменить обед. Утолял летом жажду и всесезонно голод. Среди гуранов и бурят ходила прибаутка: «Бадма, пошто у тебя морда толстая?», - «Чай пьем!», - «А пошто шея тонкая?», - «Вода есть вода!».
К рассвету выпускали из кошары овец, которые сразу направлялись на водопой. Я седлал коня, одевался в ватные штаны, валенки и полушубок, так как пасти овец нужно было до вечера, невзирая на мороз. Перед выездом нужно было, преодолевая отвращение, съесть кусок бараньего жира, чтобы дольше не мерзнуть – организм его усваивает долго, что подтверждалось тысячелетним опытом кочевников и степняков. Потехи ради, брал с собой дробовик, иногда сразу увязывалась свора собак, иногда одна своя, по кличке Батыр.
После водопоя я подхватывал отару и направлял ее на склон сопки или на пшеничное поле. При хорошей погоде овцы разбредались по большой площади, и отара была как на ладони. Можно было завалиться с солнечной стороны под копну соломы или сена и почитать. Но на морозе градусов 30-40 не очень засидишься, и поневоле приходится двигаться. Не выпуская из обозрения отару можно было проехать в перелесок на склон сопки и попытаться выгнать оттуда какого-нибудь зверя. С собаками это удавалось нередко. Охотились на все, добычей могли стать и косуля и лиса и корсак. Чаще всего и стрелять не приходилось, собаки сами справлялись.
Но были звери, с которыми собаки связываться боялись. Тогда в ход шло ружье. Нередко затравливали рысь и манула. Рысь – зверь мощный и отважный, обычно бросалась на собак в надежде прорваться. Получалась свалка, в результате которой пять - шесть собак одолевали противника. А вот манул в атаку сам не бросался и собаки, зная его неустрашимость и верткость, тоже не спешили. Окружали его кольцом и ждали, когда подъедет охотник. Здесь дело решал выстрел. Однажды неопытная собачонка кинулась первой, чем спровоцировала нападение всей своры. Когда я подъехал, по земле катался клубок яростно рычащих хищников. Потом он распался, из него вылетела нарушительница традиций и побежала с воем по степи с волочащимися по снегу из распоротого брюха кишками. Манул сидел в кольце собак с пустой кровоточащей глазницей и оставшимся глазом смотрел на меня, понимая, кто здесь главный враг. Зрелище было жутковатое. Застрелил. Зачем был уничтожен красивый редкий зверь, я тогда и не думал.
Еще и гордился, когда меня хвалили старшие товарищи. Пользы от этого никакой. Привез его и бросил возле кошары. Так он и лежал до весны, навевая ужас на собачонку, которой вправили кишки и сшили разрезанное брюхо бараньей жилой. Убежден, что больший урон, чем местные жители природе не наносит никто. И сейчас шум поднимается по единичным случаям с публичными людьми, а ежедневный ущерб, наносимый тупо и бездумно, никто не видит. На строительстве БАМа при первом появлении людей звери останавливались и с любопытством разглядывали их и технику. Многие не хотели уступать дорогу, особенно крупные. А через два года, в 1978м уже ездили на охоту за сто километров.
Солнце двигалось к зениту, перед обедом мороз усиливался, собаки, кроме Батыра, уходили на стоянку. Доставал из-за пазухи припасы и мы с ним перекусывали. Иногда овцы поворачивали и тянулись к ближайшему леску, где могли легко разбрестись. В дело вступал Батыр. По команде он бежал и заворачивал отару всегда в нужном направлении. Если начинался хиус (пронизывающий низовой ветер), то овцы почему-то упрямо шли ему навстречу, и тогда собака справлялась лучше человека. Пастуха и лошадь они могли обойти и продолжить движение, а собаку боялись.
При хорошей погоде и видимости, если отара паслась недалеко, я ехал на помощь напарнику, который в это время завозил сено на тырло (место кормления овец). Это были стога, заготовленные с лета недалеко от стоянки или кучи сена, привезенные с дальних сенокосов на тракторных тележках и сваленных неподалеку там, где овцы не пасутся.
Сено возили на двуконных мажарах, вместимостью около пяти центнеров. Двух ходок на кормление в день хватало. Мера в центнер здесь означает объем, а не вес. Сено, по весу, в зависимости от состава трав может различаться в разы. И трудоемкость его складирования на мажару тоже отличается в зависимости от способа скирдования. Лучшее сено, которое заготавливают сами чабаны, состоит из разнотравья, стог легко разбирается потому, что укладывается при заготовке вручную пластами, на них при погрузке и расслаивается. Намного труднее сражаться с сеном механизированной заготовки. Там при сгребании валков образуется спираль, которую своими челюстями подхватывает стогомет, и укладывает в стог, где сено спрессовывается. А разбирать его приходится вручную.
При такой работе любой мороз отступает. А он, кстати, с движением солнца на запад и впрямь становится легче. Пора на тырло и в загон. Овцы, понимая, что сейчас дадут еду, которую не надо копытить, сами охотно бегут домой, давая людям часа полтора передышки от пастьбы.
Это время для ухода за «хурдой» - ослабевших овец, которые не выгоняются из специального загона - своеобразного лазарета с усиленным рационом и лечением. Проводятся процедуры, оценивается состояние. Окрепшие выпускаются в отару, взамен заселяются нуждающиеся в усиленном внимании. В это же время забиваются на мясо, отобранные по возрасту и упитанности с утра и ожидающие своего часа без еды и питья, овцы. Сегодня их туши увезет на склад сменяющийся чабан, пока не вымерзли и не потеряли в весе. А сейчас, при разделке, опытной рукой вырезается внутренняя часть задних бедер и грудина, которую стянут и заморозят, чтобы было незаметно вмешательство в целостность туши. Один из чабанов, чаще всего, подъехавший на смену, идет готовить жаркое из свежей баранины. Изъяны на тушах заметны только опытному глазу. Но кладовщик свой человек, да и приемка мяса происходит глубоким вечером, увидят только завтра, когда «поздно, Вася, пить боржоми…».
Уложили на сани пять мерзлых туш. Добавили сена, запрягли жеребца. Думаю, если бы мои коллеги были трезвые, мне бы они его не доверили. Конь был рослый, независимый, да еще и диковатый. Я торопился, боялся, что опомнятся и заменят лошадь. А так завтра на конном дворе при разборке лошадей все увидят, что я на Сером. Статус мой сразу повысится. Сверстники от зависти полопаются.Попробовал пристроить ружье, места не было, да и напарники подняли на смех.
- «Кого ты, паря, стрелять собрался? В степи дверей нет! А в волка на ходу все равно не попадешь. Так и так съедят».
Они не верили, что ночью я слышал волков, смеялись над моим рассказом. У страха глаза велики.
Серый, пофыркивая, рысью пошел вперед, да так, что Батыр едва поспевал. Снег из-под копыт забивал лицо, глаза. От мороза сразу заиндевели ресницы, конь вырывал вожжи, не давая протереть глаза. Три километра до хребта пролетели мигом. Перевал представлял собой метров триста пологого подъема, и такого же спуска. На середине перевала Серый всхрапнул и начал вырывать их рук вожжи. По его поведению и беспокойству Батыра я понял, что нас преследуют волки. Два-три года назад при поездках на выходные из интерната, мне не раз приходилось спасаться от них бегством. Но тогда у меня был невзрачный мерин Никанорка, а сейчас могучий и стремительный жеребец. Как себя вести я представлял отлично – дать волю коню и самому держаться, чтоб не вылететь. Плохо, что застигли на подъеме, коню трудно разгоняться. И жаль, что ружье не взял, отпугнул бы зверей выстрелом. Мощный жеребец все же набрал ход – подъем был не очень крутой. Видеть волков я не видел, но спиной чувствовал их приближение.
Скорее все же страх. Но все преодолевал азарт. По обеим сторонам дороги мелькали редкие деревья, сани кидало из стороны в сторону, лицо забрасывал снег из-под копыт. Главное - не мешать лошади и не свалиться. Вожжи примотаны на головку полоза, руками насмерть вцепился в грядку, всем телом хочется помочь лошади, хоть понимаю, что бесполезно. Собака готова вскочить в сани, пока не отстает. Наконец вылетаем на вершину подъема. Ну, теперь держись! Хорошо, что сани с подрезами, иначе бы их раскатывало по дороге и разбивало об обочины. Скорость на спуске стремительно нарастает. Ничего не видно, только визг полозьев и всхрап жеребца.
То, что волки воют в погоне, я читал только в книгах, в жизни такого не наблюдал ни разу. Думаю, они воют, когда готовятся к охоте, а потом нет необходимости, решения приняты, роли распределены. А моя задача сейчас уцелеть. От взрослых слышал, что в таких случаях нужно сбрасывать часть груза, чтобы задержать стаю. Но сани мотает из стороны в сторону и груз увязан надежно, да и оторвать руки от грядки немыслимо. Все зависит от коня. Вспоминаю, что на самом спуске дорога поворачивает вправо. Это опасно на такой скорости. Если конь оплошает и не сумеет вывести сани на повороте, то они могут опрокинуться так, что и он не удержится на ногах. Передвигаюсь к правому бортику задка саней, хватаюсь за копылья, чтоб создать противовес при заносе и не вылететь самому на дорогу. Совершенно забыл о боли в ноге, и когда она проявилась при передвижении, то воспринималась как что-то второстепенное, несущественное. Что там нога, если на карте жизнь!
Поворот прошли удачно, Серый, не сбавляя хода, шел своей фирменной рысью, ни разу не сбившись на галоп. Он, в отличие от меня, не суетился и был уверен в себе.
Через несколько минут впереди послышался лай собак, и я понял, что приключение закончилось. Навстречу пронеслась стая. Конь начал сбавлять ход и стал слушаться вожжей. Послышались выстрелы. Это стреляли с отары деда Шихардина, расположенной на пути, километрах в трех от села. Вот это гонки, все пронеслось в один миг.
Серый остановился у изгороди, стал пытаться хватать снег, потные бока его часто вздымались. Выскочил чабан, крикнул, чтобы не давал ему снег, взял его под уздцы, бегом повел вокруг кошары, постепенно замедляясь. Через три круга, когда дыхание коня выровнялось, привязал к изгороди.- Что, волки? - Наверно.
- Раз собаки ушли, значит точно. Повезло тебе с конем, а то бы на перевале прихватили. Они с той недели стали появляться. Управляющий на них охоту готовит, пока беды не наделали. Заходи, чаю попей, пусть конь отдохнет и успокоится. Да собаку в сени заведи, а то мои вернутся, сожрут его заместо волков.
Я совершенно забыл о Батыре, который только сейчас прибежал и крутился возле саней, пытаясь приласкаться. Пока пили чай, дед рассказывал, сколько им приходилось натерпеться бед от волков, особенно в послевоенные годы. Даже пришлось особую породу собак выводить. Делалось это интересным способом. На отарах были собаки громадного роста, ведь на еде для них экономить не приходилось. А чтобы придать им необходимые охотничьи кондиции и свирепость, дед привязывал в местах, где обнаруживался волк - одиночка во время течки сучку и оставлял ее на ночь. Наутро или забирал домой или обнаруживал ее останки. Главное было не угодить на стаю потому, что там всегда верховодит волчица, а она соперничества не потерпит. Зато потомство получалось такое, что один кобель стоил волчьей стаи.
Собаки вернулись, их загнали в загородку, чтобы выпустить меня и через двадцать минут я уже стучался в дверь кладовщика, чтоб побыстрее разделаться со сдачей туш и заняться жеребцом. Его надо было распрячь, обтереть, увести на конный двор к сену. А потом уже забежать домой, переодеться и спешить в клуб. Там начинались танцы. Я танцевать еще стеснялся, но сейчас можно было сослаться на хромоту. Заодно невзначай объяснив ее следствием гонок на Сером от волков.
***
...В начале осени после ночного «лесоповала» я обратился к управляющему с просьбой о помощи. К людям он всегда относился доброжелательно, но всесильным не был. Дрова можно было добыть в чужом лесу. Способ криминальный ввиду постоянного употребления ставший обыденным и привычным. Смотрели на это сквозь пальцы. Мужики в случае неудачи договаривались с лесниками, и дело заминалось, не возникая. Случалось такое крайне редко, у лесников до наших мест просто руки не дотягивались. Мне не повезло. Никто не проинструктировал как себя вести и с чем я могу столкнуться на этом неправедном пути
...Когда погрузил разделанные бревна на сани и выводил их с делянки, появился всадник, который приказал мне остановиться. Это был китаец лет сорока, в форме, какой я доселе не видел. Спросил, на каком основании я вырубил деревья на участке восстановления лесного фонда. Что ответить я не знал, главнее своего управляющего до этого не видел и как вести себя с чужими начальниками не имел представления. Пока я соображал, он слез с коня и молотком, висящим у него на темляке, стал бить по моим дровам. После каждого удара появлялся штамп с какими-то обозначениями.
Лесник же спросил фамилию и стал писать протокол. Предложил расписаться. Я все его требования выполнял, на все вопросы отвечал. После этого он приказал выезжать на дорогу. Когда выехали, и я стал поворачивать в сторону своего села, он взял под узду мою лошадь и развернул в другую сторону. Заявил, что лес оприходован как незаконно вырубленный, и я должен его доставить в село Александровский Завод в лесничество. До моего села было километров десять, а до лесничества километров пятнадцать в другую сторону.
Но не это меня возмутило, а приказной тон китайца, намерение отнять у меня с таким трудом добытые дрова, а еще больше его ухмылка при виде моей растерянности и видимое упоение властью. Я все время помнил, что меня с этими дровами ждут дома мать и сестренки, вынужденные кутаться в тряпье, спасаясь от холода. Тут уж не до домашних заданий, чернила замерзают.
Эта его ухмылка вызвала взрыв гнева и начисто уничтожила во мне уважение к его форме и должности. Я схватил его за молоток, висевший на правой руке, и сдернул за темляк с седла. Не ожидающий агрессии, он растерялся, в глазах явно заметался страх. Мне этого было достаточно, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Вырвал молоток, одновременно нанес ему удар в лицо и пнул по животу лошадь, которая резво поскакала в сторону дома. Мы остались один на один, при этом в руках у меня его здоровенный молоток. Лесничий взвизгнул, развернулся и, придерживая на ходу сумку, рванул следом за лошадью. Запнулся, упал, пробороздив след на замерзшей дороге, вскочил и убежал не оглядываясь.
На следующий день ко мне на работу приехал управляющий и расспросил о вчерашнем происшествии. Поругал за то, что не известил его и сказал, что дело плохо.
Управляющий искренне желал мне добра. Вся наша жизнь проходила у него на глазах. Он отлично помнил, как мы появились для освоения целины, внезапно возникшей в их животноводческом совхозе, как дань всесоюзной моде. ...А сейчас у него возникла головная боль, связанная с проблемами нашей семьи.
Он помнил как мой отчим и отец трех моих сестренок ворвался в патриархальную жизнь их деревушки необузданным вихрем и сразу покорил молодежь своим безудержным отчаянным характером, бесстрашием и умением драться один с толпой, всегда выходя победителем. Не имея тормозов ни в чем, сразу стал стахановцем, получил медаль «За освоение целинных земель». Но пристрастие к алкоголю и стремление добиваться справедливости исключительно кулаками в пьяном виде быстро возбудили неприязнь к нему и начальства и односельчан. Его терпели из страха, пока могли, потом он сел.
Теперь наша многочисленная семья во главе с забитой и всегда больной матерью целиком свалилась на попечение начальства. Когда я подрос, меня устроили работать на отару, а мать дояркой на вторую ферму, где и был управляющим Григорий Гурбатов. Допускаю, что из сочувствия к нам по старой памяти. Для него это были лишние заботы.
Теперь ему предстояло выйти из ситуации, в которую мы с ним попали. В любом случае при законном расследовании дела он в стороне остаться не мог. И лошадь дал и на «дело» благословил. Строго говоря, в его обязанности входило обеспечивать работников необходимыми предметами потребления, других возможностей в совхозе не было. Он и выкручивался, как мог. Со мной получился прокол. Это его карьере не способствовало, могло повлечь за собой административные выводы. Да и нас ему было жалко. В разговоре с директором совхоза он ничего не утаивал. Директор тоже был давно озабочен неблагополучной ситуацией и иногда возникающими вопросами по содержанию нашей семейки.
- И что ты дальше думаешь с ними делать? Если сейчас удастся пацана отвести от тюрьмы, все равно через два года его заберут в армию. Мать работает через пень-колоду, хотя и надрывается. Без него совсем сляжет. Ты их кормить будешь? - А что делать? У них же здесь никого нет, они приезжие из Читы. - Так и отправь их назад в Читу, пока дело не завели. А там пусть его разыскивают и сажают, семьи уже здесь не будет. Пусть Чита с ними и возится.
- Может это и выход. Им в самом деле надо в город, здесь они никому не нужны. Да и отец их скоро освободится, неизвестно как поладят. Могут начудить, оба непредсказуемы. Тот раз чуть деревня не сгорела, на этот могут стрельбу открыть. Парня жалко, смышленый и в работе безотказный, я его в люди хотел вывести.- Мы здесь не нюни распускать должны, а дело делать. Зайди в сельсовет, скажи председателю, что я разрешил выдать ему паспорт и переговори с его матерью. Помоги чем можешь при переезде, машину там выдели, людей. Да не тяни, время работает не на нас.
Так определилась наша дальнейшая судьба. Паспорта я не имел и не знал, что он у меня по закону должен быть. Их оформляли и выдавали гражданам в исключительных случаях. Среди моих друзей паспорт имел Толя Аникьев, которому его выдали для поездки в город на операцию глаза. Страшно этим гордился. Когда мои друзья узнали, что я поеду получать паспорт, то немедленно пошли к управляющему. Тот просто объяснил, что им паспорта ни к чему. А, когда они сослались на мой пример, сказал, что я приезжий. Если им нужны паспорта для дела, то пусть придут с родителями, тогда и поговорим. На этом попытки закончились.
Паспорт, который я получил на следующий день, меня удивил. Он был оформлен на девичью фамилию матери. Оказывается, свидетельство о рождении у меня было на эту фамилию, а усыновление отчимом не было закончено. Хотя все документы в школе, включая комсомольский билет и удостоверение тракториста, полученное во всеобуче, были под его фамилией. Мать только покачала головой. Зато управляющий до этого как и все, не подозревавший, что отец у меня был не родной, обрадовался и сказал, что надо быстрее уезжать, теперь меня сам черт не достанет. Протокол и документы по работе у меня со старой фамилией. Быстренько, хоть и под слезы детей, распродали животину. Скарба после пожара, учиненного отчимом, еще пять лет назад, скопилось немного, так что половину контейнера, поданного под погрузку, заполнили мешками с картошкой, которая во время пути замерзла и громыхала."
Но гиря на ногах в моем лице (пятилетнего вундеркинда) не давала широко шагнуть, посему решено было отправиться не в героический Казахстан, а в более скромные собственные степи Забайкалья.
Ну да ладно, приехали в Быркинский район (центр село Бырка в сорока километрах от китайской границы), затем в совхоз еще в пятидесяти от райцентра, потом в отделение ( в просторечии 3-я ферма) в пятнадцати от центральной усадьбы совхоза (так и называлась «Центральная», название села - Бутунтай). Автомашин на той целине не было, значит на телегах, т.е. взрослые пешком.
https://proza.ru/avtor/stereotip1
Так мы оказались на целине. Вообще то это был овцеводческий совхоз, но степей в нем было столько, что часть пастбищ решено было отдать под целину. Раньше хлебопашеством здесь никто не занимался, так что мои родители из шахтеров превратились в, пока единственных, целинников.
Отчим оказался трактористом, мать продавщицей на радость всем, т.к. до нее грамотных и способных к этой работе не находилось. Ну а я стал вольношатающимся к великому осуждению селян. В таком возрасте болтаться без работы считалось очень неприличным. У всех сверстников были обязанности по хозяйству, главным образом, уход за скотиной или работа в совхозе. Скотины у нас, понятно, пока не было, а на работу меня родители не пускали. У них были об этом свои, городские , представления. Да и не взяли бы местные по причине полной моей непригодности и безответственности. Оно и понятно. На сакман, ягнят пасти не отправишь, не углядит и своих с чужими перепутает. На волокушу сено возить – на лошади не умеет ездить. Любой род занятий сопряжен с навыками, привитыми ребятишкам с младенчества. Презрению этих тружеников не было границ.
Как это часто бывает на селе, чужаков пытались поставить на место при первой же повальной, от мала до велика, пьянке. Если б это удалось, жизнь превратилась бы в кошмар. Но отчим был крепким мужчиной, закаленным в уличных драках в рабочих кварталах, владел боксом, чем быстро снискал славу непобедимого и опасного «городского» бандита. Усмирить мог любую толпу. Учитывая малочисленность боеспособного деревенского населения, достигалось это легко. И, вскоре, каждая его пьянка заканчивалась осадным положением местного населения. Потом все успокоилось, он стал непререкаемым авторитетом, с которым лучше не связываться. Да и характер его к долгим раздумьям и разговорам не располагал: сначала пил, потом бил, а уже назавтра задавал вопрос: «кого?». А «за что?» никогда не спрашивал. Он и меня заставил социализироваться по своим рецептам.
...на следующий день пришлось раскроить Витьке голову кирпичом. Событие для деревни грандиозное, половина населения гналась за мной до самого дома под истошные вопли пострадавшего. Бежали они больше из любопытства, посмотреть, как со мной будут расправляться родители. На справедливое возмущение родителей пострадавшего подпитый отчим с удовольствием объявил, что это произошло с его ведома. - Нечего маленьких обижать. Стоит ли говорить, что и я, после нескольких подвигов, обрел славу человека на которого управы нет.
Такое отношение к соседям давало сомнительное преимущество. Это ломало представления местных об иерархии. Как обеспечивалась власть на селе? Милиции и других институтов власти в пределах досягаемости не было, поэтому управляющим назначался человек с минимально необходимым количеством мозгов и достаточным, для усмирения любого протестанта, количеством мышц. Все держалось на грубой физической силе. В нашем случае баланс был нарушен. У отчима всего оказалось больше, но любовь к выпивке не позволяла включить его в номенклатуру. Отсюда неприятности. Я все же адаптировался, дети более коммуникабельны, а вот семья от этого, скорее, страдала. После очередного подвига, «управ» сумел добиться перевода отчима на работу в другое отделение в село Мулино – бывшую казачью станицу. Начальство учло, что в этом селе народу больше и традиции другие.
В Мулино мы не задержались. Народ там, действительно, оказался покрепче или с оппонентами не повезло, но на этот раз при очередной попойке отчиму крепко вломили местные. Их было 7 или 8 братьев, одного из которых отчим успел отдубасить. Мстить братья пришли все. На потеху сбежалось полсела. Отчим и здесь оправдывал свою репутацию, но папаша семейства сзади сбил его с ног жердью. А дальше по Высоцкому:- «…ну а там уж и все позабавились». Дело было зимой, подобрали мы его на снегу часа через полтора. Не помогли ни водка, ни крепкий организм. Воспаление легких и проблемы со здоровьем до конца жизни.
Понятно, что с его характером на этом не закончилось и, чтобы избежать смертоубийства, нас переселили в другую станицу – Манкечурскую. Помню начало частушки тех времен: « Пури, Мулино, Манкечур воевали за царя….», не помню как дальше. Это были казачьи станицы, которые подверглись жестоким гонениям со стороны советских властей. Из Пури, например, выселили всех жителей. Через нее пролегал тракт на Борзю и я помню еще в 60-е годы проезжали через мертвое село с домами без окон и дверей.
Жизнь в Манкечуре ничем особенным не запомнилась по причине краткости пребывания.
Нас вернули назад на 3-е отделение. Там сменился управляющий и отчим клятвенно заверил, что не будет подвергать нового средневековым пыткам и, вообще, остепенился. Свежо предание… Работу отчиму дали на отаре, а так как мать не работала из-за кучи детей и в деревне даже обслужить семью была не в состоянии, то и нас сослали на отару в урочище километрах в пятнадцати от деревни.
Жили мы там в настоящей землянке, в которой «…бьется в тесной печурке огонь…». Романтики было выше головы. Полное отсутствие соседей на расстоянии двенадцати км., степь с перелесками, в которых живность можно было чуть не руками ловить. Мне разрешили охотиться с настоящим ружьем. Подранков я приручал. У нас часто жили рябчики, куропатки, дикие козлята, лисята - мои и отчима трофеи. Мы к ним привыкали, но из совхоза наезжали разные уполномоченные, учетчики, зоотехники, ветеринары и отчим после застолья с ними, от широты душевной дарил им очередного питомца. На наши слезы никто внимания не обращал.
Землянка для такой семьи была тесной, мы всё возмущались, что еще и дверь открывалась внутрь, воруя пространство. Оценили это неудобство зимой, когда оно превратилось в преимущество. В первую же метель, открыв утром дверь, обнаружили снежную стену. Вход в жилище, в виде двухметровой траншеи, был завален. Если бы дверь открывалась наружу, мы были бы заживо погребены. Откапывались чем пришлось (впоследствии всегда держали под рукой лопату), а снаружи к нам пробивались собаки. На полпути встретились. Весело было ребятне и собакам, а взрослым и овцам нет. Неудобство было в том, что снег приходилось загребать в помещение, а потом выносить наверх. Но это взрослым неудобство, а нам приключение! Мало кто может похвастаться сугробами возле постели. Правда, вода и грязь на полу комфорта не добавляли. Да и все остальное было на дворе. Вернее ничего не было, простор – пристраивайся где хочешь. Только запоминай, чтоб потом не вляпаться.
...Учился я уже в пятом классе в интернате. Здание интерната было на ремонте и нас поселили в фойе клуба без разбору девочек и мальчиков. Иногда с нами ночевала прикомандированная для присмотра бабка. Но в целом порядок был. Жили на полном самообеспечении и самообслуживании. Продукты привозили с собой, сами готовили. К жизни сельская ребятня приспособлена, поэтому трудностями это не считалось. Сколько помню, все мы в интернате были вечно дежурными и заведующими. Кто заведовал печью, кто дровами, кто мусором и т. д. Если надоедало, менялись добровольно или не совсем.
Утром вставали, приходящий воспитатель исполнял с нами гимн СССР и до занятий занимались обычными домашними делами. Гимн пели перед большим портретом Карла Маркса. Если воспитатель не приходил, самостоятельно становились перед портретом и пели слова из анекдота про цыган: - «Да здравствует Кырла Мырла и семь раз в неделю конский базар!». Было весело.
С началом второй четверти переехали в здание интерната. Это был барак на две половины, в одной мальчики, в другой – девочки. С утра завтрак, школа, обед, а потом головная боль воспитателей – свободное время. Воспитателями были учителя, скорее всего, на добровольно-принудительных началах. Бегали мы от них по всему селу и окрестностям. Иногда забегавшись, пропускали обед, столовая закрывалась и оставался один выход – совхозная столовая. В те времена она работала весь день, мало ли кто из работников подойдет. Хлеб, соль, горчица , лежали на столах, чай в чайнике на раздаче. Все это было бесплатным. Глядя, как мы поглощали намазанный горчицей хлеб, работницы столовой проникались жалостью (все они еще помнили голодные военные годы) и приносили нам что-нибудь более существенное. В интернате ругались.
На выходной, кто как мог, ездили домой. Все группами, а у меня попутчиков не было, до моей отары километров двенадцать. Иногда оставался с двумя-тремя такими же невыездными и мы чудили от полной свободы так, что на утро понедельника разборки в кабинете директора школы были обеспечены. Бывало с участием совхозного начальства вплоть до директора совхоза. Причины были. Чаще всего это походы за дровами.
Отапливался интернат дровами, заготавливали их ученики под руководством учителей. Привезут бревна, свалят, а мы уже пилим, колем и складываем в поленницу. Но дрова зимой мерзлые и сырые - не горят. Взять сухие на растопку, в деревне это означает украсть, негде. У местных жителей все под охраной собак.
Еще практиковался минно-взрывной метод охраны: брали чурку, сверлили в ней отверстие, засыпали в него порох и забивали сучком. Презренный ворюга сам взрывал свою печь. Один раз печь взорвалась у вдовы с тремя малолетними детьми, которая сожгла уже забор и, в лютый мороз отважилась на преступление. А ничего – пущай не воруют. А что детей, которые намерзшись, лезли греться, чудом не покалечило – сама виновата. Да еще и хозяин охапки поленьев, кстати, бригадир обязанный эту работницу обеспечить дровами, пришел разбираться с уличенной воровкой и подверг ее при детях физическому наказанию. Административным наказанием было то, что печь ремонтировать отказался другим в назидание.
Так вот, на остающихся на выходной, возлагалась задача добыть на растопку сухих дров. Мы с удовольствием соглашались. Весело, рискованно, да еще и общественно полезно! Посему почетно. Подвиг засчитывался, можно было освободиться от какой-нибудь рутинной работы – мытья посуды, полов и т.п.
В воскресенье лесопилка не работала, сторожа уходили домой потому, что начальство отдыхало и контроля не было. Днем тащить нельзя, все равно увидят и отберут, любой взрослый над нами командир. Шли ночью в кромешной тьме, уличного освещения не было. Во-первых, не видно. Во-вторых, мы защищались по-настоящему, а кому охота получить в лоб поленом. Иногда попадались, иногда нет. Но все знали, что, кроме нас, некому. Наказание получали от степени важности поймавшего. Сторож мог просто дать пинка, ему огласка невыгодна - сам прохлопал. Бригадир, если сторож не родственник, сдавал его вместе с нами директору.
На следующий учебный год мы переехали в новый интернат. Это уже совершенно другое дело. Комнаты на 3-4 человека, столовая, комната для занятий. Цивилизация. Но удобства во дворе. А об ином и взрослые, побывавшие в городах, рассказывали как о курьезе – дескать, дома гадить ходят, свиньи.
Летом нарисовался отчим, как ни в чем не бывало. Ему дали какую - то работу и жизнь вошла в прежнее русло. Пьянки, побои, утренние раскаяния и вечерние возлияния. Кончилось совсем плохо. Как - то днем, мать была на работе, я прибежал с ребячьих игр покормить сестренок. Захожу в дом, а там пьяный отец пытается их приласкать. Нежность напала. Но они его боятся как огня и не идут. Старшей 6 лет, средней -4, младшей -2. Увидели меня, кинулись на улицу. Он схватил среднюю (считалась его любимицей), чуть ли не за ногу и забросил ее на печь (благо лето и она холодная). Кинулся ко мне, я увернулся, схватил Людку (младшую) и на улицу! Все нормально, дети ушли к соседям, а я побежал доигрывать, обедать же негде.
Примерно через час видим - поднялся дым в нашей стороне. С криками:-«Ура! Пожар!», мы со всех ног кинулись туда. Горел наш дом. Был он четырех-квартирный, щитовой. Отчим свалил на середину квартиры вещи, облил соляркой, поджег. Сам встал в дверях с топором, чтобы не тушили. День, взрослые на работе, три-четыре приключившихся мужичка подступиться не могут. Когда из-за дыма ничего не стало видно, в раскрытое окно запрыгнул недавно демобилизовавшийся парень, Митька Кочнев, сзади чем-то огрел отчима, подоспели другие, скрутили. Пожар потушили, соседей спасли, а у нас даже фотографий не осталось, не говоря о вещах.
Судили его в Кличке, - руднике в 40 километрах. Нас туда доставили на грузовике и мы были не пострадавшими, а свидетелями. Дали за порчу социалистического имущества (дома) кажется, 5 лет. А за нас ничего не дали. Так я стал взрослым и главой семьи.
***
...Учеников распустили перед Новым годом, так как в совхозной средней школе их некому стало учить. Просто разбежались молоденькие учительницы, попавшие сюда по распределению, не выдержав тягот деревенской жизни. Это приставания сельских, постоянно подпитых и небритых ухажеров, удобства во дворе в лютый холод в кромешной тьме, отсутствие дров и хоть какой-то заботы начальства о беспомощных и беззащитных городских девчонках. Оставшихся педагогов хватило только на начальные классы. Родителям предложили пристраивать детей кто как сможет.
Мне, ученику седьмого класса, старшему в семье из четырех детей и одной матери, ехать оказалось не к кому, а сидеть зазорно. Поэтому направили работать на отару. Четыре дня на работе, два дня дома. Работа без дураков, наравне с взрослыми. Правда зарплата была меньше, объяснили, что малолетка и проводить полную занятость нельзя по закону. А про то, что закон предоставляет укороченный рабочий день, никто не заикался. Получалось, что один день в неделю, который я реально отрабатывал, шел в пользу моих напарников. Ко всему, как выяснилось позже, еще и трудовую книжку не оформили, якобы по причине все того же малолетства. Так два года трудового стажа и пропало. Но тогда я об этом не знал и не думал. Всего нас было три человека, двое находились на отаре, один отдыхал. Во время планового увеличения нагрузок работали все. К таковым относились: в зимнее время осеменение, весной-летом окот, сенокос, ремонт кошар и т.д.
Я попал на отару зимой, дел было немного – пастьба овец, подкормка их сеном, уход за ослабевшими овцами (хурдой) и обслуживание лошадей. Мои напарники быстро убедились, что я безотказен, азартен в работе, стараюсь во все вникнуть, все освоить и поощряли меня во всем, подхваливая. Со временем распределились обязанности. Как молодой и проворный, я утром (а вставали в шесть часов), в кромешной тьме выводил лошадей, запрыгивал на одну из них без седла (для экономии времени), и гнал их к роднику на водопой. Ключ, несмотря на любые морозы, не замерзал, только наращивалась наледь, достигавшая к весне толщины метра в три-четыре которая, весной оттаивая, взрывалась с оглушительным грохотом, разбрасывая глыбы льда величиной с хорошие сундуки. Хоть и опасно, но приходилось гнать к самому источнику потому, что лошадь очень брезглива и не пьет там, где поят овец.
Через полчаса возвращался, напарник уже растапливал печь и приглашал к чаю. Отогрев у теплой печки руки, принимался за завтрак. Когда напарником был Санька Парыгин, развеселый 35-летний забулдыга, завтрак состоял из сала с хлебом, жареной баранины и обычного байхового чая. А когда Гоша Номоконов, то вместо чая подавался «сливан». Интересный напиток, позаимствованный у бурят. Готовился он на основе зеленого прессованного чая, который назывался «карымским». Название осталось не то от «карымов» (так в старину называли крещеных бурят), не то от станции Карымская, через которую он доставлялся в дореволюционные времена. В кипяток бросался ломоть чаю, затем кружка сливок, горсть мангыра (разновидность полевого лука), зимой сушеного, летом свежего, все подсаливалось. Затем по наличию могли добавить сливочного масла или кусочки вяленого сушеного мяса, а то и муку. Такой чай при нужде вполне мог заменить обед. Утолял летом жажду и всесезонно голод. Среди гуранов и бурят ходила прибаутка: «Бадма, пошто у тебя морда толстая?», - «Чай пьем!», - «А пошто шея тонкая?», - «Вода есть вода!».
К рассвету выпускали из кошары овец, которые сразу направлялись на водопой. Я седлал коня, одевался в ватные штаны, валенки и полушубок, так как пасти овец нужно было до вечера, невзирая на мороз. Перед выездом нужно было, преодолевая отвращение, съесть кусок бараньего жира, чтобы дольше не мерзнуть – организм его усваивает долго, что подтверждалось тысячелетним опытом кочевников и степняков. Потехи ради, брал с собой дробовик, иногда сразу увязывалась свора собак, иногда одна своя, по кличке Батыр.
После водопоя я подхватывал отару и направлял ее на склон сопки или на пшеничное поле. При хорошей погоде овцы разбредались по большой площади, и отара была как на ладони. Можно было завалиться с солнечной стороны под копну соломы или сена и почитать. Но на морозе градусов 30-40 не очень засидишься, и поневоле приходится двигаться. Не выпуская из обозрения отару можно было проехать в перелесок на склон сопки и попытаться выгнать оттуда какого-нибудь зверя. С собаками это удавалось нередко. Охотились на все, добычей могли стать и косуля и лиса и корсак. Чаще всего и стрелять не приходилось, собаки сами справлялись.
Но были звери, с которыми собаки связываться боялись. Тогда в ход шло ружье. Нередко затравливали рысь и манула. Рысь – зверь мощный и отважный, обычно бросалась на собак в надежде прорваться. Получалась свалка, в результате которой пять - шесть собак одолевали противника. А вот манул в атаку сам не бросался и собаки, зная его неустрашимость и верткость, тоже не спешили. Окружали его кольцом и ждали, когда подъедет охотник. Здесь дело решал выстрел. Однажды неопытная собачонка кинулась первой, чем спровоцировала нападение всей своры. Когда я подъехал, по земле катался клубок яростно рычащих хищников. Потом он распался, из него вылетела нарушительница традиций и побежала с воем по степи с волочащимися по снегу из распоротого брюха кишками. Манул сидел в кольце собак с пустой кровоточащей глазницей и оставшимся глазом смотрел на меня, понимая, кто здесь главный враг. Зрелище было жутковатое. Застрелил. Зачем был уничтожен красивый редкий зверь, я тогда и не думал.
Еще и гордился, когда меня хвалили старшие товарищи. Пользы от этого никакой. Привез его и бросил возле кошары. Так он и лежал до весны, навевая ужас на собачонку, которой вправили кишки и сшили разрезанное брюхо бараньей жилой. Убежден, что больший урон, чем местные жители природе не наносит никто. И сейчас шум поднимается по единичным случаям с публичными людьми, а ежедневный ущерб, наносимый тупо и бездумно, никто не видит. На строительстве БАМа при первом появлении людей звери останавливались и с любопытством разглядывали их и технику. Многие не хотели уступать дорогу, особенно крупные. А через два года, в 1978м уже ездили на охоту за сто километров.
Солнце двигалось к зениту, перед обедом мороз усиливался, собаки, кроме Батыра, уходили на стоянку. Доставал из-за пазухи припасы и мы с ним перекусывали. Иногда овцы поворачивали и тянулись к ближайшему леску, где могли легко разбрестись. В дело вступал Батыр. По команде он бежал и заворачивал отару всегда в нужном направлении. Если начинался хиус (пронизывающий низовой ветер), то овцы почему-то упрямо шли ему навстречу, и тогда собака справлялась лучше человека. Пастуха и лошадь они могли обойти и продолжить движение, а собаку боялись.
При хорошей погоде и видимости, если отара паслась недалеко, я ехал на помощь напарнику, который в это время завозил сено на тырло (место кормления овец). Это были стога, заготовленные с лета недалеко от стоянки или кучи сена, привезенные с дальних сенокосов на тракторных тележках и сваленных неподалеку там, где овцы не пасутся.
Сено возили на двуконных мажарах, вместимостью около пяти центнеров. Двух ходок на кормление в день хватало. Мера в центнер здесь означает объем, а не вес. Сено, по весу, в зависимости от состава трав может различаться в разы. И трудоемкость его складирования на мажару тоже отличается в зависимости от способа скирдования. Лучшее сено, которое заготавливают сами чабаны, состоит из разнотравья, стог легко разбирается потому, что укладывается при заготовке вручную пластами, на них при погрузке и расслаивается. Намного труднее сражаться с сеном механизированной заготовки. Там при сгребании валков образуется спираль, которую своими челюстями подхватывает стогомет, и укладывает в стог, где сено спрессовывается. А разбирать его приходится вручную.
При такой работе любой мороз отступает. А он, кстати, с движением солнца на запад и впрямь становится легче. Пора на тырло и в загон. Овцы, понимая, что сейчас дадут еду, которую не надо копытить, сами охотно бегут домой, давая людям часа полтора передышки от пастьбы.
Это время для ухода за «хурдой» - ослабевших овец, которые не выгоняются из специального загона - своеобразного лазарета с усиленным рационом и лечением. Проводятся процедуры, оценивается состояние. Окрепшие выпускаются в отару, взамен заселяются нуждающиеся в усиленном внимании. В это же время забиваются на мясо, отобранные по возрасту и упитанности с утра и ожидающие своего часа без еды и питья, овцы. Сегодня их туши увезет на склад сменяющийся чабан, пока не вымерзли и не потеряли в весе. А сейчас, при разделке, опытной рукой вырезается внутренняя часть задних бедер и грудина, которую стянут и заморозят, чтобы было незаметно вмешательство в целостность туши. Один из чабанов, чаще всего, подъехавший на смену, идет готовить жаркое из свежей баранины. Изъяны на тушах заметны только опытному глазу. Но кладовщик свой человек, да и приемка мяса происходит глубоким вечером, увидят только завтра, когда «поздно, Вася, пить боржоми…».
Уложили на сани пять мерзлых туш. Добавили сена, запрягли жеребца. Думаю, если бы мои коллеги были трезвые, мне бы они его не доверили. Конь был рослый, независимый, да еще и диковатый. Я торопился, боялся, что опомнятся и заменят лошадь. А так завтра на конном дворе при разборке лошадей все увидят, что я на Сером. Статус мой сразу повысится. Сверстники от зависти полопаются.Попробовал пристроить ружье, места не было, да и напарники подняли на смех.
- «Кого ты, паря, стрелять собрался? В степи дверей нет! А в волка на ходу все равно не попадешь. Так и так съедят».
Они не верили, что ночью я слышал волков, смеялись над моим рассказом. У страха глаза велики.
Серый, пофыркивая, рысью пошел вперед, да так, что Батыр едва поспевал. Снег из-под копыт забивал лицо, глаза. От мороза сразу заиндевели ресницы, конь вырывал вожжи, не давая протереть глаза. Три километра до хребта пролетели мигом. Перевал представлял собой метров триста пологого подъема, и такого же спуска. На середине перевала Серый всхрапнул и начал вырывать их рук вожжи. По его поведению и беспокойству Батыра я понял, что нас преследуют волки. Два-три года назад при поездках на выходные из интерната, мне не раз приходилось спасаться от них бегством. Но тогда у меня был невзрачный мерин Никанорка, а сейчас могучий и стремительный жеребец. Как себя вести я представлял отлично – дать волю коню и самому держаться, чтоб не вылететь. Плохо, что застигли на подъеме, коню трудно разгоняться. И жаль, что ружье не взял, отпугнул бы зверей выстрелом. Мощный жеребец все же набрал ход – подъем был не очень крутой. Видеть волков я не видел, но спиной чувствовал их приближение.
Скорее все же страх. Но все преодолевал азарт. По обеим сторонам дороги мелькали редкие деревья, сани кидало из стороны в сторону, лицо забрасывал снег из-под копыт. Главное - не мешать лошади и не свалиться. Вожжи примотаны на головку полоза, руками насмерть вцепился в грядку, всем телом хочется помочь лошади, хоть понимаю, что бесполезно. Собака готова вскочить в сани, пока не отстает. Наконец вылетаем на вершину подъема. Ну, теперь держись! Хорошо, что сани с подрезами, иначе бы их раскатывало по дороге и разбивало об обочины. Скорость на спуске стремительно нарастает. Ничего не видно, только визг полозьев и всхрап жеребца.
То, что волки воют в погоне, я читал только в книгах, в жизни такого не наблюдал ни разу. Думаю, они воют, когда готовятся к охоте, а потом нет необходимости, решения приняты, роли распределены. А моя задача сейчас уцелеть. От взрослых слышал, что в таких случаях нужно сбрасывать часть груза, чтобы задержать стаю. Но сани мотает из стороны в сторону и груз увязан надежно, да и оторвать руки от грядки немыслимо. Все зависит от коня. Вспоминаю, что на самом спуске дорога поворачивает вправо. Это опасно на такой скорости. Если конь оплошает и не сумеет вывести сани на повороте, то они могут опрокинуться так, что и он не удержится на ногах. Передвигаюсь к правому бортику задка саней, хватаюсь за копылья, чтоб создать противовес при заносе и не вылететь самому на дорогу. Совершенно забыл о боли в ноге, и когда она проявилась при передвижении, то воспринималась как что-то второстепенное, несущественное. Что там нога, если на карте жизнь!
Поворот прошли удачно, Серый, не сбавляя хода, шел своей фирменной рысью, ни разу не сбившись на галоп. Он, в отличие от меня, не суетился и был уверен в себе.
Через несколько минут впереди послышался лай собак, и я понял, что приключение закончилось. Навстречу пронеслась стая. Конь начал сбавлять ход и стал слушаться вожжей. Послышались выстрелы. Это стреляли с отары деда Шихардина, расположенной на пути, километрах в трех от села. Вот это гонки, все пронеслось в один миг.
Серый остановился у изгороди, стал пытаться хватать снег, потные бока его часто вздымались. Выскочил чабан, крикнул, чтобы не давал ему снег, взял его под уздцы, бегом повел вокруг кошары, постепенно замедляясь. Через три круга, когда дыхание коня выровнялось, привязал к изгороди.- Что, волки? - Наверно.
- Раз собаки ушли, значит точно. Повезло тебе с конем, а то бы на перевале прихватили. Они с той недели стали появляться. Управляющий на них охоту готовит, пока беды не наделали. Заходи, чаю попей, пусть конь отдохнет и успокоится. Да собаку в сени заведи, а то мои вернутся, сожрут его заместо волков.
Я совершенно забыл о Батыре, который только сейчас прибежал и крутился возле саней, пытаясь приласкаться. Пока пили чай, дед рассказывал, сколько им приходилось натерпеться бед от волков, особенно в послевоенные годы. Даже пришлось особую породу собак выводить. Делалось это интересным способом. На отарах были собаки громадного роста, ведь на еде для них экономить не приходилось. А чтобы придать им необходимые охотничьи кондиции и свирепость, дед привязывал в местах, где обнаруживался волк - одиночка во время течки сучку и оставлял ее на ночь. Наутро или забирал домой или обнаруживал ее останки. Главное было не угодить на стаю потому, что там всегда верховодит волчица, а она соперничества не потерпит. Зато потомство получалось такое, что один кобель стоил волчьей стаи.
Собаки вернулись, их загнали в загородку, чтобы выпустить меня и через двадцать минут я уже стучался в дверь кладовщика, чтоб побыстрее разделаться со сдачей туш и заняться жеребцом. Его надо было распрячь, обтереть, увести на конный двор к сену. А потом уже забежать домой, переодеться и спешить в клуб. Там начинались танцы. Я танцевать еще стеснялся, но сейчас можно было сослаться на хромоту. Заодно невзначай объяснив ее следствием гонок на Сером от волков.
***
...В начале осени после ночного «лесоповала» я обратился к управляющему с просьбой о помощи. К людям он всегда относился доброжелательно, но всесильным не был. Дрова можно было добыть в чужом лесу. Способ криминальный ввиду постоянного употребления ставший обыденным и привычным. Смотрели на это сквозь пальцы. Мужики в случае неудачи договаривались с лесниками, и дело заминалось, не возникая. Случалось такое крайне редко, у лесников до наших мест просто руки не дотягивались. Мне не повезло. Никто не проинструктировал как себя вести и с чем я могу столкнуться на этом неправедном пути
...Когда погрузил разделанные бревна на сани и выводил их с делянки, появился всадник, который приказал мне остановиться. Это был китаец лет сорока, в форме, какой я доселе не видел. Спросил, на каком основании я вырубил деревья на участке восстановления лесного фонда. Что ответить я не знал, главнее своего управляющего до этого не видел и как вести себя с чужими начальниками не имел представления. Пока я соображал, он слез с коня и молотком, висящим у него на темляке, стал бить по моим дровам. После каждого удара появлялся штамп с какими-то обозначениями.
Лесник же спросил фамилию и стал писать протокол. Предложил расписаться. Я все его требования выполнял, на все вопросы отвечал. После этого он приказал выезжать на дорогу. Когда выехали, и я стал поворачивать в сторону своего села, он взял под узду мою лошадь и развернул в другую сторону. Заявил, что лес оприходован как незаконно вырубленный, и я должен его доставить в село Александровский Завод в лесничество. До моего села было километров десять, а до лесничества километров пятнадцать в другую сторону.
Но не это меня возмутило, а приказной тон китайца, намерение отнять у меня с таким трудом добытые дрова, а еще больше его ухмылка при виде моей растерянности и видимое упоение властью. Я все время помнил, что меня с этими дровами ждут дома мать и сестренки, вынужденные кутаться в тряпье, спасаясь от холода. Тут уж не до домашних заданий, чернила замерзают.
Эта его ухмылка вызвала взрыв гнева и начисто уничтожила во мне уважение к его форме и должности. Я схватил его за молоток, висевший на правой руке, и сдернул за темляк с седла. Не ожидающий агрессии, он растерялся, в глазах явно заметался страх. Мне этого было достаточно, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Вырвал молоток, одновременно нанес ему удар в лицо и пнул по животу лошадь, которая резво поскакала в сторону дома. Мы остались один на один, при этом в руках у меня его здоровенный молоток. Лесничий взвизгнул, развернулся и, придерживая на ходу сумку, рванул следом за лошадью. Запнулся, упал, пробороздив след на замерзшей дороге, вскочил и убежал не оглядываясь.
На следующий день ко мне на работу приехал управляющий и расспросил о вчерашнем происшествии. Поругал за то, что не известил его и сказал, что дело плохо.
Управляющий искренне желал мне добра. Вся наша жизнь проходила у него на глазах. Он отлично помнил, как мы появились для освоения целины, внезапно возникшей в их животноводческом совхозе, как дань всесоюзной моде. ...А сейчас у него возникла головная боль, связанная с проблемами нашей семьи.
Он помнил как мой отчим и отец трех моих сестренок ворвался в патриархальную жизнь их деревушки необузданным вихрем и сразу покорил молодежь своим безудержным отчаянным характером, бесстрашием и умением драться один с толпой, всегда выходя победителем. Не имея тормозов ни в чем, сразу стал стахановцем, получил медаль «За освоение целинных земель». Но пристрастие к алкоголю и стремление добиваться справедливости исключительно кулаками в пьяном виде быстро возбудили неприязнь к нему и начальства и односельчан. Его терпели из страха, пока могли, потом он сел.
Теперь наша многочисленная семья во главе с забитой и всегда больной матерью целиком свалилась на попечение начальства. Когда я подрос, меня устроили работать на отару, а мать дояркой на вторую ферму, где и был управляющим Григорий Гурбатов. Допускаю, что из сочувствия к нам по старой памяти. Для него это были лишние заботы.
Теперь ему предстояло выйти из ситуации, в которую мы с ним попали. В любом случае при законном расследовании дела он в стороне остаться не мог. И лошадь дал и на «дело» благословил. Строго говоря, в его обязанности входило обеспечивать работников необходимыми предметами потребления, других возможностей в совхозе не было. Он и выкручивался, как мог. Со мной получился прокол. Это его карьере не способствовало, могло повлечь за собой административные выводы. Да и нас ему было жалко. В разговоре с директором совхоза он ничего не утаивал. Директор тоже был давно озабочен неблагополучной ситуацией и иногда возникающими вопросами по содержанию нашей семейки.
- И что ты дальше думаешь с ними делать? Если сейчас удастся пацана отвести от тюрьмы, все равно через два года его заберут в армию. Мать работает через пень-колоду, хотя и надрывается. Без него совсем сляжет. Ты их кормить будешь? - А что делать? У них же здесь никого нет, они приезжие из Читы. - Так и отправь их назад в Читу, пока дело не завели. А там пусть его разыскивают и сажают, семьи уже здесь не будет. Пусть Чита с ними и возится.
- Может это и выход. Им в самом деле надо в город, здесь они никому не нужны. Да и отец их скоро освободится, неизвестно как поладят. Могут начудить, оба непредсказуемы. Тот раз чуть деревня не сгорела, на этот могут стрельбу открыть. Парня жалко, смышленый и в работе безотказный, я его в люди хотел вывести.- Мы здесь не нюни распускать должны, а дело делать. Зайди в сельсовет, скажи председателю, что я разрешил выдать ему паспорт и переговори с его матерью. Помоги чем можешь при переезде, машину там выдели, людей. Да не тяни, время работает не на нас.
Так определилась наша дальнейшая судьба. Паспорта я не имел и не знал, что он у меня по закону должен быть. Их оформляли и выдавали гражданам в исключительных случаях. Среди моих друзей паспорт имел Толя Аникьев, которому его выдали для поездки в город на операцию глаза. Страшно этим гордился. Когда мои друзья узнали, что я поеду получать паспорт, то немедленно пошли к управляющему. Тот просто объяснил, что им паспорта ни к чему. А, когда они сослались на мой пример, сказал, что я приезжий. Если им нужны паспорта для дела, то пусть придут с родителями, тогда и поговорим. На этом попытки закончились.
Паспорт, который я получил на следующий день, меня удивил. Он был оформлен на девичью фамилию матери. Оказывается, свидетельство о рождении у меня было на эту фамилию, а усыновление отчимом не было закончено. Хотя все документы в школе, включая комсомольский билет и удостоверение тракториста, полученное во всеобуче, были под его фамилией. Мать только покачала головой. Зато управляющий до этого как и все, не подозревавший, что отец у меня был не родной, обрадовался и сказал, что надо быстрее уезжать, теперь меня сам черт не достанет. Протокол и документы по работе у меня со старой фамилией. Быстренько, хоть и под слезы детей, распродали животину. Скарба после пожара, учиненного отчимом, еще пять лет назад, скопилось немного, так что половину контейнера, поданного под погрузку, заполнили мешками с картошкой, которая во время пути замерзла и громыхала."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-08-30 10:14 am (UTC)СиÑÑема каÑегоÑизаÑии Ðивого ÐÑÑнала поÑÑиÑала, ÑÑо ваÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ оÑнеÑÑи к каÑегоÑиÑм: ÐеÑи (https://www.livejournal.com/category/deti/?utm_source=frank_comment), ÐивоÑнÑе (https://www.livejournal.com/category/zhivotnye/?utm_source=frank_comment), ÐбÑеÑÑво (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment).
ÐÑли Ð²Ñ ÑÑиÑаеÑе, ÑÑо ÑиÑÑема оÑиблаÑÑ â напиÑиÑе об ÑÑом в оÑвеÑе на ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑаÑий. ÐаÑа обÑаÑÐ½Ð°Ñ ÑвÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑделаÑÑ ÑиÑÑÐµÐ¼Ñ ÑоÑнее.
ФÑÑнк,
команда ÐÐ.
no subject
Date: 2025-08-30 12:52 pm (UTC)no subject
Date: 2025-09-01 06:03 pm (UTC)