![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"..В 60х и 70х я совершил множество исследовательских поездок в Советский Союз, обычно работая в библиотеках и архивах Москвы, но иногда и в Ленинграде и других городах. Часто мои поездки оплачивались исследовательскими грантами американских фондов, но в других случаях я путешествовал за свой счёт, останавливаясь в самых дешёвых гостиницах и летая самыми экономичными рейсами, такими как Icelandic Air или льготные рейсы Freddy Laker из Нью-Йорка в Лондон. Весной 1966 года я поехал в Москву за свой счёт, чтобы провести месяц в Ленинской библиотеке, занимаясь исследованиями.
(Грэхэм ведущий зарубежный учёный по истории российской и советской науки, почти 50 лет преподавал в MIT и Гарварде, был участником одной из первых программ обмена учёными между США и СССР)
Я путешествовал по специальному недорогому тарифу,, который позволял мне самостоятельно забронировать гостиницу в Москве и выдавал небольшие талоны (талончики) на один приём пищи в день. Взяв с собой на завтрак немного овсянки и пообедав в очень недорогой (но ужасной) столовой в подвале Ленинской библиотеки, я мог позволить себе один полноценный обед в день в гостинице, на который мне полагались купоны, и жить очень недорого.
По предыдущим визитам я знал, как важно было остановиться в одной из гостиниц в центре Москвы, по возможности в пешей доступности от Ленинской библиотеки. Так можно было сэкономить несколько часов в день на дорогу. Как ни странно, в 1960-х годах одними из самых дешёвых гостиниц для иностранцев в Москве были те, которые до революции 1917 года и после распада Советского Союза в 1991 году были самыми дорогими: «Националь» и «Метрополь» – старые и прекрасно расположенные гостиницы. Я выбрал «Метрополь» не потому, что у него тогда была хорошая репутация (она была не очень), а из-за его местоположения и истории.
В пешей доступности от всего интересного в центре Москвы, включая Красную площадь, Большой театр и мою научную библиотеку, он также был традиционным местом романтики и интриг. Всего в нескольких минутах ходьбы находился мой любимый в то время ресторан в Москве – «Арарат», где можно было послушать музыку, исполняемую армянскими музыкантами на таких странных и старинных инструментах, что они заслуживали места в музее, и насладиться питой и другими блюдами ближневосточной кухни. И, что самое удивительное, мне удалось забронировать номер в «Метрополе» на месяц за 6 долларов за ночь. Правда, мне не обещали ванную, но я знал, что поблизости будет общий туалет. Сейчас все эти условия кажутся невероятными, ведь «Метрополь» снова стал роскошным отелем, полностью отреставрированным западной сетью, и номер в нем стоит около 400 долларов за ночь. Но в 1960-х годах Москва была совсем другим миром.
Когда один из моих друзей в Нью-Йорке узнал, что я возвращаюсь в Москву, он обратился ко мне с просьбой. Это был Дон Микс, руководитель рекламного агентства Batten, Barton, Durstine and Osborn (BBDO) на Мэдисон-авеню. Похоже, ему недавно поручили рекламу водки Gilbey’s, и он спросил, могу ли я помочь ему с рекламной кампанией, которую он только что задумал. Его идея заключалась в запуске серии рекламных роликов с фотографиями трёх бутылок водки: двух советских и третьей Gilbey’s. Под рекламой должен был красоваться слоган: «Три лучших водки в мире; Gilbey’s — единственная, для покупки которой не нужен паспорт». (Это было задолго до того, как в США появилась возможность купить советскую водку, такую как «Столичная» или «Stoli».) Дону нужны были бутылки советской водки для проведения кампании, и чем больше разнообразия, тем лучше, поскольку он хотел выбрать особенно яркие или колоритные бутылки советской водки для фона перед Gilbey’s. Он сказал, что не обязательно привозить полные бутылки, так как он может наполнить их водой или подкрашенной жидкостью. Он продолжил, что если я верну бутылки, его фирма возместит мне по возвращении расходы, связанные с покупкой водки.
Я не видел в этом предложении ничего предосудительного или незаконного, а Дон был моим старым другом. Более того, BBDO оплатит проезд на такси до аэропорта и обратно с моим тяжёлым багажом. Помимо стоимости проезда, я возьму с BBDO только фактическую стоимость водки в Москве, так что никакой компенсации или гонорара мне не полагалось, и я не буду превращать академическую поездку в коммерческую.
В Москве я вскоре обосновался на третьем этаже гостиницы «Метрополь». «Метрополь» был построен в начале века, ещё до революции, в стиле модерн. Верхние этажи, выходящие на улицу, были покрыты великолепными картинами и мозаиками, некоторые из которых были написаны известным русским художником М. А. Врубелем. Сразу после русской революции 1917 года здание было захвачено победившими революционерами и предоставлено в распоряжение различных высокопоставленных чиновников правительства.
(Позже я узнал от Анны Лариной, жены известного советского лидера Николая Бухарина, что она и ее муж жили в номере 307 «Метрополя» в 1920-х годах, (через комнату — если нумерация осталась прежней — от моего номера в «Метрополе» в 1966 году.) В конце 1930-х годов, после того как чистки партийных и государственных лидеров достигли своего апогея, москвичи часто отмечали, что «многие гости Сталина, останавливавшиеся в «Метрополе», так и не «выписались»».
Внутри, в 1960-х годах, атмосферу «Метрополя» можно было описать так, как выглядела бы «Плаза» в Нью-Йорке, если бы в Соединённых Штатах сорок лет назад произошла социалистическая революция: все миллионеры из восточных шестидесятых были бы изгнаны, а обслуживание в «Плазе», теперь контролируемой государством, неуклонно приходило в упадок в последующие десятилетия, в результате чего её былое величие было видно лишь проницательному взгляду.
Как и в «Плазе» в Нью-Йорке, в «Метрополе» на первом этаже был знаменитый пальмовый дворик. Официанты в «Метрополь Палм Корт» были угрюмы, в меню значились сотни блюд, которых никогда не было в наличии, но пальмы в центральном, застеклённом дворике продолжали жить, в атмосфере декаданса, некогда благородного, а теперь социалистического.
За столиками, попивая водку и изредка танцуя среди пальм с таинственными женщинами, которые, казалось, появлялись из ниоткуда в самый подходящий момент, обедала компания тучных мужчин неопределённого происхождения, обычно сидевших в одиночестве. Не требовалось никакого воображения, чтобы догадаться, что это шпионы, агенты КГБ, мафиози и столь же сомнительные личности.
Мой номер был огромным, с люстрой посреди потолка, на высоте двенадцати-пятнадцати футов надо мной, но, за исключением телевизора, в номере не было никаких современных удобств. Отопление в номере работало около четырёх часов в день, а в единственной доступной ванной комнате, далеко по коридору от моего номера, часто не было туалетной бумаги, и её чистота оставляла желать лучшего. Всё это было типично для советского «Метрополя», и почему-то мне не хотелось, чтобы всё было иначе.
Прибыв в номер, я решил включить телевизор. Он не включался, и, осмотрев его, я обнаружил торчащий сзади развязанный электрический разъём, а оторванные провода висели в воздухе. Телефона в моём номере не было, поэтому я спустился на три пролёта вниз к главному столу и пожаловался женщине за столом, что телевизор в моём номере не работает. Она хмыкнула в ответ и записала номер моей комнаты. Каждый день в течение следующих трёх дней это упражнение повторялось, но с телевизором ничего не было сделано. На четвёртый день я снова навестил эту женщину, сказал ей, что мой телевизор сломался четыре дня назад и что мне нужен новый, работающий. Она снова хмыкнула и записала номер моей комнаты. Зная, что ничего не поделаешь, я вышел из себя и прочитал ей небольшую лекцию о гостиничном сервисе, воскликнув: «Знаете, хороший отель должен быть заинтересован в удовлетворении своих клиентов, и когда кто-то из них пожалуется на что-то сломанное, он это починит». Женщина посмотрела на меня без тени эмоций и ответила: «В том-то и дело. Это плохой отель», — и вернулась к своей работе. Говорить было нечего; я беспомощно отвернулся и вернулся в свой номер. Телевизор так и не починили и не заменили.
Если бы кто-то решил снять в Москве шпионский триллер о холодной войне, то только «Метрополь» подошёл бы для съёмок. Здесь всегда жили иностранцы, занимавшиеся подозрительной деятельностью. Во время Второй мировой войны в «Метрополе» размещалась группа американских военных советников, и я слышал рассказы некоторых ветеранов тех времён о том, каково было жить там в то время, когда американцами восхищались больше, чем до или после, но всё ещё считали сомнительными личностями. Однажды немецкая бомба, прорвавшись сквозь стеклянный двор, приземлилась посреди Палм-Корт, но не взорвалась. Перед тем, как её вытащили, играл русский оркестр, а несколько отважных парней танцевали вокруг бомбы.
Одним из членов американской военной группы в «Метрополе» во время Второй мировой войны был красивый молодой морской офицер, который встретил и влюбился в одну из самых красивых советских киноактрис того времени. Некоторые из самых страстных моментов их отношений прошли в «Метрополе». Офицер пытался жениться на актрисе и вывезти её из страны, но безуспешно. Советские власти не одобрили ни брак, ни отъезд.
Неподалёку от увядающего «Палм-Корт» находился валютный бар, излюбленное место московских проституток и агентов советской тайной полиции. Ещё до революции проститутки и царская тайная полиция, охранка, питали особую привязанность к «Метрополю».
У двери, ведущей наружу, рядом с баром, стоял пожилой швейцар в форме с огромной квадратной бородой, густой, как рыхлый ковёр. Мне сказали, что он проработал там почти пятьдесят лет, со времён русской революции. Позже я с сожалением заметил, что его заменил бесцветный парень на шестьдесят лет моложе. После распада Советского Союза, вестернизации и модернизации «Метрополя» этот традиционный вход в отель был закрыт и заперт. Он считался слишком доступным для неблагонадёжных элементов центра Москвы, ныне неокапиталистического. Вход в «Метрополь» сегодня осуществляется через дверь во внутреннем дворике, где охранники осматривают каждого, кто входит.
До того, как старый главный вход был закрыт, здесь произошёл довольно известный эпизод в отношениях США и СССР. Всего за несколько лет до моего визита профессор Йельского университета Фред Баргхорн был арестован у этой двери советской тайной полицией. Когда он выходил из комнаты, советский агент тайно сунул ему в карман компрометирующий листок бумаги, а через несколько шагов другой агент арестовал его, вытащил листок и обвинил в шпионаже. Президент Кеннеди выступил по телевидению и потребовал его освобождения, пообещав, что Баргхорн не имеет никаких контактов с ЦРУ. В конце концов Баргхорн был отпущен, но позже Кеннеди узнал, что между Баргхорном и американской разведкой действительно были какие-то контакты, но эта информация была скрыта даже от президента.
Я входил и выходил через эту дверь несколько раз каждый день, пока был в Москве во время этой поездки, и, помня о несчастном профессоре Баргхорне, я ловил себя на том, что обхожу стороной всех прохожих и берегу свои карманы. Лифты в «Метрополе» в то время были старыми, богато украшенными, с открытыми кабинами, и в каждом лифте дежурный с грохотом закрывал бронзовую дверцу после того, как пассажиры входили, а затем резко нажимал на рычаг управления. Ходили слухи, что лифтеры всё знают и могут устроить что угодно. Мне нравилось эстетическое удовольствие от поездки с ними, но вскоре я обнаружил, что ожидание их прибытия может растянуться до пяти минут. Если я торопился, я игнорировал лифт и направлялся к лестнице. Было весело преодолевать две ступеньки за раз.
Выцветшие восточные ковры, покрывающие ступени, держались на больших металлических кольцах, которые могли сломать ногу, если неправильно ступить. Поднявшись по лестнице, я увидел жемчужину «Метрополя»: старинную латунную статую, стоявшую на лестничной площадке на полпути ко второму этажу.
Это были двое обнажённых влюблённых в объятиях, вероятно, Дафнис и Хлоя. Статуя когда-то блестела, но семьдесят лет дыма и мрака «Метрополя» превратили её в тускло-коричневый цвет, за исключением одной части. Каждое утро, когда я спускался из номера, уборщица усердно натирала тряпкой и полиролем пенис Дафниса.
Десятилетия усердных трудов уборщиц подарили Дафнису блестящий орган, который невозможно было не заметить с самого низа лестницы. Я заметил, что каждое утро уборщица была другой, и она всегда очаровательно смеялась, когда кто-то смотрел на неё или комментировал её работу. Было очевидно, что среди уборщиц существует конкуренция за эту работу, и каждое утро одна из них сменяла другую.
Много лет спустя, весной 1982 года, мы с Пэт вернулись в «Метрополь» с визитом и зашли посмотреть, как поживают Дафнис и Хлоя. Над «Метрополем» воцарилась новая респектабельность; обе фигуры были отполированы до такого блеска, что главная фигура Дафниса выделялась лишь из-за своего блеска. Очевидно, руководство решило, что эта статуя позорит репутацию «Метрополя».
Но кто-то другой, без сомнения, разочарованный утратой уникальности Дафниса, просверлил небольшое отверстие прямо в головке члена Дафниса и вставил туда маленький пластиковый цветок. Вернувшись в «Метрополь» в июне 2001 года, я обнаружил, что это место стало ещё более респектабельным: пластиковый цветок был удалён, а небольшая операция по латуни восстановила анатомию Дафниса.
Вскоре я вернулся к своей обычной работе в Ленинской библиотеке. Когда я шёл в библиотеку и обратно, я заметил, что за мной следят. Всё это казалось таким уместным: спуститься по лестнице в «Метрополе», увидеть, как агент встаёт из-за своего столика в печально известном баре, пройти за мной через столь же печально известную дверь, а затем отстать, пока я иду через площадь Свердлова, мимо старого Дворянского клуба, гостиницы «Националь», старинных зданий Московского университета и далее в Ленинскую библиотеку. Я тайно радовался, зная, что утомлю агента до смерти, проведя весь день в библиотеке.
После трёх недель работы в библиотеке, которые прошли весьма успешно с точки зрения написания книги, я понял, что у меня осталось всего десять дней в Советском Союзе, а я всё ещё ничего не сделал для Дона Микса, попросившего водку. Ладно, решил я, займусь этим. Каждый день, около четырёх часов дня, я начал выходить из библиотеки и заглядывать в московские винные магазины. Это оказалось весьма показательным социологическим приключением.
Моя идея заключалась в том, чтобы не покупать ни одной бутылки с одинаковой этикеткой, покупать только бутылки с привлекательными этикетками и как можно больше. Вскоре я стал специалистом по советской водке. Меня поражало разнообразие, которое существовало, если присмотреться, ведь в предыдущих поездках в Советский Союз я знал только два сорта: «Столичную» и «Московскую». Моё невежество отчасти объяснялось тем, что я никогда не обращал особого внимания на водку, поскольку не люблю её, хотя немного апельсинового сока, тоника или томатного сока – это нормально. Мои советские знакомые пили водку в чистом виде, залпом. Я всегда считал это пагубной привычкой, и это действительно так, как показывает статистика продолжительности жизни российских мужчин.
Вскоре в моей коллекции появились такие марки, как «Юбилейная», «Охотничья», «Перцовка», «Посольская», «Кубанская», «Столовая», «Крепкая», «Русская», «Лимонная», «Петровка», «Горный дубняк», «Русский сувенир», «Сибирская» и, пожалуй, самая лучшая – «Пшеничная». Собирая всю эту водку, как и многие другие, названия которых я уже не помню, я приобрел определённую репутацию среди продавцов винных магазинов в центре Москвы. Мне приходилось снова и снова возвращаться в одни и те же магазины в поисках новых марок. Заходя в магазин, я слышал, как один из продавцов кричит другу: «Опять идёт этот сумасшедший». Они думали, что я сумасшедший, не потому, что я покупал много водки (это было совершенно нормально), а потому, что я постоянно повторял: «О, у меня уже есть эта; у вас нет новых? Я бы хотел иметь одну с более красивой этикеткой».
Обходя московские водочные магазины, я многое узнал о том, что можно назвать советской водочной культурой. Пьяных часто можно было увидеть лежащими на тротуарах, сгорбленными на скамейках в парках и разбросанными в дверных проёмах. Я часто бывал на Бауэри в Нью-Йорке, поэтому вид пьяного меня не шокировал, но в Москве вскоре стало очевидно, что многие простые рабочие и в остальном уважаемые бюрократы периодически устраивали запои, которые либо доводили их до изнеможения, либо вызывали то, что я называл «московским креном». Специальные рабочие бригады подбирали пьяных так же, как они расчищали снег и листья в соответствующее время года; Затем бригады отвозили пьяниц на государственные пункты просушки, известные как «вытрезвители». Посещение одного-двух таких пунктов, очевидно, не было большим позором, но если человек попадал туда неоднократно, его (почти никогда не её) скорее всего, фотографировали в распутном состоянии; местная партийная организация затем вывешивала фотографию на рабочем месте виновного в тщетной попытке пристыдить его и заставить протрезветь.
Моё положение было проблемным, потому что, хотя я и покупал довольно много водки, я её так и не выпил, а вместо этого отнёс полные бутылки обратно в отель. Ни продавцы, ни другие посетители не могли понять такого поведения. Большинство покупателей открывали свои бутылки ещё в магазине и делали первый глоток у входа. Иногда у входа в винный магазин я встречал двух мужчин, которые жестами показывали мне три пальца. Денег на бутылку у них не было, но если я присоединялся к ним с небольшой суммой, они делили бутылку со мной. Отказать им, как я, и купить водку самостоятельно считалось явно неприличным поступком. Лишь однажды один мужчина прорвал мою оборону. Он подошёл ко мне, широко раскинул руки и произнёс речь, полную риторических излияний, включавшую в себя: «Я обращаюсь к вам, как к человеку, с просьбой стать моим собутыльником». И он протянул мне открытую бутылку. Я сделал вид, что делаю глоток, дал ему одну из своих бутылок и поспешно вышел из магазина.
Алкоголизм всегда был проблемой в России. Русские любят рассказывать историю о том, как правитель средневекового Киева X века, князь Владимир, пытался решить, какую религию принять, он колебался между исламом и христианством, но отказался от ислама из-за его строгости в отношении алкоголя. Один из моих профессоров русской истории в Колумбийском университете, Майкл Флоринский, однажды рассказал нам, что в старой русской деревне государственные винные лавки в деревнях всегда располагались примерно в ста ярдах от дороги. Расстояние от лавки до дороги, как уверенно заверил нас профессор Флоринский, было тщательно рассчитано, чтобы, когда крестьяне падали в обморок после только что купленной водки, их тела не мешали движению.
В своей комнате в «Метрополе» я расставил бутылки с водкой на карнизе, который тянулся по периметру комнаты на высоте окна. Уборщицы и дежурные вскоре проявили большой интерес к происходящему в номере 306, но, насколько мне известно, ни одна бутылка не исчезла, пока я был в библиотеке.
За несколько дней до запланированного отъезда я понял, что ещё не выпил ни одной рюмки водки, и что в номере её огромное количество, с которым нужно что-то делать. Её нельзя вывозить из страны из-за правил экспорта. Первой моей мыслью было устроить несколько больших вечеринок в своём номере, пригласив людей, с которыми я познакомился внизу, в Палм-Корт, за ужином. Это оказалось большой ошибкой. Люди, которых встречаешь в отеле «Метрополь», которые поднимаются к тебе в номер по приглашению выпить водки, оказались одной из самых сомнительных компаний, какую только можно было собрать за несколько лет путешествий по миру. Я, в частности, помню одного совершенно сумасшедшего грузина, который принёс на вечеринку банки с камчатским крабом и принялся открывать их зубами, одновременно напевая. Он довольно сильно порезал губу о рваный край банки, но это его не остановило, и он смешал краба, водку и кровь в рецепте, который он с энтузиазмом назвал восхитительным.
Ещё одним человеком, который несколько раз заходил на мои вечеринки, был торговец средних лет китайского происхождения с пачкой стодолларовых купюр, которая казалась размером с рулон туалетной бумаги. Оказалось, что он был в Советском Союзе, закупая вагонами оленьи и лосиные рога для отправки в Гонконг, где их измельчали в порошок и продавали как афродизиак. Как ему удавалось вести такую масштабную торговлю в стране, где частная торговля была запрещена, и как он организовывал поставки в Гонконг по государственным железным дорогам, требуя разрешения бесчисленных бюрократов, было для меня непостижимо. (Недавно я прочитал в советской газете, что управляющего одного магазина в Москве только что казнили за частную торговлю, назвав это «спекуляцией»). Несомненно, огромная пачка стодолларовых купюр помогла моему китайскому знакомому избежать подобных проблем.
Вскоре мне стало ясно, что если я продолжу устраивать подобные вечеринки в своей комнате, моя репутация вскоре будет ассоциироваться с теми, кто принимал мои приглашения. Я знал, что за мной следят агенты КГБ, и они, без сомнения, уже знали о моих вечеринках. Вероятно, они к ним приезжали. Если по какой-то причине КГБ захочет напасть на меня или попытаться шантажировать, я снабжу их оружием. Я решил больше не устраивать вечеринок.
На следующее утро я объявил дежурной, которая к тому времени хорошо меня знала и даже присутствовала на одной из вечеринок, что вечерних посиделок в моём номере больше не будет. Я вошёл в номер и пересчитал оставшиеся десять или пятнадцать бутылок водки. Я знал, что правила аэропорта разрешают вывозить из страны только одну бутылку. Я усмехнулся, подумав, что для моего китайского знакомого такие правила не станут проблемой, но осознал свои гораздо более ограниченные способности в этой области. К тому же, я старался жить по закону, хотя временно жил в стране, где никто не имел чёткого представления о том, что такое закон.
Оставалось только два варианта: либо выбросить водку, либо отдать кому-нибудь. Ни пить её, ни продавать было невозможно. Я позвонил одному из своих аспирантов Колумбийского университета, который был на год в Московском университете, и попросил его принести тару для водки, если ему нравится. Он ответил, что с удовольствием бы взял водку, но хотел узнать, зачем ему это. Разве водка уже не продаётся в бутылках? Пришлось объяснять, что мне нужны пустые бутылки, и я всё больше чувствовал, что Дон Микс и BBDO втянули меня в лишние сложности и натянутые объяснения. Студент принёс пару стеклянных молочных бутылок, и мы наполнили их водкой. Затем я отдал ещё немного дежурной, попросив её принести свою тару, как я уже сделал со студентом. Она обрадовалась и принесла банки из гостиничной кухни.
Утром в день моего отъезда из Москвы оставалась одна полная бутылка. Хотя я имел право взять её с собой, я не хотел больше иметь дело с водкой. Я вылил её в общий туалет и смыл. Затем я вызвал такси, чтобы отвезти меня в аэропорт. Пустые бутылки полностью заполнили мой самый большой чемодан – дешёвый и уродливый серый пластиковый контейнер, купленный в Sears. Хотя я завернул каждую бутылку в лист газеты «Правда», пока я шёл по коридору к входной двери, чемодан издавал непрерывное «дзин-дзын-дзын». У входа я сел в ожидавшее меня такси, и мы поехали.
Такси проезжало мимо площади Дзержинского, где находится самая позорная московская тюрьма – Лубянка. В её подвалах тайная полиция расстреляла целое поколение старых большевиков, включая таких знаменитостей, как Бухарин, Карл Радек и Григорий Зиновьев. Лубянка также была первым перевалочным пунктом и местом допросов для людей, отправленных в трудовые лагеря. Когда такси свернуло с кольца вокруг памятника Дзержинскому и поехало вдоль Лубянской стены к воротам, которые, очевидно, вели внутрь тюрьмы, я подумал, как просто было бы тайной полиции договориться с моим таксистом, чтобы он забрал меня из гостиницы, как и было запланировано, и отвез в самое сердце Лубянки. Никакой суеты. Проще простого – подсунуть мне в багаж улики и арестовать за шпионаж.
Вся эта история с подкладыванием купюр в карман у дверей «Метрополя» и последующим арестом на глазах у всех показывала, насколько груба была полиция. Всю операцию можно было бы провести гораздо более ловко, если бы тайная полиция проявила чуть больше сообразительности. А оказавшись в руках КГБ на Лубянке, я без труда мог бы сочинить обо мне истории, которые осудили бы меня в глазах читателей газет. Этот американский профессор был не только разведчиком, пытавшимся вывезти из Советского Союза военные секреты, найденные в его багаже, но и моральным дегенератом, устраивавшим в своем номере «Метрополя» ночные вечеринки с водкой, на которые собирались отбросы общества.
В статье в «Правде» можно было бы разместить фотографию десятков пустых бутылок из-под водки, найденных в гостиничном номере американского агента. Мое воображение разыгралось. Я расслабился только тогда, когда такси подъехало прямо к боковому входу на Лубянку и без происшествий доставило меня в аэропорт. Когда мы приближались к аэропорту, я вдруг понял, что до этого момента даже не задумывался, как советские таможенники отреагируют на мои бутылки с водкой. Наверняка эти подозрительные типы найдут что-то неладное в чемодане, в котором ничего нет, кроме рядов пустых водочных бутылок. Единственной моей надеждой было то, что меня пропустят, не открывая чемодан. Такое со мной уже случалось, хотя в другой раз меня обыскали так тщательно, что мне пришлось открыть маленькую бутылочку непрозрачного сиропа от кашля, чтобы охранник мог вставить палочку и убедиться, что внутри ничего нет (бриллиантов? наркотиков?).
Я принёс чемодан охраннику в форме и ждал разрешения пройти. Он указал прямо на серый чемодан и сказал: «Открой». Сердце у меня упало, когда я повиновался. Он скучающим взглядом посмотрел на бутылки из-под водки и сказал: «Проходи». Я закрыл чемодан, прошёл оставшуюся часть процедуры вылета и отправился домой. В аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке я ожидал быстрого прохождения таможни, поскольку прибывал не в час пик, а мой самолёт был не полон. Я подошёл к таможне, где инспектор попросил меня открыть чемодан. Я так и сделал. Он взглянул на бутылки из-под водки, посмотрел ещё раз и внимательно их изучил. «Что это?» — спросил он. Я ответил, что это пустые бутылки из-под водки. «Откуда они взялись?» — был его следующий вопрос. «Из Советского Союза», — ответил я.
Чиновник выглядел озадаченным. «Эй, Джо», — обратился он к своему коллеге за соседней стойкой. — «Подойди, посмотри». Они обсудили мои бутылки. Наконец первый повернулся ко мне и спросил: «Откуда нам знать, что вы не наполните эти бутылки дешёвой американской водкой и не продадите её как дорогую импортную российскую?»
Я очень мало знаю о юриспруденции и совсем ничего не знаю о коммерческом праве, но в самолёте по пути в Кеннеди, от нечего делать, я прочитал длинную журнальную статью, в которой объяснялся юридический принцип «каждой собаке один бесплатный укус». Похоже, если у вашего соседа есть совершенно свирепая собака, которая угрожающе бежит на вас каждый раз, когда вы возвращаетесь домой, словно собирается оторвать вам ногу, вы не можете подать в суд, пока эта дворняга не вонзит в вас зубы. После такого «бесплатного укуса» собака считается злобным животным, и закон знает, как с такими вещами бороться, так что мне дали понять. Эта аналогия казалась мне идеально подходящей, поэтому я ответил охраннику: «Откуда вы знаете, что я не убью свою жену на следующей неделе?
Если я это сделаю, арестуйте меня. А если я буду продавать дешёвую водку под иностранными марками, арестуйте меня. Но пока я этого не сделаю, похоже, вы должны меня пропустить, поскольку я не нарушил никаких законов или правил». Мои юридические аргументы, похоже, не успокоили моего инспектора. Он ответил: «Я не совсем понимаю, что вы задумали, мистер, но со всеми этими бутылками водки действительно происходит что-то странное, и я хотел бы знать, что именно».
Пока он говорил, в моей голове бушевали споры. Стоит ли мне просто рассказать ему правду, всю эту историю с Don Mix, BBDO и рекламой водки? Разве честность не лучшая политика? С другой стороны, правда имела коммерческий оттенок, который мог не понравиться моему инспектору, и, кроме того, всё это было довольно сложно и неправдоподобно. Я выбрал лживый выход. «Видите ли, — сказал я, — я коллекционирую бутылки из-под водки. Некоторые коллекционируют обложки спичечных коробков или пивные банки. Я коллекционирую бутылки из-под водки».
«О, так вы один из этих сумасшедших коллекционеров, да? Ну, у вас там отличная коллекция. Ладно, можете идти».
Я прошёл, поймал такси и, поскольку дело было в рабочий день, поехал прямиком в BBDO на Мэдисон-авеню, где Дон Микс выразил благодарность за бутылки. И следующие несколько лет я периодически любовался своими бутылками из-под водки в рекламе на задней обложке The New Yorker и других изданий с надписью: «Три лучших водки мира; Gilbey’s — единственная, для покупки которой не нужен паспорт».
***
....В то время в Московском университете училось много студентов из материкового Китая, в том числе и на моём этаже. Они держались вместе и не имели никакого отношения к остальным. Они никогда не ходили на комсомольские собрания, поэтому карикатурить на их поведение было бесполезно, хотя это было бы легко. Однажды я оказался рядом с одним из них в студенческой столовой. Я бодро сообщил ему, что я американец из Нью-Йорка, где учился в Колумбийском университете, и спросил, где он живёт. Он посмотрел на меня с изумлением, словно я сказал, что с Марса, молча взял поднос и ушёл.
Китайцы учились усерднее всех, даже этот американец-книжный червь. Русские считали их «занудами» на занятиях и горячо осуждали их добросовестность. Каждое утро перед рассветом китайцы собирались у входа в общежитие в синих брюках и куртках и занимались гимнастикой. Мы просыпались под отрывистые звуки, когда они считали цифры на китайском языке. Будучи студентом университета, я стал свидетелем начала советско-китайского раскола, разрыва в отношениях между Советским Союзом и Китаем, потрясшего коммунистический мир и в конечном итоге приведшего к вооружённым столкновениям на реке Ялуцзян. К весне в университете не осталось ни одного китайского студента из сотен, посетивших его осенью. Даже ресторан в гостинице «Пекин» в центре Москвы, который был одним из лучших заведений города, лишился своего шеф-повара и персонала, работавшего в Китае, и опустился до уровня других советских ресторанов.
Исторический советско-китайский раскол начался в 1960 году на моём этаже общежития Московского университета, хотя мне так и не удалось убедить специалистов по международным отношениям должным образом оценить события того года. Всё началось осенью, когда китайские студенты купили гуся на местном рынке и решили приготовить его к празднику. Единственной доступной кухней была общая, обслуживающая весь наш этаж, поэтому гуся запекали там несколько часов. В течение последнего часа аромат гусятины разносился по всему общежитию, заставляя каждого студента мечтать о том, чтобы отведать это сокровище.
Китайцы небрежно заходили и выходили из кухни, время от времени поливая гуся соусом. Наконец, группа русских не выдержала искушения; они тихонько пробрались на кухню, когда никого из китайцев не было рядом, и утащили гуся. Когда китайцы вернулись и обнаружили кражу, поднявшийся шум потряс всё здание, да и весь мир. Все русские клялись, что ничего не знают об этом происшествии: «Какой гусь? Не беспокойте нас, мы учимся».
Гнев китайцев в нашем общежитии быстро распространился, и международное коммунистическое движение распалось. В течение нескольких дней в университете не осталось ни одного китайца, и они также покинули всю страну.
***
...Приехав осенью 1960 года в аспирантуру МГУ, я обнаружил на двери своей комнаты в общежитии длинный список правил поведения студентов. Список был таким длинным, что я придвинул стул и потратил некоторое время на его чтение. Я обнаружил, что запрещено практически всё: есть, пить, буйствовать, шуметь, держать домашних животных, петь. Хотя всё это звучало как «общественное поведение», официальное объявление объединило их под рубрикой «антиобщественное поведение».
В течение следующего года я так и не встретил ни одного человека, который бы читал эти правила. И уж точно никто не обращал на них внимания. На самом деле, еда, питьё, буйное поведение, шум, содержание домашних животных и пение, казалось, были обязательными. Каждый вечер в комнатах устраивались шумные вечеринки, особенно с обильным употреблением спиртного. Володя, высокий и приветливый комсомольский руководитель этажа, должен был следить за соблюдением правил, но по вечерам он обычно запирался в своей комнате и позволял вечеринкам бушевать. Это расхождение между официальной политикой и реальной жизнью стало для меня первым уроком о том, что жизнь при советском «тоталитаризме» была не так строго регламентирована, как нам на Западе пытались внушить.
Практически все советские студенты, жившие на одном этаже со мной в общежитии, были членами комсомола, лидер которого, Володя, жил с женой и дочерью в маленькой комнате в конце коридора. Володя игнорировал правила приличия, но поручал каждому из нас уборку общежития по выходным. Разделение труда было настолько чётким, что моя работа заключалась в мытье листьев фикусов, росших в гостиной. Эта принудительная работа занимала всего полчаса в неделю.
Я с радостью соглашался. Кроме того, по выходным часто проводились обязательные субботники на местных стройках. Частью советской культуры было убеждение, что все граждане должны помогать в «строительстве советского социализма», поэтому нас время от времени распределяли по рабочим бригадам. Меня попросили помочь со строительством станции «Университет» московского метро, которая строилась примерно в четырёх-пяти кварталах от моего общежития. Моей задачей было возить кирпичи на тачке.
К моему приятному удивлению, я обнаружил, что никто не относился к своим заданиям слишком серьёзно, и вскоре я приспособился к небрежной работе окружающих, проводя большую часть времени в разговорах и отдыхе. Но станция метро в конце концов была достроена, и в последующие годы, часто проходя по ней, я всегда любовался кирпичами.
Примерно каждые две недели в холле на моём этаже общежития проходило собрание комсомольской организации под председательством Володи. Я иногда присутствовал на нём, хотя и не был комсомольцем. Одно собрание, которое я помню особенно отчётливо, состояло из студенческих сценок, на которых каждый член общежития выступал с критикой. Мне было любопытно, какой именно критике меня подвергнут. Выставят ли меня чуждым американским капиталистом, идеологическим врагом? Услышав, что на предстоящем собрании меня собираются послушать, я поспешил посмотреть. Один из моих соседей по этажу одолжил мое зимнее пальто, надел мою шапку себе на голову и изобразил меня в виде книжного червя, который каждый день спешит по коридору в библиотеку со своим портфелем, не обращая внимания на острые общественные проблемы дня."
(Грэхэм ведущий зарубежный учёный по истории российской и советской науки, почти 50 лет преподавал в MIT и Гарварде, был участником одной из первых программ обмена учёными между США и СССР)
Я путешествовал по специальному недорогому тарифу,, который позволял мне самостоятельно забронировать гостиницу в Москве и выдавал небольшие талоны (талончики) на один приём пищи в день. Взяв с собой на завтрак немного овсянки и пообедав в очень недорогой (но ужасной) столовой в подвале Ленинской библиотеки, я мог позволить себе один полноценный обед в день в гостинице, на который мне полагались купоны, и жить очень недорого.
По предыдущим визитам я знал, как важно было остановиться в одной из гостиниц в центре Москвы, по возможности в пешей доступности от Ленинской библиотеки. Так можно было сэкономить несколько часов в день на дорогу. Как ни странно, в 1960-х годах одними из самых дешёвых гостиниц для иностранцев в Москве были те, которые до революции 1917 года и после распада Советского Союза в 1991 году были самыми дорогими: «Националь» и «Метрополь» – старые и прекрасно расположенные гостиницы. Я выбрал «Метрополь» не потому, что у него тогда была хорошая репутация (она была не очень), а из-за его местоположения и истории.
В пешей доступности от всего интересного в центре Москвы, включая Красную площадь, Большой театр и мою научную библиотеку, он также был традиционным местом романтики и интриг. Всего в нескольких минутах ходьбы находился мой любимый в то время ресторан в Москве – «Арарат», где можно было послушать музыку, исполняемую армянскими музыкантами на таких странных и старинных инструментах, что они заслуживали места в музее, и насладиться питой и другими блюдами ближневосточной кухни. И, что самое удивительное, мне удалось забронировать номер в «Метрополе» на месяц за 6 долларов за ночь. Правда, мне не обещали ванную, но я знал, что поблизости будет общий туалет. Сейчас все эти условия кажутся невероятными, ведь «Метрополь» снова стал роскошным отелем, полностью отреставрированным западной сетью, и номер в нем стоит около 400 долларов за ночь. Но в 1960-х годах Москва была совсем другим миром.
Когда один из моих друзей в Нью-Йорке узнал, что я возвращаюсь в Москву, он обратился ко мне с просьбой. Это был Дон Микс, руководитель рекламного агентства Batten, Barton, Durstine and Osborn (BBDO) на Мэдисон-авеню. Похоже, ему недавно поручили рекламу водки Gilbey’s, и он спросил, могу ли я помочь ему с рекламной кампанией, которую он только что задумал. Его идея заключалась в запуске серии рекламных роликов с фотографиями трёх бутылок водки: двух советских и третьей Gilbey’s. Под рекламой должен был красоваться слоган: «Три лучших водки в мире; Gilbey’s — единственная, для покупки которой не нужен паспорт». (Это было задолго до того, как в США появилась возможность купить советскую водку, такую как «Столичная» или «Stoli».) Дону нужны были бутылки советской водки для проведения кампании, и чем больше разнообразия, тем лучше, поскольку он хотел выбрать особенно яркие или колоритные бутылки советской водки для фона перед Gilbey’s. Он сказал, что не обязательно привозить полные бутылки, так как он может наполнить их водой или подкрашенной жидкостью. Он продолжил, что если я верну бутылки, его фирма возместит мне по возвращении расходы, связанные с покупкой водки.
Я не видел в этом предложении ничего предосудительного или незаконного, а Дон был моим старым другом. Более того, BBDO оплатит проезд на такси до аэропорта и обратно с моим тяжёлым багажом. Помимо стоимости проезда, я возьму с BBDO только фактическую стоимость водки в Москве, так что никакой компенсации или гонорара мне не полагалось, и я не буду превращать академическую поездку в коммерческую.
В Москве я вскоре обосновался на третьем этаже гостиницы «Метрополь». «Метрополь» был построен в начале века, ещё до революции, в стиле модерн. Верхние этажи, выходящие на улицу, были покрыты великолепными картинами и мозаиками, некоторые из которых были написаны известным русским художником М. А. Врубелем. Сразу после русской революции 1917 года здание было захвачено победившими революционерами и предоставлено в распоряжение различных высокопоставленных чиновников правительства.
(Позже я узнал от Анны Лариной, жены известного советского лидера Николая Бухарина, что она и ее муж жили в номере 307 «Метрополя» в 1920-х годах, (через комнату — если нумерация осталась прежней — от моего номера в «Метрополе» в 1966 году.) В конце 1930-х годов, после того как чистки партийных и государственных лидеров достигли своего апогея, москвичи часто отмечали, что «многие гости Сталина, останавливавшиеся в «Метрополе», так и не «выписались»».
Внутри, в 1960-х годах, атмосферу «Метрополя» можно было описать так, как выглядела бы «Плаза» в Нью-Йорке, если бы в Соединённых Штатах сорок лет назад произошла социалистическая революция: все миллионеры из восточных шестидесятых были бы изгнаны, а обслуживание в «Плазе», теперь контролируемой государством, неуклонно приходило в упадок в последующие десятилетия, в результате чего её былое величие было видно лишь проницательному взгляду.
Как и в «Плазе» в Нью-Йорке, в «Метрополе» на первом этаже был знаменитый пальмовый дворик. Официанты в «Метрополь Палм Корт» были угрюмы, в меню значились сотни блюд, которых никогда не было в наличии, но пальмы в центральном, застеклённом дворике продолжали жить, в атмосфере декаданса, некогда благородного, а теперь социалистического.
За столиками, попивая водку и изредка танцуя среди пальм с таинственными женщинами, которые, казалось, появлялись из ниоткуда в самый подходящий момент, обедала компания тучных мужчин неопределённого происхождения, обычно сидевших в одиночестве. Не требовалось никакого воображения, чтобы догадаться, что это шпионы, агенты КГБ, мафиози и столь же сомнительные личности.
Мой номер был огромным, с люстрой посреди потолка, на высоте двенадцати-пятнадцати футов надо мной, но, за исключением телевизора, в номере не было никаких современных удобств. Отопление в номере работало около четырёх часов в день, а в единственной доступной ванной комнате, далеко по коридору от моего номера, часто не было туалетной бумаги, и её чистота оставляла желать лучшего. Всё это было типично для советского «Метрополя», и почему-то мне не хотелось, чтобы всё было иначе.
Прибыв в номер, я решил включить телевизор. Он не включался, и, осмотрев его, я обнаружил торчащий сзади развязанный электрический разъём, а оторванные провода висели в воздухе. Телефона в моём номере не было, поэтому я спустился на три пролёта вниз к главному столу и пожаловался женщине за столом, что телевизор в моём номере не работает. Она хмыкнула в ответ и записала номер моей комнаты. Каждый день в течение следующих трёх дней это упражнение повторялось, но с телевизором ничего не было сделано. На четвёртый день я снова навестил эту женщину, сказал ей, что мой телевизор сломался четыре дня назад и что мне нужен новый, работающий. Она снова хмыкнула и записала номер моей комнаты. Зная, что ничего не поделаешь, я вышел из себя и прочитал ей небольшую лекцию о гостиничном сервисе, воскликнув: «Знаете, хороший отель должен быть заинтересован в удовлетворении своих клиентов, и когда кто-то из них пожалуется на что-то сломанное, он это починит». Женщина посмотрела на меня без тени эмоций и ответила: «В том-то и дело. Это плохой отель», — и вернулась к своей работе. Говорить было нечего; я беспомощно отвернулся и вернулся в свой номер. Телевизор так и не починили и не заменили.
Если бы кто-то решил снять в Москве шпионский триллер о холодной войне, то только «Метрополь» подошёл бы для съёмок. Здесь всегда жили иностранцы, занимавшиеся подозрительной деятельностью. Во время Второй мировой войны в «Метрополе» размещалась группа американских военных советников, и я слышал рассказы некоторых ветеранов тех времён о том, каково было жить там в то время, когда американцами восхищались больше, чем до или после, но всё ещё считали сомнительными личностями. Однажды немецкая бомба, прорвавшись сквозь стеклянный двор, приземлилась посреди Палм-Корт, но не взорвалась. Перед тем, как её вытащили, играл русский оркестр, а несколько отважных парней танцевали вокруг бомбы.
Одним из членов американской военной группы в «Метрополе» во время Второй мировой войны был красивый молодой морской офицер, который встретил и влюбился в одну из самых красивых советских киноактрис того времени. Некоторые из самых страстных моментов их отношений прошли в «Метрополе». Офицер пытался жениться на актрисе и вывезти её из страны, но безуспешно. Советские власти не одобрили ни брак, ни отъезд.
Неподалёку от увядающего «Палм-Корт» находился валютный бар, излюбленное место московских проституток и агентов советской тайной полиции. Ещё до революции проститутки и царская тайная полиция, охранка, питали особую привязанность к «Метрополю».
У двери, ведущей наружу, рядом с баром, стоял пожилой швейцар в форме с огромной квадратной бородой, густой, как рыхлый ковёр. Мне сказали, что он проработал там почти пятьдесят лет, со времён русской революции. Позже я с сожалением заметил, что его заменил бесцветный парень на шестьдесят лет моложе. После распада Советского Союза, вестернизации и модернизации «Метрополя» этот традиционный вход в отель был закрыт и заперт. Он считался слишком доступным для неблагонадёжных элементов центра Москвы, ныне неокапиталистического. Вход в «Метрополь» сегодня осуществляется через дверь во внутреннем дворике, где охранники осматривают каждого, кто входит.
До того, как старый главный вход был закрыт, здесь произошёл довольно известный эпизод в отношениях США и СССР. Всего за несколько лет до моего визита профессор Йельского университета Фред Баргхорн был арестован у этой двери советской тайной полицией. Когда он выходил из комнаты, советский агент тайно сунул ему в карман компрометирующий листок бумаги, а через несколько шагов другой агент арестовал его, вытащил листок и обвинил в шпионаже. Президент Кеннеди выступил по телевидению и потребовал его освобождения, пообещав, что Баргхорн не имеет никаких контактов с ЦРУ. В конце концов Баргхорн был отпущен, но позже Кеннеди узнал, что между Баргхорном и американской разведкой действительно были какие-то контакты, но эта информация была скрыта даже от президента.
Я входил и выходил через эту дверь несколько раз каждый день, пока был в Москве во время этой поездки, и, помня о несчастном профессоре Баргхорне, я ловил себя на том, что обхожу стороной всех прохожих и берегу свои карманы. Лифты в «Метрополе» в то время были старыми, богато украшенными, с открытыми кабинами, и в каждом лифте дежурный с грохотом закрывал бронзовую дверцу после того, как пассажиры входили, а затем резко нажимал на рычаг управления. Ходили слухи, что лифтеры всё знают и могут устроить что угодно. Мне нравилось эстетическое удовольствие от поездки с ними, но вскоре я обнаружил, что ожидание их прибытия может растянуться до пяти минут. Если я торопился, я игнорировал лифт и направлялся к лестнице. Было весело преодолевать две ступеньки за раз.
Выцветшие восточные ковры, покрывающие ступени, держались на больших металлических кольцах, которые могли сломать ногу, если неправильно ступить. Поднявшись по лестнице, я увидел жемчужину «Метрополя»: старинную латунную статую, стоявшую на лестничной площадке на полпути ко второму этажу.
Это были двое обнажённых влюблённых в объятиях, вероятно, Дафнис и Хлоя. Статуя когда-то блестела, но семьдесят лет дыма и мрака «Метрополя» превратили её в тускло-коричневый цвет, за исключением одной части. Каждое утро, когда я спускался из номера, уборщица усердно натирала тряпкой и полиролем пенис Дафниса.
Десятилетия усердных трудов уборщиц подарили Дафнису блестящий орган, который невозможно было не заметить с самого низа лестницы. Я заметил, что каждое утро уборщица была другой, и она всегда очаровательно смеялась, когда кто-то смотрел на неё или комментировал её работу. Было очевидно, что среди уборщиц существует конкуренция за эту работу, и каждое утро одна из них сменяла другую.
Много лет спустя, весной 1982 года, мы с Пэт вернулись в «Метрополь» с визитом и зашли посмотреть, как поживают Дафнис и Хлоя. Над «Метрополем» воцарилась новая респектабельность; обе фигуры были отполированы до такого блеска, что главная фигура Дафниса выделялась лишь из-за своего блеска. Очевидно, руководство решило, что эта статуя позорит репутацию «Метрополя».
Но кто-то другой, без сомнения, разочарованный утратой уникальности Дафниса, просверлил небольшое отверстие прямо в головке члена Дафниса и вставил туда маленький пластиковый цветок. Вернувшись в «Метрополь» в июне 2001 года, я обнаружил, что это место стало ещё более респектабельным: пластиковый цветок был удалён, а небольшая операция по латуни восстановила анатомию Дафниса.
Вскоре я вернулся к своей обычной работе в Ленинской библиотеке. Когда я шёл в библиотеку и обратно, я заметил, что за мной следят. Всё это казалось таким уместным: спуститься по лестнице в «Метрополе», увидеть, как агент встаёт из-за своего столика в печально известном баре, пройти за мной через столь же печально известную дверь, а затем отстать, пока я иду через площадь Свердлова, мимо старого Дворянского клуба, гостиницы «Националь», старинных зданий Московского университета и далее в Ленинскую библиотеку. Я тайно радовался, зная, что утомлю агента до смерти, проведя весь день в библиотеке.
После трёх недель работы в библиотеке, которые прошли весьма успешно с точки зрения написания книги, я понял, что у меня осталось всего десять дней в Советском Союзе, а я всё ещё ничего не сделал для Дона Микса, попросившего водку. Ладно, решил я, займусь этим. Каждый день, около четырёх часов дня, я начал выходить из библиотеки и заглядывать в московские винные магазины. Это оказалось весьма показательным социологическим приключением.
Моя идея заключалась в том, чтобы не покупать ни одной бутылки с одинаковой этикеткой, покупать только бутылки с привлекательными этикетками и как можно больше. Вскоре я стал специалистом по советской водке. Меня поражало разнообразие, которое существовало, если присмотреться, ведь в предыдущих поездках в Советский Союз я знал только два сорта: «Столичную» и «Московскую». Моё невежество отчасти объяснялось тем, что я никогда не обращал особого внимания на водку, поскольку не люблю её, хотя немного апельсинового сока, тоника или томатного сока – это нормально. Мои советские знакомые пили водку в чистом виде, залпом. Я всегда считал это пагубной привычкой, и это действительно так, как показывает статистика продолжительности жизни российских мужчин.
Вскоре в моей коллекции появились такие марки, как «Юбилейная», «Охотничья», «Перцовка», «Посольская», «Кубанская», «Столовая», «Крепкая», «Русская», «Лимонная», «Петровка», «Горный дубняк», «Русский сувенир», «Сибирская» и, пожалуй, самая лучшая – «Пшеничная». Собирая всю эту водку, как и многие другие, названия которых я уже не помню, я приобрел определённую репутацию среди продавцов винных магазинов в центре Москвы. Мне приходилось снова и снова возвращаться в одни и те же магазины в поисках новых марок. Заходя в магазин, я слышал, как один из продавцов кричит другу: «Опять идёт этот сумасшедший». Они думали, что я сумасшедший, не потому, что я покупал много водки (это было совершенно нормально), а потому, что я постоянно повторял: «О, у меня уже есть эта; у вас нет новых? Я бы хотел иметь одну с более красивой этикеткой».
Обходя московские водочные магазины, я многое узнал о том, что можно назвать советской водочной культурой. Пьяных часто можно было увидеть лежащими на тротуарах, сгорбленными на скамейках в парках и разбросанными в дверных проёмах. Я часто бывал на Бауэри в Нью-Йорке, поэтому вид пьяного меня не шокировал, но в Москве вскоре стало очевидно, что многие простые рабочие и в остальном уважаемые бюрократы периодически устраивали запои, которые либо доводили их до изнеможения, либо вызывали то, что я называл «московским креном». Специальные рабочие бригады подбирали пьяных так же, как они расчищали снег и листья в соответствующее время года; Затем бригады отвозили пьяниц на государственные пункты просушки, известные как «вытрезвители». Посещение одного-двух таких пунктов, очевидно, не было большим позором, но если человек попадал туда неоднократно, его (почти никогда не её) скорее всего, фотографировали в распутном состоянии; местная партийная организация затем вывешивала фотографию на рабочем месте виновного в тщетной попытке пристыдить его и заставить протрезветь.
Моё положение было проблемным, потому что, хотя я и покупал довольно много водки, я её так и не выпил, а вместо этого отнёс полные бутылки обратно в отель. Ни продавцы, ни другие посетители не могли понять такого поведения. Большинство покупателей открывали свои бутылки ещё в магазине и делали первый глоток у входа. Иногда у входа в винный магазин я встречал двух мужчин, которые жестами показывали мне три пальца. Денег на бутылку у них не было, но если я присоединялся к ним с небольшой суммой, они делили бутылку со мной. Отказать им, как я, и купить водку самостоятельно считалось явно неприличным поступком. Лишь однажды один мужчина прорвал мою оборону. Он подошёл ко мне, широко раскинул руки и произнёс речь, полную риторических излияний, включавшую в себя: «Я обращаюсь к вам, как к человеку, с просьбой стать моим собутыльником». И он протянул мне открытую бутылку. Я сделал вид, что делаю глоток, дал ему одну из своих бутылок и поспешно вышел из магазина.
Алкоголизм всегда был проблемой в России. Русские любят рассказывать историю о том, как правитель средневекового Киева X века, князь Владимир, пытался решить, какую религию принять, он колебался между исламом и христианством, но отказался от ислама из-за его строгости в отношении алкоголя. Один из моих профессоров русской истории в Колумбийском университете, Майкл Флоринский, однажды рассказал нам, что в старой русской деревне государственные винные лавки в деревнях всегда располагались примерно в ста ярдах от дороги. Расстояние от лавки до дороги, как уверенно заверил нас профессор Флоринский, было тщательно рассчитано, чтобы, когда крестьяне падали в обморок после только что купленной водки, их тела не мешали движению.
В своей комнате в «Метрополе» я расставил бутылки с водкой на карнизе, который тянулся по периметру комнаты на высоте окна. Уборщицы и дежурные вскоре проявили большой интерес к происходящему в номере 306, но, насколько мне известно, ни одна бутылка не исчезла, пока я был в библиотеке.
За несколько дней до запланированного отъезда я понял, что ещё не выпил ни одной рюмки водки, и что в номере её огромное количество, с которым нужно что-то делать. Её нельзя вывозить из страны из-за правил экспорта. Первой моей мыслью было устроить несколько больших вечеринок в своём номере, пригласив людей, с которыми я познакомился внизу, в Палм-Корт, за ужином. Это оказалось большой ошибкой. Люди, которых встречаешь в отеле «Метрополь», которые поднимаются к тебе в номер по приглашению выпить водки, оказались одной из самых сомнительных компаний, какую только можно было собрать за несколько лет путешествий по миру. Я, в частности, помню одного совершенно сумасшедшего грузина, который принёс на вечеринку банки с камчатским крабом и принялся открывать их зубами, одновременно напевая. Он довольно сильно порезал губу о рваный край банки, но это его не остановило, и он смешал краба, водку и кровь в рецепте, который он с энтузиазмом назвал восхитительным.
Ещё одним человеком, который несколько раз заходил на мои вечеринки, был торговец средних лет китайского происхождения с пачкой стодолларовых купюр, которая казалась размером с рулон туалетной бумаги. Оказалось, что он был в Советском Союзе, закупая вагонами оленьи и лосиные рога для отправки в Гонконг, где их измельчали в порошок и продавали как афродизиак. Как ему удавалось вести такую масштабную торговлю в стране, где частная торговля была запрещена, и как он организовывал поставки в Гонконг по государственным железным дорогам, требуя разрешения бесчисленных бюрократов, было для меня непостижимо. (Недавно я прочитал в советской газете, что управляющего одного магазина в Москве только что казнили за частную торговлю, назвав это «спекуляцией»). Несомненно, огромная пачка стодолларовых купюр помогла моему китайскому знакомому избежать подобных проблем.
Вскоре мне стало ясно, что если я продолжу устраивать подобные вечеринки в своей комнате, моя репутация вскоре будет ассоциироваться с теми, кто принимал мои приглашения. Я знал, что за мной следят агенты КГБ, и они, без сомнения, уже знали о моих вечеринках. Вероятно, они к ним приезжали. Если по какой-то причине КГБ захочет напасть на меня или попытаться шантажировать, я снабжу их оружием. Я решил больше не устраивать вечеринок.
На следующее утро я объявил дежурной, которая к тому времени хорошо меня знала и даже присутствовала на одной из вечеринок, что вечерних посиделок в моём номере больше не будет. Я вошёл в номер и пересчитал оставшиеся десять или пятнадцать бутылок водки. Я знал, что правила аэропорта разрешают вывозить из страны только одну бутылку. Я усмехнулся, подумав, что для моего китайского знакомого такие правила не станут проблемой, но осознал свои гораздо более ограниченные способности в этой области. К тому же, я старался жить по закону, хотя временно жил в стране, где никто не имел чёткого представления о том, что такое закон.
Оставалось только два варианта: либо выбросить водку, либо отдать кому-нибудь. Ни пить её, ни продавать было невозможно. Я позвонил одному из своих аспирантов Колумбийского университета, который был на год в Московском университете, и попросил его принести тару для водки, если ему нравится. Он ответил, что с удовольствием бы взял водку, но хотел узнать, зачем ему это. Разве водка уже не продаётся в бутылках? Пришлось объяснять, что мне нужны пустые бутылки, и я всё больше чувствовал, что Дон Микс и BBDO втянули меня в лишние сложности и натянутые объяснения. Студент принёс пару стеклянных молочных бутылок, и мы наполнили их водкой. Затем я отдал ещё немного дежурной, попросив её принести свою тару, как я уже сделал со студентом. Она обрадовалась и принесла банки из гостиничной кухни.
Утром в день моего отъезда из Москвы оставалась одна полная бутылка. Хотя я имел право взять её с собой, я не хотел больше иметь дело с водкой. Я вылил её в общий туалет и смыл. Затем я вызвал такси, чтобы отвезти меня в аэропорт. Пустые бутылки полностью заполнили мой самый большой чемодан – дешёвый и уродливый серый пластиковый контейнер, купленный в Sears. Хотя я завернул каждую бутылку в лист газеты «Правда», пока я шёл по коридору к входной двери, чемодан издавал непрерывное «дзин-дзын-дзын». У входа я сел в ожидавшее меня такси, и мы поехали.
Такси проезжало мимо площади Дзержинского, где находится самая позорная московская тюрьма – Лубянка. В её подвалах тайная полиция расстреляла целое поколение старых большевиков, включая таких знаменитостей, как Бухарин, Карл Радек и Григорий Зиновьев. Лубянка также была первым перевалочным пунктом и местом допросов для людей, отправленных в трудовые лагеря. Когда такси свернуло с кольца вокруг памятника Дзержинскому и поехало вдоль Лубянской стены к воротам, которые, очевидно, вели внутрь тюрьмы, я подумал, как просто было бы тайной полиции договориться с моим таксистом, чтобы он забрал меня из гостиницы, как и было запланировано, и отвез в самое сердце Лубянки. Никакой суеты. Проще простого – подсунуть мне в багаж улики и арестовать за шпионаж.
Вся эта история с подкладыванием купюр в карман у дверей «Метрополя» и последующим арестом на глазах у всех показывала, насколько груба была полиция. Всю операцию можно было бы провести гораздо более ловко, если бы тайная полиция проявила чуть больше сообразительности. А оказавшись в руках КГБ на Лубянке, я без труда мог бы сочинить обо мне истории, которые осудили бы меня в глазах читателей газет. Этот американский профессор был не только разведчиком, пытавшимся вывезти из Советского Союза военные секреты, найденные в его багаже, но и моральным дегенератом, устраивавшим в своем номере «Метрополя» ночные вечеринки с водкой, на которые собирались отбросы общества.
В статье в «Правде» можно было бы разместить фотографию десятков пустых бутылок из-под водки, найденных в гостиничном номере американского агента. Мое воображение разыгралось. Я расслабился только тогда, когда такси подъехало прямо к боковому входу на Лубянку и без происшествий доставило меня в аэропорт. Когда мы приближались к аэропорту, я вдруг понял, что до этого момента даже не задумывался, как советские таможенники отреагируют на мои бутылки с водкой. Наверняка эти подозрительные типы найдут что-то неладное в чемодане, в котором ничего нет, кроме рядов пустых водочных бутылок. Единственной моей надеждой было то, что меня пропустят, не открывая чемодан. Такое со мной уже случалось, хотя в другой раз меня обыскали так тщательно, что мне пришлось открыть маленькую бутылочку непрозрачного сиропа от кашля, чтобы охранник мог вставить палочку и убедиться, что внутри ничего нет (бриллиантов? наркотиков?).
Я принёс чемодан охраннику в форме и ждал разрешения пройти. Он указал прямо на серый чемодан и сказал: «Открой». Сердце у меня упало, когда я повиновался. Он скучающим взглядом посмотрел на бутылки из-под водки и сказал: «Проходи». Я закрыл чемодан, прошёл оставшуюся часть процедуры вылета и отправился домой. В аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке я ожидал быстрого прохождения таможни, поскольку прибывал не в час пик, а мой самолёт был не полон. Я подошёл к таможне, где инспектор попросил меня открыть чемодан. Я так и сделал. Он взглянул на бутылки из-под водки, посмотрел ещё раз и внимательно их изучил. «Что это?» — спросил он. Я ответил, что это пустые бутылки из-под водки. «Откуда они взялись?» — был его следующий вопрос. «Из Советского Союза», — ответил я.
Чиновник выглядел озадаченным. «Эй, Джо», — обратился он к своему коллеге за соседней стойкой. — «Подойди, посмотри». Они обсудили мои бутылки. Наконец первый повернулся ко мне и спросил: «Откуда нам знать, что вы не наполните эти бутылки дешёвой американской водкой и не продадите её как дорогую импортную российскую?»
Я очень мало знаю о юриспруденции и совсем ничего не знаю о коммерческом праве, но в самолёте по пути в Кеннеди, от нечего делать, я прочитал длинную журнальную статью, в которой объяснялся юридический принцип «каждой собаке один бесплатный укус». Похоже, если у вашего соседа есть совершенно свирепая собака, которая угрожающе бежит на вас каждый раз, когда вы возвращаетесь домой, словно собирается оторвать вам ногу, вы не можете подать в суд, пока эта дворняга не вонзит в вас зубы. После такого «бесплатного укуса» собака считается злобным животным, и закон знает, как с такими вещами бороться, так что мне дали понять. Эта аналогия казалась мне идеально подходящей, поэтому я ответил охраннику: «Откуда вы знаете, что я не убью свою жену на следующей неделе?
Если я это сделаю, арестуйте меня. А если я буду продавать дешёвую водку под иностранными марками, арестуйте меня. Но пока я этого не сделаю, похоже, вы должны меня пропустить, поскольку я не нарушил никаких законов или правил». Мои юридические аргументы, похоже, не успокоили моего инспектора. Он ответил: «Я не совсем понимаю, что вы задумали, мистер, но со всеми этими бутылками водки действительно происходит что-то странное, и я хотел бы знать, что именно».
Пока он говорил, в моей голове бушевали споры. Стоит ли мне просто рассказать ему правду, всю эту историю с Don Mix, BBDO и рекламой водки? Разве честность не лучшая политика? С другой стороны, правда имела коммерческий оттенок, который мог не понравиться моему инспектору, и, кроме того, всё это было довольно сложно и неправдоподобно. Я выбрал лживый выход. «Видите ли, — сказал я, — я коллекционирую бутылки из-под водки. Некоторые коллекционируют обложки спичечных коробков или пивные банки. Я коллекционирую бутылки из-под водки».
«О, так вы один из этих сумасшедших коллекционеров, да? Ну, у вас там отличная коллекция. Ладно, можете идти».
Я прошёл, поймал такси и, поскольку дело было в рабочий день, поехал прямиком в BBDO на Мэдисон-авеню, где Дон Микс выразил благодарность за бутылки. И следующие несколько лет я периодически любовался своими бутылками из-под водки в рекламе на задней обложке The New Yorker и других изданий с надписью: «Три лучших водки мира; Gilbey’s — единственная, для покупки которой не нужен паспорт».
***
....В то время в Московском университете училось много студентов из материкового Китая, в том числе и на моём этаже. Они держались вместе и не имели никакого отношения к остальным. Они никогда не ходили на комсомольские собрания, поэтому карикатурить на их поведение было бесполезно, хотя это было бы легко. Однажды я оказался рядом с одним из них в студенческой столовой. Я бодро сообщил ему, что я американец из Нью-Йорка, где учился в Колумбийском университете, и спросил, где он живёт. Он посмотрел на меня с изумлением, словно я сказал, что с Марса, молча взял поднос и ушёл.
Китайцы учились усерднее всех, даже этот американец-книжный червь. Русские считали их «занудами» на занятиях и горячо осуждали их добросовестность. Каждое утро перед рассветом китайцы собирались у входа в общежитие в синих брюках и куртках и занимались гимнастикой. Мы просыпались под отрывистые звуки, когда они считали цифры на китайском языке. Будучи студентом университета, я стал свидетелем начала советско-китайского раскола, разрыва в отношениях между Советским Союзом и Китаем, потрясшего коммунистический мир и в конечном итоге приведшего к вооружённым столкновениям на реке Ялуцзян. К весне в университете не осталось ни одного китайского студента из сотен, посетивших его осенью. Даже ресторан в гостинице «Пекин» в центре Москвы, который был одним из лучших заведений города, лишился своего шеф-повара и персонала, работавшего в Китае, и опустился до уровня других советских ресторанов.
Исторический советско-китайский раскол начался в 1960 году на моём этаже общежития Московского университета, хотя мне так и не удалось убедить специалистов по международным отношениям должным образом оценить события того года. Всё началось осенью, когда китайские студенты купили гуся на местном рынке и решили приготовить его к празднику. Единственной доступной кухней была общая, обслуживающая весь наш этаж, поэтому гуся запекали там несколько часов. В течение последнего часа аромат гусятины разносился по всему общежитию, заставляя каждого студента мечтать о том, чтобы отведать это сокровище.
Китайцы небрежно заходили и выходили из кухни, время от времени поливая гуся соусом. Наконец, группа русских не выдержала искушения; они тихонько пробрались на кухню, когда никого из китайцев не было рядом, и утащили гуся. Когда китайцы вернулись и обнаружили кражу, поднявшийся шум потряс всё здание, да и весь мир. Все русские клялись, что ничего не знают об этом происшествии: «Какой гусь? Не беспокойте нас, мы учимся».
Гнев китайцев в нашем общежитии быстро распространился, и международное коммунистическое движение распалось. В течение нескольких дней в университете не осталось ни одного китайца, и они также покинули всю страну.
***
...Приехав осенью 1960 года в аспирантуру МГУ, я обнаружил на двери своей комнаты в общежитии длинный список правил поведения студентов. Список был таким длинным, что я придвинул стул и потратил некоторое время на его чтение. Я обнаружил, что запрещено практически всё: есть, пить, буйствовать, шуметь, держать домашних животных, петь. Хотя всё это звучало как «общественное поведение», официальное объявление объединило их под рубрикой «антиобщественное поведение».
В течение следующего года я так и не встретил ни одного человека, который бы читал эти правила. И уж точно никто не обращал на них внимания. На самом деле, еда, питьё, буйное поведение, шум, содержание домашних животных и пение, казалось, были обязательными. Каждый вечер в комнатах устраивались шумные вечеринки, особенно с обильным употреблением спиртного. Володя, высокий и приветливый комсомольский руководитель этажа, должен был следить за соблюдением правил, но по вечерам он обычно запирался в своей комнате и позволял вечеринкам бушевать. Это расхождение между официальной политикой и реальной жизнью стало для меня первым уроком о том, что жизнь при советском «тоталитаризме» была не так строго регламентирована, как нам на Западе пытались внушить.
Практически все советские студенты, жившие на одном этаже со мной в общежитии, были членами комсомола, лидер которого, Володя, жил с женой и дочерью в маленькой комнате в конце коридора. Володя игнорировал правила приличия, но поручал каждому из нас уборку общежития по выходным. Разделение труда было настолько чётким, что моя работа заключалась в мытье листьев фикусов, росших в гостиной. Эта принудительная работа занимала всего полчаса в неделю.
Я с радостью соглашался. Кроме того, по выходным часто проводились обязательные субботники на местных стройках. Частью советской культуры было убеждение, что все граждане должны помогать в «строительстве советского социализма», поэтому нас время от времени распределяли по рабочим бригадам. Меня попросили помочь со строительством станции «Университет» московского метро, которая строилась примерно в четырёх-пяти кварталах от моего общежития. Моей задачей было возить кирпичи на тачке.
К моему приятному удивлению, я обнаружил, что никто не относился к своим заданиям слишком серьёзно, и вскоре я приспособился к небрежной работе окружающих, проводя большую часть времени в разговорах и отдыхе. Но станция метро в конце концов была достроена, и в последующие годы, часто проходя по ней, я всегда любовался кирпичами.
Примерно каждые две недели в холле на моём этаже общежития проходило собрание комсомольской организации под председательством Володи. Я иногда присутствовал на нём, хотя и не был комсомольцем. Одно собрание, которое я помню особенно отчётливо, состояло из студенческих сценок, на которых каждый член общежития выступал с критикой. Мне было любопытно, какой именно критике меня подвергнут. Выставят ли меня чуждым американским капиталистом, идеологическим врагом? Услышав, что на предстоящем собрании меня собираются послушать, я поспешил посмотреть. Один из моих соседей по этажу одолжил мое зимнее пальто, надел мою шапку себе на голову и изобразил меня в виде книжного червя, который каждый день спешит по коридору в библиотеку со своим портфелем, не обращая внимания на острые общественные проблемы дня."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-08-08 03:42 pm (UTC)СиÑÑема каÑегоÑизаÑии Ðивого ÐÑÑнала поÑÑиÑала, ÑÑо ваÑÑ Ð·Ð°Ð¿Ð¸ÑÑ Ð¼Ð¾Ð¶Ð½Ð¾ оÑнеÑÑи к каÑегоÑиÑм: ÐÑÑоÑÐ¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment), ÐапиÑки (https://www.livejournal.com/category/napitki/?utm_source=frank_comment), ÐбÑеÑÑво (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment), ÐÑÑеÑеÑÑÐ²Ð¸Ñ (https://www.livejournal.com/category/puteshestviya/?utm_source=frank_comment).
ÐÑли Ð²Ñ ÑÑиÑаеÑе, ÑÑо ÑиÑÑема оÑиблаÑÑ â напиÑиÑе об ÑÑом в оÑвеÑе на ÑÑÐ¾Ñ ÐºÐ¾Ð¼Ð¼ÐµÐ½ÑаÑий. ÐаÑа обÑаÑÐ½Ð°Ñ ÑвÑÐ·Ñ Ð¿Ð¾Ð¼Ð¾Ð¶ÐµÑ ÑделаÑÑ ÑиÑÑÐµÐ¼Ñ ÑоÑнее.
ФÑÑнк,
команда ÐÐ.
no subject
Date: 2025-08-08 03:56 pm (UTC)СоÑнÑе ÑалаÑÑ, аÑомаÑнÑе ÑÑпÑ, ÑгоднÑе деÑеÑÑÑ Ð¸ домаÑние загоÑовки â покажиÑе, ÑÑо Ð²Ñ Ð³Ð¾ÑовиÑе леÑом! ðð¥ð°
ÐвÑоÑÑ Ð»ÑÑÑÐ¸Ñ Ð¿Ð¾ÑÑов полÑÑÐ°Ñ Ð¿Ð°ÐºÐµÑÑ ÑÑлÑг «ÐРФоÑо» на 100 ÐРна год (https://www.livejournal.com/shop/photopackage/?ila_campaign=letnie-recepty&ila_location=frank-comment) и набоÑÑ ÑиÑменнÑÑ ÑÑвениÑов ÐÐ.
УзнайÑе вÑе подÑобноÑÑи ÑÑаÑÑÐ¸Ñ (https://afisha-lj.livejournal.com/935270.html?ila_campaign=letnie-recepty&ila_location=frank-comment)!
no subject
Date: 2025-08-09 04:57 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-09 06:42 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-09 09:26 am (UTC)ÐожалÑйÑÑа.
no subject
Date: 2025-08-09 08:33 am (UTC)Ð ÑÐ°Ð¼Ð¸Ð»Ð¸Ñ ÑкÑавÑего гÑÑÑ ÑовеÑÑкого ÑÑÑденÑа бÑла ÐаниковÑкий.
no subject
Date: 2025-08-26 01:06 pm (UTC)