jlm_taurus | Шувалов Виктор Петрович. Горный инженер 1. Урал

...мы перебрались в Карабаш, мать устроилась работать на шахту на подземные работы. Работала откатчицей. Что такое откатчица? Это женщина, которая вручную лопатой грузит руду или породу в вагон, и затем вручную с напарницей откатывает на транспортный штрек. Далее формируется состав, и электровозом груженые вагоны транспортируется к стволу для выдачи на поверхность.

Жили в посёлке Северного рудника, была комната в деревянном двухэтажном доме. Существовала норма выработки, и чтобы заработать, норму нужно было выполнять. Во время войны, да и после её женщин на шахте было много. Работали откатчицами, дверовыми, стволовыми, взрывниками, машинистами подъема, компрессорных, вентиляторных установок. Соседка по квартире работала взрывником. Не помню почему, мать уволилась с шахты, и мы опять перебрались к бабушке с дедушкой в поселок «Золотая Гора».

https://proza.ru/2012/05/11/1613

Значительным подспорьем в войну было то, что было разрешено старательство, то есть индивидуальная добыча золота. Дедушка этим занимался, насколько позволяло, здоровье. Золотоприиск работал сам по себе как госпредприятие, а каждый желающий получал разрешение на индивидуальную добычу золота. Добытое золото сдавалось в золотоскупку, за него выдавали боны, это как бы внутренние деньги, такие желтые бумажки. На эти боны продавали продукты, которые на обычные деньги купить было нельзя, даже если бы они и были. Снабжение было по карточкам. Технология индивидуальной золотодобычи была довольно тяжелой и сложной, требовала физического труда, смекалки и терпения. Я это описываю подробно потому, что дедушка меня привлекал к этой работе. У меня неофициальный трудовой стаж с пяти лет!

Итак, на двухколёсную тележку грузили промывочный прибор, с немецким названием «вашгерд». Это самодельное устройство, как и всё прочее в этом процессе - большой лоток с решеткой. Место для промывки искали у склонов Золотой Горы, давшей название и посёлку. В недрах этой горы находилось месторождение рудного золота, а в смываемой дождями породе попадались крупинки рассыпного золота. Находили ручей, делали запруду, устанавливали вашгерд. Затем дедушка набрасывал на решётку породу, в которой предполагалось наличие золота. В мою обязанность входило следить за водой. По команде деда я делал брешь в запруде, вода устремлялась на лоток и начиналась промывка. Крупные куски породы оставались на решетке и потом сбрасывались дедом на отвал. А мелкие песчинки попадали непосредственно на лоток, и если были крупинки золота, то они оседали на дне лотка.

После промывки каждой порции, воду я перекрывал, а дедушка внимательно осматривал дно лотка, собирал оставшуюся в лотке песчаную смесь, в которой потом дед иногда находил крупинки золота. С мешочком золотосодержащего песка, концентрата по научному, возвращались домой. Всё наше передвижное оборудование забирали с собой. Дома дед что-то ещё долго колдовал, обжигал концентрат в печке, собирал крупинки ртутью, взвешивал на маленьких весах. На другой день он шёл в золотоскупку и сдавал добычу. Ему давали боны, о которых я уже говорил. Из продуктов, получаемых, на боны запомнил, кукурузную крупу, из которой варили кашу, довольно вкусную по тем временам, и яичный желток. Также запомнились американские подарки. По линии американского Красного Креста среди населения Соединенных Штатов проводился сбор вещей для СССР. В основном это была одежда, довольно прилично выглядевшая по тогдашним советским меркам. Дедушке досталось пальто, которое он не успел поносить.

Несмотря на мой, не совсем солидный возраст - семь лет, нагружали меня по полной программе. Носить воду из колодца, убирать в хлеву у скотины, уборка во дворе, поливка, прополка и прочее, прочее, прочее. В конце концов, оно бы ничего, к труду приучаться нужно, но не было душевного тепла. Неприязнь, ненависть со стороны мачехи и её матери. Иногда с отцом ездили в лес за дровами. Отец запрягал корову. Собирали сухой кустарник, пни. В сенокос я тоже активно привлекала к работе, грёб, собирал, таскал сено.

Шахты и завод работали по круглосуточному графику, с одним выходным днём в неделю. Отец, как он рассказывал, начинал трудится на Сталинке, под землей. Застал ещё ручное бурение. Затем перешел на шахту «Центральная» Северного рудника в буроперфораторный цех кузнецом-бурозаправщиком. То есть приходилось работать у горна и махать кувалдой. Я приходил к нему на работу и видел его трудовой процесс, работа тяжелая и не безвредная. Потом я так для себя прикинул, что я бы лучше пошёл в шахту, там хоть и опаснее, но не жарко. Что я и сделал в своё время. Тем более что отец пошёл на пенсию по льготному списку номер два, то есть не с 50-ти лет, как он рассчитывал, а с 55-ти, что было для него неприятной неожиданностью.

Заработки были невысокие. Отец на вредном производстве получал рублей девятьсот, ведущие профессии подземной группы получали раза в два больше. Это в середине 50-х годов. Это немного. Для сравнения: я, четырнадцатилетний пацан получал стипендию в техникуме 350 рублей, то есть всего в 2,5 раза меньше отца. Но от меня не требовалось вкалывать, а платили за тем, чтобы я мог учиться. Этих денег мне бы хватило в то время, чтобы прокормиться, если бы я жил один. Это говорит о том, что в то время в разоренной бедной стране принципы социализма имели место.

в 1947 году были отменены карточки на хлеб, который стал продаваться по твердой госцене. Так, килограмм черного хлеба стоил три рубля. Конечно, это не дешево при низких заработках в то время. А с начала пятидесятых годов ежегодно, 1марта объявляли об очередном снижении цен. Не намного конечно, но снижали. И когда заболел и затем умер Сталин и очередного мартовского снижения цен не объявили, народ начал беспокоится: - вот Сталин умер, и цены больше снижать не будут! Так ведь объявили снижение с 1-го апреля. А затем больше не снижали. Другое дело, что продуктов не хватало, были очереди, особенно за хлебом. Иногда приходилось ночевать в очереди.

Основной продукт - это картошка. Мясо и сало, которое имелось, от держания своего скота в основном съедали, за осень, зиму и оставляли запас на время сенокоса.
Трудно объяснить такой факт, что в то время было обилие красной рыбы, в основном солёной, кета и горбуша, вобщем лососевые. Подавалась в магазине по приемлемой цене. Так вот, ели картошку «в мундире» с красной рыбой. Что касается рыбы, так она не была дефицитом, так как вокруг было много озёр. Обычно женщины - татарки пешком на коромыслах носили, в Карабаш свежую, рыбу на продажу. Да и мы пацаны частенько летом ходили на рыбалку, всё больше на Аргази, как правило, с ночевкой.

Ещё помню, как в магазинах стояли на витрине крабовые консервы с пожелтевшими этикетками, никто не брал. Через несколько лет они стали дефицитом, также как и красная рыба. Большинство народа жили бедно. Семейные в значительной мере кормились со своего огорода и от скотины. Не уверен до конца, хорошо это или плохо, но такого расслоения как сейчас не было. Семьи рабочих в основном жили одинаково. Разница конечно была. Допустим, работники подземной группы жили получше, потому что они зарабатывали больше. Инженерно-технический персонал в среднем жил лучше рабочих, можно сказать на уровне передовых рабочих основных профессий подземной группы.

Много пили. В большинстве семей варили брагу. Самогон не был распространен, а вот брага повсеместно. Пили и рабочие и ИТР. Водку продавали на разлив в столовых и киосках. После зарплаты у киосков выстраивались очереди, шахтеры пили, некоторые потом засыпали прямо на лужайке у заведения. Жены забирали потом тех, у которых были жены. Было много несемейных, которые жили в общежитиях. С центральных районов страны приезжало много народа, в основном молодежи в поисках работы. Там было всё разорено после оккупации. Приезжали также по оргнабору, так называемые «вербованные». Это в основном тоже из центральных областей страны. Несмотря на распространённое пьянство, дисциплина на производстве была на уровне. За место держались.

Летом в различные праздники устраивались массовые мероприятия, «гуляния», как их тогда называли. Обычно они проводились на озере Серебры, это на западной окраине Северного поселка. Продавалось бочковое пиво, которое в то время было редкостью, устраивались аттракционы, игры, самодеятельность, купались. Транспорта не было, нужно было идти километров пять. Народу было много, было весело. После того, как Серебры сделали источником питьевого водоснабжения, гуляния перенесли на озеро Богородское, это на окраине Южного посёлка. Но там было хуже.

Был распространён футбол. Стадион находился недалеко от посёлка. У горняков была своя команда, у металлургов своя. Мы, конечно, болели за свою команду «Рудо». Проводились матчи, как на первенство города, так и между городами Челябинской области. Народу приходило поболеть много. Телевизоров в ту пору не было. По радио транслировались матчи, был тогда знаменитый комментатор Вадим Синявский. Мы, пацаны устраивали и свой футбол, на поляне за огородами. Играли улица на улицу, порядок на порядок.

После войны в Карабаше был лагерь военнопленных. Располагался он на окраине города, в районе посёлка Серебры. Колючая проволока, бараки, охрана. Каждые день пленных водили на работу строем под охраной. Одеты они были в свою потрёпанную военную форму. Сразу скажу, не было у нас к ним ненависти, наоборот жалко было. Пленные работали на предприятиях города. В большинстве они были хорошие специалисты. Работали и в шахтах. В очистном забое, как правило, работали по двое, один русский, а в напарниках - немец. И ничего. Никаких конфликтов не было. Отцу немец подарил немецкую форму и ножницы, Френч солдатский он износил, а брюки долго висели, в сарае пока не выбросили, видно. Добротная суконная одежда мышиного цвета

Пришлось мне поработать подпаском. В то время почти каждая семья, если она жила в индивидуальном доме имела скотину. В летний период корову, овец и подросших телят выгоняли в табун. Табуны были большие. На Шанхай, где три улицы было два табуна. Начинали выгонять табун после майских праздников, заканчивали в сентябре. До пастбища километров четыре-пять. Старались пасти на открытом месте или в негустом лесу, чтобы скот не потерялся. Так, почему мне пришлось поработать подпаском? А дело в том, что когда корова телилась поздно, то есть уже ближе к весне, она не успевала в табун, её какое-то время держали дома, пока окрепнет. Ну а потом её всё равно надо было в табун отправлять. Но она после отёла не хотела в табун, сбегала домой, где её прикармливали, да и к телёнку привыкла.

Пастухи отказывались за ней гоняться, говорили, приучайте сами, у нас и так хватает дел. Табуны были большие, с овцами, не меньше сотни голов. Вот, я и был призван на эту работу. Подъем в пять утра, в шесть выгоняли табун. Пастухов обычно было трое, один пастух, как бы старший и два подпаска. Зачастую пасла семья. Наш табун пасла семья Глуховых, мать и два сына. Работа тяжелая, нужно рано вставать, да и за целый день набегаешься. Ну и были внештатники, вроде меня, два-три человека. Но это в основном в начале сезона. Пасли скот до обеда, потом устраивали перерыв часа на два, иногда и больше. Стадо пригоняли на стойло, обычно это открытая площадка у водоёма. Скотина и напьётся и от оводов спасается в воде. Ну а пастухи пообедают и прикорнут часика полтора. Затем отгоняют стадо со стойла на место, где трава есть, покормится скотина, а к вечеру двигают к дому. Путь к дому занимает часа полтора-два. Назавтра в том же духе, и так далее до осени.

Одно из трудоёмких и ответственных мероприятий – сенокос. Начинается во второй половине июля, заканчивается в середине августа. Это тяжелый физический труд. Да ещё каждый день пешком туда и обратно, по семь километров в один конец по пересеченной местности. Да и ещё покос располагался в болоте, примыкал к западному берегу Аргазей. Так я и не смог понять, почему нельзя было организовать ночёвку прямо на сенокосе. Грабли и вилы мне вручили в девять лет, а косу в тринадцать. Всё-таки косить легче, чем грести, собирать и смётывать сено. Когда косишь, не зависишь от погоды, пойдет дождь, гроза, ну и ладно, укрылся под кустом, переждал, потом снова коси. У меня была коса «шестерка», у отца «девятка», номер соответствует размеру по хорде; шестерка - 60 см., девятка - девяносто, соответственно и разная ширина ряда. Косить я учился долго и мучительно, на болоте кочки, да и трава там растёт – осока, очень жесткая. В конце концов, освоил это важное дело.

Грести, собирать и смётывать сено вроде бы легче, нет такой цикличности в движении, как при косьбе, но всё время нужно следить за погодой. Внезапно появившаяся туча с дождём может испортить дело. Сено собрано в валки, начали смётывать в стог. И вот она туча, откуда ни возьмись, дождь, хоть и кратковременный, намочено сено, работа пошла насмарку. Нужно разбирать незаконченный стог, и разгребать валки, вобщем сушить подмокшее сено. Понятно, что влажное сено в стогу сгниёт. Грести и собирать сено мне не нравилось, это каторжная работа. Нигде я так не урабатывался, как на сенокосе в этом болоте. И эта каторга продолжалась недели три, не меньше.

Запомнилась также вывозка сена, особенно зимой. При рудоуправлении был конный двор, отец выписывал там лошадь, за плату, сам запрягал, и мы с ним ехали, за сеном. Вставали утром, часов в шесть, шли на конный двор, а оттуда уже на транспорте за сеном. Дорога в один конец занимала часа полтора, для подъезда к сену нужно было разгрести сугробы, расчистить площадку у стога, загрузить сено, закрепить воз и затем в обратный путь. Вся операция по одной ходке занимала почти целый день, а иногда и больше. Дома ведь нужно было сено разгрузить, заскладировать, отогнать лошадь на конный двор.

Заготовка дров - тоже ежегодное мероприятие. Также по методу натурального хозяйства. В лесничестве выписывается порубочный билет на отведенной делянке, за плату конечно. На делянке лесник отмечает, какие деревья можно рубить в плане санитарной рубки. Приходим, и начинаем пилить по принципу: «Пили Шура-пили». Пилили вручную. После того как бревна сложены в штабель, вызываем лесника, он обмеряет штабель, уточняет кубатуру заготовленных дров, осматривает делянку, делает отметку в порубочном билете. Далее-нужно искать машину, чтобы дрова привезти, затем распилить, сложить в поленицу.

В седьмом классе я стал задумываться, что мне делать дальше. В то время не было, обязательного среднего образования и из детей рабочих очень редко кто после седьмого класса продолжал, дальше учиться в школе, обязательным было семилетнее образование. После семилетки была возможность получить профессиональное образование. Был выбор за пределами средней школы. Можно пойти в ремесленное училище, там одевают, кормят, через два года получаешь рабочую профессию. В Карабаше такое учебное заведение было. Был также горный техникум, в котором нужно учиться четыре года после семилетки, получаешь специальность горного техника по соответствующей специализации: горный техник по разработке месторождений, горный техник-маркшейдер или горный техник-электромеханик. Платили стипендию, и была форма, которую Хрущев отменил к нашему огорчению в 1956 году.

Если же кто-то был постарше, то можно было идти в школу ФЗО (фабрично-заводского обучения), там за полгода получали профессию рабочего, как правило для подземных работ. Тоже было общежитие, кормили, и была форменная одежда. В этом плане государство заботилось о подрастающем поколении. О продолжении учёбы в школе речи не могло быть, еще три года считаться нахлебником, а потом тоже неизвестно что. Вобщем - то мне хотелось узнать, что там в этой загадочной шахте. Сколько разговоров, рассказов, происшествий. Я за советом обратился к директору школы, он одобрил моё намерение. Отцу я сказал, что буду поступать в горный техникум, он ничего не сказал, ни за, ни против. Из трёх специальностей я выбрал «Горную электромеханику», как наиболее универсальную.

Можно работать, как в шахте, так и на поверхности. Но мои школьные оценки не вызывали энтузиазма ни у меня, ни у приемной комиссии. Вступительные экзамены я сдал с трудом, но к моей радости был зачислен на первый курс горномеханического отделения с выплатой стипендии. Да, я был очень доволен, это была моя первая в жизни большая победа. Преодолён первый рубеж, а сколько еще впереди!

В августе нас отправили на сельхозработы. Поехали в Кулуевский район, деревня Куянбаево. В основном работали на току, провеивали зерно, загружали его в автомашины, которые перевозили зерно в Аргаяш на элеватор. Делали и другую работу, солому скирдовали, и ещё что-то не помню уже, более пятидесяти лет прошло. Кормили по тогдашним меркам сносно. Правда мясо была конина, оно имело специфический запах, и когда варилось, было много пены. Ночевали на сеновале коровника, о постелях речи не могло быть, спали прямо на соломе. Недалеко была небольшая речушка, в которой мылись и купались утром и после работы. Работа была не такой уж тяжелый, по сравнению с той, которую я делал постоянно дома.

Для меня это был своеобразный отдых от домашней постылой жизни. Население были башкиры, или татары, тогда их в простонародье не различали. Поразила бедность, в которой люди проживали. А ведь это был 1954 год, война кончилась девять лет назад, и так жить, за что же тогда люди жизнь на фронте отдавали? Конечно, в широком понимании богато в то время никто не жил, а в селе особенно, но такой нищеты я до этого и после не видел. Возвращались с уборочной с подавленным настроением.
В сентябре начались занятия. В шесть утра подъем, в семь выход из дома, и в начале девятого нужно быть в техникуме, с полдевятого начинались занятия.

Три года учёбы были очень тяжелые. И если бы я бросил учёбу, вряд ли кто дома расстроился, наоборот бы обрадовались. Но я решил держаться, во что бы то не стало. Если кто не знает, то могу подтвердить, что в СССР было время, когда образование было платным. В 1954-55 годах мы платили за учёбу, плата была небольшая, 150 рублей в год, в средней школе тоже платили. Обязательная часть образования, то есть семилетка, была бесплатной, а если хочешь дальше учиться - плати.

Хрущев отменил плату. Была стипендия, по тем временам неплохая - 350 рублей в месяц. И давали её за круглый год, то есть и за каникулы тоже. Кое - где на производстве зарабатывали меньше. Можно было на такие деньги скромно прожить. Я эти деньги вынужден был отдавать в семью. И ходил полуголодным. Ощущение голода меня не покидало почти никогда, до тех пор, когда техникум не перевели в Миасс.

Очень положительным было то, что техникум находился в городке горняков и металлургов. Особенно ощутимо это было, когда стали преподавать предметы производственного цикла: горные машины, горная механика, горная электротехника, рудничный транспорт. Очень часто преподаватели устраивали экскурсии на шахты, конечно под землю пока не пускали. Но много чего можно было увидеть и на поверхности. Подъемные машины, компрессорные станции, вентиляторные установки, ремонтно-механический цех, буро-перфораторный цех, система нейтрализации шахтных вод, всё это было на каждой шахте. Проведет преподаватель теоретические занятия и чтобы закрепить, материал устраивает, экскурсию на шахту, по соответствующей тематике.

Со второго курса были практики, сначала учебные, потом - производственные. Сначала была слесарная практика. Её проходили в мехцехе Северного рудника. Коль практика была учебная, то и на работу не оформляли, денег не платили. Прикрепляли к опытным рабочим. Осваивали азы слесарного дела, работа напильником, на сверлильном, заточном станках. Выполняли вспомогательные работы по заданию своего шефа, к которому были прикреплены. В качестве зачёта нужно было выполнить соответствующую работу. Помню, что я изготавливал кронциркуль. Это простейший измерительный прибор, применяющийся при слесарно-механических работах. Помню, что много пришлось работать напильником, давали для обработки различные детали. В общем слесарь низшего разряда из меня получился.

На следующий год была первая производственная практика. Проходил её в электроцехе. Здесь было поинтереснее. Ремонтировали электродвигатели, рубильники, магнитные пускатели, электрооборудование и аппаратуру. Из шахты всё это выдавалось в загрязненном виде, нужно было очищать, отмывать в керосине. Соответственно разборка тоже была трудоёмким процессом. Но мне это нравилось. Тем более что меня прикрепили к опытному специалисту, ему было лет сорок, он хорошо со мной обращался. Зарплату тоже не платили. Ну и ладно, хоть научили кое - чему.

А вот после третьего курса была вторая производственная практика. Она заключалась в том, что нужно было отработать под землей на рабочей должности
меня оформили подземным электрослесарем шестого разряда. Самый высший разряд по этой профессии в то время был девятый, но с таким разрядом на шахте было несколько человек. Запомнил свой первый спуск в шахту. Это было в начале июля 1957 года. Конечно, я был под надзором своего наставника и других ребят слесарей. Была утренняя смена, в которую, как правило, выполнялись плановые ремонтные и монтажные работы бригадой электрослесарей. Клеть двухэтажная, в неё набивались шахтеры как сельди в бочке.

Дело в том, что время спуска и подъема людей было строго ограничено. Где-то час на спуск людей, затем делалась «перепряжка», клеть убиралась, подвешивался скип, и производилась выдача горной массы (руда или порода). Так, что если кто запоздал, то он просто может не попасть в шахту, и соответственно на своё рабочее место. Но такие случаи были редкими. Спустились на 18-й горизонт, это на глубину более 600 метров. Сопряжение со стволом метров на двадцать закреплено бетонной крепью и освещено, а дальше – деревянная крепь всплошную и света нет, освещать себе путь можно только своим индивидуальным аккумуляторным светильником. Что-то мы задержались у ствола, ждали вроде, когда трубы спустят.

Для спуска материалов и оборудования был отдельный вспомогательный подъем. Сидят мужики, травят анекдоты. Один из них узнал, что я первый раз в шахту спустился, решил подначить меня: «Иди и посчитай, сколько от ствола до сопряжения крепежных рам». Ну я пошел, посчитал, вернулся, сказал, сколько там рам, он улыбается, и говорит, что я ошибся, иди, посчитай снова. Мужики улыбаются. Так вот я три раза сходил, посчитал, потом пожилой взрывник говорит, что они над тобой специально так подшучивают, потому что ты новенький, не ходи, не считай больше. Ну, я не обиделся, не из детсада всё-таки, как говорят, терпи казак, атаманом будешь.

В начале, недели две ходил в дневные смены, выполняли ремонтные, монтажные, демонтажные работы. Ну, например, из отработанного добычного блока демонтируем оборудование, это скреперные лебедки, трубопроводы, кабели, электрооборудование. То же самое дели в новом блоке, только наоборот, то есть, монтируем оборудование, зачастую снятое с отработанного блока. Блок-это участок, место, где непосредственно производится добыча руды, то есть основной производственный процесс в шахте. Чтобы попасть в блок, нужно со штрека по восстающему подняться пешком на сорок метров.

Первое, что мне доверили, это носить кулачный ключ и сумку с другими, более мелкими ключами. Кулачный ключ применяется при монтаже и демонтаже труб. В блок нужно проложить две трубы, двухдюймовую - для подачи сжатого воздуха и дюймовую - для подачи воды. Сжатый воздух использовался в качестве источника энергии при перфораторном бурении, а вода для промывки, то есть для обеспыливания. В то время в горнорудной промышленности использовалось много американского оборудования, а там была дюймовая система измерения, соответственно и на шахте всё измерялось в дюймах, резьба была дюймовая, и инструмент соответственно в дюймах. Слесаря, кроме меня конечно, на глаз знали, какого размера тот или другой ключ, им не надо было смотреть, что на нём написано. А у меня, особенно вначале были проблемы. Вот говорят мне: «Ну ка дай ключ пятиосьминный». Я пока соображаю и копаюсь в сумке, они нервничают: «Что ты копаешься, ключ не можешь найти!» находят сами, показывают мне ключ на 5/8 дюйма. Я не обижался, терпел, приглядывался, прислушивался. Они вели себя со мной как с подростком. Не вовлекали в дела, связанные с употреблением алкоголя.

...было много иностранного оборудования. Главная подъемная установка была итальянского производства, работала со времени пуска шахты в эксплуатацию. Компрессоры не помню чьи. Главная водоотливная установка была оснащена отечественными секционными насосами. Корпуса и роторы насосов были изготовлены из нержавеющей стали, поскольку шахтная вода была кислотной. Трубы главного водоотлива были внутри футерованы деревом. Электровозы были марки «Ganz», вероятно немецкие. Они часто «забуривались», то есть сходили с рельс. У них была узкая колёсная реборда и при незначительном отклонении,то есть уширении рельсовой колеи от номинального размера, был сход колеса с пути. Немецкая точность здесь служила не на пользу.

Еще у них была сложная конструкция токоприёмника, пантографа - как называли его, видимо по форме конструкции. Основной конструктивный элемент был из деревянных планок, часто, особенно на поворотах пантограф цеплялся за трубы или другие конструкции, проложенные по стенке в верхней части откаточной выработки. Планки ломались. На замену планок уходило немало времени. Откатка останавливалась, под угрозой оказывался сменный план по выдаче руды, причастные к этой работе нервничали, а бедный неопытный электрослесарь пыхтел, торопился устранить поломку. Часто мне приходилось выполнять эту процедуру, особенно в ночную смену. Короче говоря, немецкая техника не была рассчитана на российскую безалаберность. И пути и габариты выработки должны быть в порядке, тогда и электровоз ломаться не будет.

Но нам до этого всё ещё было далеко. На бурении использовались перфораторы, были американские, но уже редко. Тяжелые колонковые перфораторы КЦМ- 4 применялись редко, в основном на проходке протяженных горизонтальных выработок. Они устанавливались на распорных винтовых колонках. Так, на сечение 10 м2 и выше в забое применялось две установки. Они были с пневмоавтоподатчиком. Изделие было скопировано с американского изделия. Установка издавала большой шум, такой пронзительный с треском. Но я, будучи дежурным слесарем, в ночную смену, умудрялся под эту мелодию спать в непосредственной близости от забоя. Занятие рискованное.

Погрузка породы производилась в основном погрузочными машинами ПМЛ-5, это копия шведской машины Atlas-Copco, работает на сжатом воздухе. В добычных (очистных) блоках транспортировка руды производилась скреперными лебедками различной мощности, в зависимости от производительности блока. В блоке, как правило, работало по два человека в смену, один на лебёдке, другой следит за выпуском руды, разбивает кувалдой негабариты, то есть куски руды, которые не проходят в рудоспуск через крохотную решетку. Зачастую руда застревает в выпускной дучке и в этом случае применяют взрывные работы. Привязывают несколько патронов взрывчатки к длинному шесту, проталкивают в дучку и взрывают огневым способом. От сотрясения руда начинает выходить через выпуск.

В то далёкое время такой строгости по отношению к взрывчатым веществам не было. И для такого локального взрыва не нужно было вызывать взрывника, просто он приходил в начале смены в блок, оставлял несколько пачек взрывчатки, и по мере необходимости забойщики сами выполняли взрывные работы. Я не застал, но до конца сороковых годов в шахте работали пленные немцы. Работали в паре с нашими российскими парнями, не говорю с русскими, потому что всякие были, и татары, мордва, украинцы и даже евреи. Россиянин конечно за старшего, немец в подчинении. И ничего, конфликтов не было. Шахтер – он и в Африке шахтер, и национальность тут не причём. А политикой пусть занимаются в высоких кабинетах.

Были в шахте и женщины. Начну с того, что в войну и в послевоенный период их было много. Они работали даже взрывниками. Моя матушка работала на погрузке руды и ручной откатке вагонов. Только позднее она перешла работать стволовой. Работать стволовой тоже не сахар. В то время, когда я начал работать, женщин было уже немного, и они были в основном на вспомогательных работах, точнее сказать - это не совсем так. Машинистами электровозов были только женщины. Была такая профессия - сумконосы, сугубо женская в то время. Что это за профессия? Это разносчики взрывчатки. Дело в том, что взрывник, который в конце смены выполняет взрывные работы в нескольких забоях, доставлять взрывчатку (ВВ) на место взрыва не имеет возможности. Он только носит с собой средства взрывания (СВ), то есть детонаторы и огнепроводный шнур, а доставку, то есть подноску ВВ осуществляют сумконосы.

Электровозом взрывчатку подвозят к восстающему, по которому осуществляется вход в очистной блок, там разгружают, и затем здоровые молодые девчата, как правило, вдвоём берут сумки с ВВ, весом каждая по восемь килограмм, и по вертикальному восстающему сорок метров доставляют этот опасный груз в очистной блок. Таких операций девушкам нужно было проделать каждую смену несколько раз. Как правило, эту работу выполняли молодые незамужние девушки, чаще всего из вербованных, как бы сейчас назвали их гастарбайтерами, хотя и российской национальности. Они были внушительной комплекции.

Еще женщины работали дверовыми, стволовыми. Дверовая – дежурит на вентиляционном узле, то есть там, где осуществляется регулирование вентиляционной струи или струи пересекаются. В этом случае нужно осуществлять контроль за состоянием вентиляционных дверей, открывать и закрывать их при пропуске составов с горной массой или порожних. Подземная стволовая находится на приёмной площадке у ствола на соответствующем горизонте, принимает и отправляет клети (подъемные сосуды с людьми и материалами). Также выкатывает и закатывает вагонетки в клеть. Разгружает материалы, прибывшие с поверхности. Всё это зачастую под сильным капежом воды из ствола. На поверхности процент женщин в общей численности, работающих на шахте, был больше чем у подземной группы. Машинистами подъемных установок, компрессорных станций, вентиляторных установок, были только женщины. Ну а бухгалтерия, табельная, аккумуляторная были чисто женскими. Были женщины в маркшейдерском, геологическом отделах, работали они и диспетчерами.

Этак недели через две меня стали направлять дежурным в смену, то есть не как первоначально только в дневную смену под присмотром старших, а самостоятельно, одного на весь участок. Это было тяжелей и ответственнее. Особенно тяжко было в ночную смену. Один, не во всём уверен, подсказать и помочь некому. Вот нужно было нарастить трубы воздуха и воды в восстающем, который был в проходке. Сделали отпалку (взрыв) в конце предыдущей смены, а для того чтобы следующая смена могла продолжать работу, нужно подтянуть воду и воздух. Трубы метра по три, диаметром на полтора и два дюйма. Нужно поднять трубы по вертикальному восстающему, а его длина до сорока метров.

Сложность ещё в том, что непосредственно у призабойной части лестниц нет, только временные скобы. Вот по ним карабкаешься, в руках труба, сумка с ключами наперевес, кулачный (трубный) ключ где-то за поясом, аккумуляторная батарея за спиной. Пробрался к месту работы, а в забое сверху свисают куски породы. Было страшно, я боялся, признаюсь. Сверху еще льется кислотная вода, иногда попадает в глаза. Но справлялся, хотя и с трудом и с потом. Зато гордился: «Да, я это сделал!» Было чувство гордости и удовлетворения: «Я работаю в шахте!». Не знаю, чем сейчас гордятся нынешние юнцы, а я вот гордился тем, что работал в шахте, а мне было всего семнадцать лет.

В выходные дни, когда добычные и проходческие работы не велись, слесари и электрики выполняли ремонтные работы, а также монтировали оборудование, прокладывали коммуникации. Работы велись обычно бригадами или звеньями по нескольку человек, в основном в дневную смену. Преимуществом таких работ являлось то, что в выходные было мало начальства, инспекторов всяких. Были случаи, что иногда с ночной смены оставляли в дневную, на ремонтные работы. Вообще этого делать было нельзя, но я не роптал, пусть будет проверка на прочность. Однажды вот таким образом отработал две смены подряд, а потом пришлось выходить на поверхность по наклонному стволу. Подъемная установка была на ремонте. Ствол градусов восемьдесят, выходили с глубины шестьсот метров по ходовому отделению. Потом несколько дней ноги болели. Пришёл домой и почти сутки спал. Но получил и моральное удовлетворение. Вот мне семнадцать лет, а я наравне со всеми.

В шахтах, где ведется добыча медно-цинковой руды, кроме общераспространенных вредных факторов имеющих место при подземной добыче полезных ископаемых, добавляются ещё такие, как кислотность воды и опасность самовозгорания руды. Кроме того, что это приводит к удорожанию работ, еще и увеличивается вредное влияние на организм человека. Карабашские шахты были именно такими. Банальная проблема для любого работника подземных работ на таких шахтах - это быстрый износ спецодежды под воздействием кислотной воды. Брезентовая роба просто расползается после пребывания под капежом. Давали спецовку на полгода, а списать её досрочно было проблемой. Была на шахте служба по стирке и штопке спецовки. Бригада женщин занималась этим.

Через некоторое время роба становилась вся залатанной, комично смотрелись горняки. И только уж если совсем штопать было невозможно, тогда начальство списывало спецодежду досрочно. Вобщем экономили. Борьба с самовозгоранием руды – это сложная техническая проблема, она не касалась конкретно каждого горняка. Был специальный противопожарный участок для этой цели, который занимался в основном мерами профилактического характера. Моя практика подошла к концу. Два месяца пролетели быстро. За это время многое узнал, кое - чему научился и утвердился в правильности выбора своей профессии."