jlm_taurus | Карнаух Юрий Юрьевич. Советский банкир и финансист 01

"...Когда я пришел во Внешторгбанк, он только начинал кардинально перестраиваться. В Госбанке начальником управления иностранных операций был чудесный человек и специалист Мефодий Наумович Свешников на него и лег основной груз — создания из управления Госбанка Внешторгбанка, такого, который мы знали в 60–80-е годы.

Какое-то время и мы принимали участие в создании Внешторгбанка, работая в разных подразделениях управления иностранных операций Госбанка. Однако основное время, почти полтора года, мне пришлось колупаться с «ракордами», то есть занимался самой технической работой - выверением счетов! В другом техническом отделе работал Геращенко,отец которого тогда был в опале. Немного позднее на работу был принят Томас Иванович Алибегов, ставший замечательным дилером, да еще с блестящим английским языком. Его мама была англичанкой.

Позже Свешников создал мозговой отдел Внешторгбанка — валютнофинансовое управление, я туда и был переведен экспертом. Поручена мне была вся валютная касса Советского Союза — пять валютных планов: Минфина,Минвнешторга, Госбанка, ГКЭС и «Аэрофлота» или Минморфлота. К тому же каждую пятницу на заседание Комиссии по внешнеэкономическим вопросам у А. Н. Косыгина, так называемые «КВВ», необходимо было готовить для Свешникова по 10–20 справок. Так что работы было довольно, однако это не мешало нам балагурить, устраивать в банке капустники. Я был и режиссером, и одним из авторов. Над этим нам приходилось трудиться уже после 10 часов вечера. Но и этого было мало, моей комсомольской нагрузкой был выпуск стенгазеты, в которую я писал стихи и рисовал дружеские шаржи.

Уже будучи начальником отдела валютного плана, я не был за рубежом даже на практике. Удалось мне, правда, на короткое время съездить в Чили в 1968 году и сразу после этого в Сингапур. Это были любопытные командировки.

Страна Чили тогда резко полевела. На подходе был Сальвадор Альенде. Но в то время, кроме небольшой посольской команды, в стране находился только один торгпред. Перед поездкой выяснилось, что в утверждаемых Минфином суточных были крохи, а в стране была сильная инфляция. Так что денег мы получили очень мало, а ехали на переговоры о предоставлении Чили кредитов СССР. Вылетал я с представителем Минвнешторга Володей Комаровым. Экономили на всем: на еде, которую сами готовили, на транспорте, благо жили в центре города.

Кредитный договор с чилийцами нами был подписан. Он предусматривал кредит Внешторгбанка и совзагранбанков (без их уточнения). Через несколько лет уже в Цюрихе на мой стол легло подтверждение о зачислении части денег кредита на счет «Восход Хандельсбанка». До этого тогдашний Председатель банка не говорил мне об участии в кредитовании Чили. После ознакомления с документами я понял, что оплата господина Пиночета была точной и пунктуальной.

Сингапур также в те годы был для нас экзотической страной — посольства СССР там не было, но торгпредство было — из трех человек. Во главе стоял Примеров, позже он возглавил Таможенный комитет СССР. Прямых рейсов, естественно, тоже не было, я летел через Джакарту. Дали мне рутинную задачу — установление корреспондентских отношений с одним из местных банков. Причем подразумевалось, что самая большая статья нашей торговли — покупка каучука, будет происходить попрежнему по каналам Минвнешторга, через совзагранбанки, минуя Внешторгбанк. Такие альтернативы тогда практиковались — начальником валютного управления министерства (и замминистром) Владимиром Сергеевичем Алхимовым, будущим председателем Госбанка СССР.

А. Н. Косыгин, зная о его больших возможностях, периодически давал Алхимову задания что-либо приобрести для страны и указывал, что деньги он должен найти сам. Алексей Николаевич был уверен в наличии «заначек» министра в совзагранбанках. Текст подготовленного мне договора предполагал, что Сингапур — страна с неконвертируемой валютой, на месте же оказалось, что они рассчитываются в свободно конвертируемой валюте.

Огромные обороты шли по закупке СССР каучука, поступавшего из Малайзии. А кроме того по три-четыре миллиона долларов в нашу пользу ежегодно оставалось в Сингапуре. Он в большом количестве покупал тогда у Советского Союза натуральные ткани. Переговоры со мной было поручено вести одному из коммерческих банков — «Чунг Хиао Банку». С моим вариантом договора коллеги сразу согласились, но подписанию помешали кураторы из Минфина. Они выступили против пункта о праве Внешторгбанка СССР переводить остатки средств на свои счета.

Без визы министерства договор не мог быть подписан. Несколько дней длились безуспешные переговоры. После этого я телеграфировал Свешникову, что из-за нерешенных вопросов вынужден их перенести на более поздний срок. Мефодий Наумович со мной согласился. Однако у трапа самолета меня остановили — на договоре стояли все визы — и он был тут же подписан! Самое интересное, что про него после моего возвращения забыли и только через три или четыре года кто-то, просматривая договор, обнаружил тот злополучный пункт и запросил перевести Внешторгбанку деньги. Наш банк получил 28 миллионов долларов.

После «Великой депрессии» (американского кризиса 1929–1933 годов), в США была объявлена государственная монополия на все операции с золотом — гражданам и частным предприятиям было запрещено его приобретать и иметь. Более того, была установлена фиксированная цена на этот металл —35 долларов за тройскую унцию. Она продержалась 40 лет. Хотя появилась несколько странно. Дело в том, что первый доклад своего министра экономики президент Рузвельт выслушивал еще лежа в постели, тогда же в его голову, очевидно, приходили наиболее ценные идеи. Тогда он и установил цену золота для всего мира.

В 1944 году делегации 44 стран собрались в американском городке Бреттон-Вудсе на Международную финансовую конференцию. И там, под диктовку США, приняли Положение о Международном валютном фонде и создали новую мировую валютную систему. Она как раз и опиралась на придуманный Рузвельтом золотой стандарт. Доллар стал резервной валютой. Было провозглашено, что национальная валюта США нисколько не хуже золота. В знаменитом Форт Ноксе к 1949 году хранилось 21,8 тысячи тонн золота, принадлежавших США. Там также предпочитали держать свое золото центральные банки ряда других европейских стран. Это еще 9,3 тысячи тонн. Сюда его свозили во время войны для безопасности. Это составляло примерно 75% всего мирового золота.

Торговля золотом проводилась только на межгосударственном уровне, по установленной США цене, только на доллары. С тех пор если какимто коммерческим структурам как-то и удавалось оперировать золотом, то только подпольно. Например, так, как в Индии: золото в кожаных мешках привязывалось к бакену, в одном их заливов, покупатели в назначенное время приплывали и, забрав товар, привязывали мешок с долларами.

Американцы искусственно держали курс, и всякий раз, когда цена на золото начинала подниматься вверх, загружали бомбардировщик Б-29 золотом и отправляли его в Лондон, в Центральный банк Англии, через который и проводили интервенцию. Многие восстановившиеся после войны страны данная система раздражала. И от Дубая и до Индии потянулся контрабандный след. В нем участвовали и арабские шейхи, самозабвенно любящие золото, и обладающие одной из лучших ювелирных промышленностей итальянцы. Все они нелегально решали свои проблемы. Появилось много черных и полулегальных рынков золота. Например, в Индии, где невеста, не увешанная золотыми украшениями, — позор рода.

Система постепенно расшатывалась, «подкопы» под золотой стандарт стали происходить все чаще. Так, в 1965 году Шарль де Голль предъявил большое количество долларов, накопленных Центральным банком Франции, и принципиально потребовал обменять их на золото, что правительство США ранее обязалось делать неукоснительно. Себе французы оставили долларовые запасы только на уровне «рабочих остатков». Все это не укрепляло доллар. В результате в конце 60-х годов у американцев осталось лишь 8,6 тысячи тонн. Тогда и пришлось частично отказаться от стандарта и обязательного обмена доллара на желтый металл.

В 1968 г. рынок золота был разделен. Государственным валютным органам разрешалось торговать между собой только по прежней, официальной цене золота — 35 долларов за унцию, тогда как купля-продажа на свободных рынках была запрещена, кроме реализации новой добычи золотопроизводящими странами. Частные же рынки уже могли работать, но только частновладельческой клиентурой, и цены на них могли колебаться как угодно. Это был раскол рынка на две не сообщающиеся между собой сферы. Образовался «двухъярусный рынок».

СССР мог работать как производитель и на частном рынке, так как не ратифицировал Бреттон-Вудское соглашение и вступление в МВФ. Однако занимался только единичными продажами золота, и то лишь со времен правления Хрущева. Сталин предпочитал наращивать золотой запас (хотя по договорам с немцами, говорят, частично платил и золотом). Если верить западным источникам, то за 12 лет после смерти Сталина нами было продано через Моснарбанк около 3000 тонн золота.

Причем большая часть (1244 т.) была продана в 1963–1964 годы. Больше всего золота добывали в ЮАР — около 750 тонн в год, мы производили 200–300 тонн, и цифра эта была засекречена. Реально ее знали 3–4 человека. ЦРУшники принижали ее в своих целях — обычно до 120 тонн. Англичане следили за нашей добычей с помощью спутников. В частности, они постоянно вели съемки, разработок огромного месторождения в Узбекистане — Гора Мурунтау. Также они анализировали публикации в районных газетах, узнавая размеры плана на золотодобывающих приисках. Представляя размеры планов, несложно было вычислить реально добытый объем. Их цифра как раз и находилась между 200 и 300 тоннами. Как и наши зарубежные коллеги, мы торговали стандартными слитками по 12,5 килограмм.

В 1969 году М. Н. Свешников стал председателем Госбанка СССР. И сразу после этого он вызвал меня и сказал: «Ну ладно, мы на тебе поездили, теперь отправим на отдых!» Отдыхом был назван образованный в 1966 году «Восход Хандельсбанк» (Wozkhod Handelsbank). Так в декабре 1969 года я отбыл в Цюрих.

Наш швейцарский банк с момента образования возглавлял Альберт Николаевич Беличенко. У него была распространенная русская болезнь. Ему трудно было пройти мимо представительского холодильника, наполненного напитками, предназначенными для переговоров и встреч. Я входил в работу директора по валютным операциям и совершенствовался в немецком языке, которого до этого практически не знал. Кстати, местный диалект «швицер дючь» слабо похож на классический немецкий. Не существует и его письменного варианта. Большинство немцев из Германии «дючь» не понимают и считают, что это не язык, а болезнь горла. На нем швейцарцы разговаривают только в быту, некоторые сотрудники разговаривали на нем между собой и в банке.

Года через два, когда я полностью вошел в дело, из Москвы приехал зампред Внешторгбанка Трусевич с важной миссией — А. Н. Косыгин поручил взять кредит у иностранных банков под залог 80 тонн золота. Беличенко и Трусевич начали обходить коллег, расположенных в Швейцарии. Следует сказать, и после реформы частичного освобождения рынка в 1968 году цену золота старались отпускать потихоньку. В Лондоне пять специализированных фирм (Ротшильд, Макатто, Шарп Пиксли, Самуэль Монтегю, Джонсон Месью) по-прежнему два раза в день в комнате Ротшильда устраивали фиксинг, соединяя продажу и покупку золота в единую цену. Когда компания достигала баланса, то, зафиксировав цену, ее представитель поднимал свой британский флажок «Юнион Джек», до этого лежащий на столе.

Интересная история, демонстрирующая принципы работы нашего сообщества, произошла у меня с нью-йоркским (главным) отделением Макатты. Однажды я продал им некоторое количество золота. Расплачиваться с продавцом следовало незамедлительно. По правилам, после двух дней задержки покупателем оплаты сделки об этом сообщалось всем другим участникам рынка. Я сделал рассылку только через неделю. Перед Макаттой швейцарские коллеги немедленно опустили занавес. Компания надолго потеряла доверие партнеров. Получив этот опыт, мы в основном работали с Ротшильдом и Монтегю.

В 1968 году швейцарские банкиры использовали закрытие на время золотого рынка в Лондоне и создали мощный конкурирующий центр мировой торговли золотом. «Золотой пул» объединял три основных гросс-банка, каждый из которых предоставил по 50 тонн металла в основной запас и по 15 тонн в оперативный резерв. Это были: Swiss Bank Corporation, Credit Suisse (Швейцарише кредитанштальт) и United Bank of Switzerland (Швейцарише банкгельшафт). В отличие от Лондона «цюрихский пул» торговал за свой риск и свой счет. В банках открывались «золотые счета». Они также котировали серебро, платину и палладий.

Активно работала на рынке ЮАР, традиционно продававшая золото Лондону. По каким-то внутренним причинам им пришлось извлечь золото из резервов, и в начале 70-х годов они удвоили предложение металла. Лондон отказался его приобрести, и свои услуги юаровцам предложили швейцарцы. Они только начинали заниматься этими операциями. Именно тогда появились со своими 80 тоннами золота и мы.

Швейцарцам были нужны долгосрочные клиенты. Поэтому, отказав нам в кредите, они предложили золото купить. Мои соотечественники согласовали с Москвой и получили разрешение на продажу — видимо, деньги были нужны чрезвычайно. Мне же поручили ходить в United Bank of Switzerland (UBS), представляющий весь пул, и уведомлять покупателей о прибытии каждой партии золота по 7 тонн. Причем делать это я должен не по телефону, а лично глаза в глаза.

Цена на золото быстро поднималась и вскоре подошла к 40 долларам за унцию, швейцарцы спокойно откупили весь наш металл, дождались еще более благоприятной цены, чтобы выгодно перепродать его. Мои коллеги не сказали мне, за сколько они сторговались со швейцарцами, но было ясно, что в тех условиях они вряд ли получили намного больше 35 долларов. За державу было обидно, так как я понимал, насколько такая форма продаж невыгодна.

Как я уже говорил, объемы продаваемого Советским Союзом золота, как и размер золотовалютных резервов, были тайной за семью печатями для советских граждан, но не для таможенной статистики Швейцарии. В тот момент попросил меня о встрече руководитель золотого подразделения Банкферайн — Фреди Шнайдер, ставший потом моим другом.
Встреча состоялась в фешенебельном ресторане «Сан готард» на центральной «вокзальной» улице «Банхоф штрассе» (по обе стороны ее расположены крупнейшие банки). Шнайдер мне поведал, что UBS, в нарушении договоренности, не поделился с «подельниками» золотом, поставленным ему Советским Союзом. Дело в том, что банки приняли
решение работать «в складчину». То есть совместно продавать и покупать золото. Одновременно Фреди подробно рассказал мне обо всех деталях взаимодействия банков на золотом рынке, о технике продаж драгметаллов, став первым моим учителем в этой области.

Тогда же со мной встретились торговцы золотом и из других банков. Сразу после Шнайдера мне предложил совместно пообедать руководитель подразделения драгметаллов из Credit Suisse господин Шрибер. Видимо, разведка доложила ему о моей встрече с конкурентом. Вышел на связь и Цублер — дуайен, то есть самый старый их коллега из UBS. После этого обеды стали регулярными, размышления коллег-конкурентов я стал узнавать регулярно. Мне регулярно звонил Фреди Шнайдер и условными словами сообщал, что у него пришел выгодный заказ и предлагал встретиться. Незаметно я вошел в их компанию, став для них своим. Надо сказать, что швейцарский рынок был только вначале своих операций с драгметаллами.

Появление второго по величине производителя золота давало швейцарцам весомость и солидность. Вот почему они так открыто сообщали мне конфиденциальную информацию. Так у меня появились возможности для самостоятельной работы. Даже объединившись в Союз, швейцарские коллеги продолжали оставаться конкурентами и постоянно следили за действиями друг за друга, причем узнанными секретами они охотно делились со мной. Так что я знал много, даже то, кто на кого в каком банке работает! Но главное то, что полученная конфиденциальная информация позволяла зачастую иметь ясное представление, кто покупает на рынке, а кто начал давить на цену.
Не использовать эти знания было бы даже обидно!

Кстати, дружба дружбой, но в ресторане «Сан готар» меня всегда сажали на одно и то же место. Наверняка оно было оборудовано необходимой записывающей техникой. Не случайно наш дуайен Цублер однажды за обедом разоткровенничался: «Господин Карнаух, в нашей службе безопасности на Вас огромное досье уже скопилось, и что смешно — материалы в основном положительные!»

Но все это было уже позже, а тогда, кажется, в 1972 году я предложил руководству Внешторгбанка и Госбанка поручить продажу золота от имени СССР нашему банку. Беличенко отнесся к этому пассивно, мне же было интересно реализовать эту задачу. Наконец мне в виде эксперимента доверили продать две тонны золота, жестко указав нижнюю планку цены. Я продал значительно дороже. Получил еще пару тонн, они вновь ушли с большим наваром. В результате мне отдали все золото! Общую сумму мне не говорили, так как конкретные суммы устанавливались закрытым решением Политбюро ЦК КПСС и Совмина СССР! Задания никогда не давались по телефону, при Свешникове для этого в Москву вызывали меня. Позже, при Алхимове, для этого в Цюрих приезжал специальный человек. Чаще всего зампред Внешторгбанка СССР Е. К. Кузькин. Евгений Кузьмич на улице (кабинет мой наверняка прослушивался), оглядываясь, нет ли шпионов, объявлял, сколько требуется продать золота.

При торговле я сразу стал использовать три принципа поведения: продавал небольшими порциями, откупал золото, когда цен на него падала, и, наконец, при необходимости участвовал в создании альянсов. Через некоторое время мне поставили для оперативного резерва и шесть тонн золота Госбанка (они оказались на моих счетах в Цюрихе и Лондоне). Для обеспечения безопасности мы заключили контракт с компанией «Матт Транспорт», предоставлявшей нам охрану груза и развоз золота по хранилищам банков партнеров. Они получали наш груз. Его мы перевозили в обычных советских пассажирских самолетах. Пять–семь тонн золота (в стандартных слитках по 12,5 кг) равномерно раскладывали под пассажирскими сидениями! Много лет люди летали в Цюрих и не знали, что в прямом смысле слова сидят на золоте! В отдельных случаях заказывали чартерный рейс из Москвы.

Партнеры в Цюрихе делали перерасчет, взвешивали слитки и определяли точный вес товара. Иногда золото, по моему поручению швейцарцы, зачисляли на наши счета в Лондоне. Меня стали ценить как партнера. Под устное поручительство разрешалось осуществлять операции до 10–12 тонн. Деньги платились задолго до поставки товара, поскольку в случае резкого подъема цены самолеты с грузом золота опаздывали.

Продолжали мы участвовать и в лондонском фиксинге. За особую чистоту нашего золота я периодически, когда позволяла конъюнктура, брал надбавку к цене. Чистота его составляет только девятки. У ЮАР этот показатель был значительно хуже — 995. Каждый из гросс-банков располагал собственными золотоплавильными
и аффинажными предприятиями, на них наши партнеры стирали со слитков серпы и молоты и ставили свои клейма. Дело в том, что, например, у саудовских шейхов, традиционных покупателей золота, была аллергия на наши символы.

Примерно в 1973 году я прилетел в Москву и вызвавший меня Юрий Александрович Иванов, сказал, что меня приглашает на встречу Алексей Николаевич Косыгин. В то время Предсовмина был уже белой вороной в Политбюро, он раздражал коллег своей интеллигентностью и интеллектуальностью. Его человеком в банковской системе был Свешников, поэтому Госбанк поддерживал с Косыгиным особо тесные отношения.

Косыгин стал меня расспрашивать о работе — корректно и профессионально. Я рассказал Алексею Николаевичу механику нашей торговли, он был явно доволен моим рассказом. Наконец, когда мы уже попрощались, он вдруг задал мне вопрос: «Скажите, какова цена золота будет в конце года?» В тот момент она была чуть выше 50 долларов. Я обернулся и уверенно ответил: «Сто!» После этих слов суроватый Косыгин радостно заулыбался! Эту планку золото преодолело уже через два месяца, быстрее предсказанных мной сроков и пронеслось быстро вверх. В результате цена, после четырех лет роста, в конце 1974 года достигла максимума в 184 доллара! Такой прогноз позволил мне сделать настрой, который я видел у коллег швейцарцев.

Рос объем работы. Стала очевидна появляющаяся тенденция к резкому увеличению инвестиций в драгметаллы. В частности, большую часть полученных нефтедолларов в золото превращала Саудовская Аравия. Между тем, работа в золоте ежедневно шла, так сказать, по солнцу. Работа золотых рынков представляла замкнутый цикл (время московское): Гонконг и Сингапур — открытие 5:00; Цюрих — открытие 11:00; через полчаса — открытие Лондона; в 12:30 закрытие Гонконга и 1-й «фиксинг» в Лондоне; второй фиксинг был в 16:00. В 19:00 и 19:30 закрывались европейские рынки, но открывалась Америка! Нью-Йорк — открывался в 17:30, а закрывался в 24:00. И это только Атлантическое побережье, а небольшая биржа есть и в Сан-Франциско тоже. Как видно, когда какой-нибудь рынок закрывается, операции продолжаются на других рынках, при этом, открываясь, новый рынок уже знает, как складываются события. И надо сказать, что при постоянном наблюдении за этими рынками или работе на них было всегда обидно, что, когда Солнце проходило над нашей страной, — это была «серая зона», на которой рынка не было. Нет его и до сих пор.

При этой загрузке тебя никто не освобождает от иной работы — надо встречи провести, написать кучу отчетов, поучаствовать в переговорах с желающими, получить кредит… Ведь одновременно с торговлей золотом наш банк действовал как обычное кредитное учреждение, которое выделяло кредиты своим клиентам, в том числе соцстранам и советским фирмам за рубежом. Не реже двух раз в месяц согласно швейцарским законам собиралось наше Правление, членами которого были и люди, далекие от банковской деятельности. Такие как, например, профессор Девол из Женевы. Правление велось на немецком и переводилось на французский — жители Женевы терпеть не могут немецкий язык. Вопросы продажи золота на заседаниях не обсуждались.

Работали мы по золоту не только со швейцарцами, продавали его и в Англии, а активными нашими партнерами были немецкие банки — Deutsche Bank и Dresdеner Bank, также имевшие огромный интерес к золоту. Во время поездки в Люксембург я познакомился с Хансом Иохимом Шрайбером, тогда руководителем филиала немецкого банка Компани Буржуа Люксембург. Это был банковский офшор, немцы с помощью него уходили от выплаты своих больших налогов. Шрайбер сидел на огромных деньгах. Так вот он, став первым заместителем Dresdеner Bank, умело используя нужную информацию, провел против нас однажды очень крупную операцию. Дело в том, что его банк, активно кредитовавший в ту пору Внешторгбанк СССР, решил воспользоваться моментом финансовых затруднений в нашей стране. Имея информацию о неурожае в СССР и зная, что у нас приближается срок погашения кредитов, он понимал, что Советскому Союзу придется для этого продавать золото.

Он на три месяца набрал золотые депозиты (тонн 50 или 60) у банков-партнеров и ударил золотым кулаком, хорошо рассчитав время удара. Сколько будет продано золота — никто не знал, немец блефовал, рынок посыпался. Шрайбер стал ожидать нашего появления в ловушке. Он ждал, когда мы начнем продавать золото по установленной им цене. И мне действительно из Москвы шли поручения — продавать золото на любых условиях. Но делать это на нижней точке не хотелось! Я медлил. Вновь помогли коллеги-швейцарцы. Их «разведка» мне донесла, что золото взято немцем взаймы и бесконечно Ханс держать его не сможет! Правда, даты возврата я не узнал. Началась война нервов. Мне Москва уже грозила: «Не продашь — отзовем!» В день, когда я был готов начать продажу, первым не выдержал Dresdеner Bank. Я собирался начать это делать после обеда, соперник принялся откупать металл раньше! Он вынужден был гнать рынок наверх, отыгрывая убыток в игре на повышение.

Мы только этой волны и ждали. Нам, как виндсерфингистам, оставалось только следовать за движением цены. За поединком, конечно, внимательно следил весь рынок, особенно радовались повышению продавцы из ЮАР. Такие схватки в тот период не были единичными. А Шрайбер после этого случая стал относиться ко мне с уважением. Потом, кстати, он чрезвычайно много средств заработал на американских аукционах, о которых речь пойдет дальше. И значительно ослабил их действие на рынок.

Золотая гонка. Таким образом, Советский Союз вместе с ЮАР стали основными поставщиками на мировом рынке золота. Из ежегодного объема продаж 1100–1200 тонн на нас приходилось — 200–300, а на ЮАР около 700 тонн золота. Всего на потребление (ювелирную, электронную, стоматологическую и прочие промышленности) в год тратилось 700 тонн, как раз столько, сколько выбрасывали на рынок наши коллеги. Наше золото, следовательно, обеспечивало инвесторов и тезавраторов (накопителей сокровищ в виде золотых слитков и монет). Государственные банки по-прежнему не могли приобретать золото на свободном рынке.

В отличие от Национального банка ЮАР, работавшего в режиме еженедельных продаж, мы присутствовали на рынке постоянно, даже когда не продавали металл. То есть мы научились с успехом и выгодой для страны применяли знакомую нам науку создания дефицита. Реализовывая ежегодно свои 200–300 тонн золота, мы практически устанавливали цену на весь металл, хранившийся во всех национальных банках мира, то есть на 35 тысяч тонн! В результате в начале 80-х годов она уже доходила до 800–850 долларов за унцию, поднявшись за 10 лет с 35!

Очень нашей работе мешали «скрэбы». Когда золото стало резко расти в цене, то выстраивались большие очереди граждан всех европейских стран, желающих сдать в лом домашние запасы ювелирных украшений: от обручальных колец до золотых подносов и подсвечников. Эти сотни тысяч тонн металла не были предусмотрены при оценке его конъюнктуры, поэтому давили на рынок.

В 1974 году я должен был уезжать в Москву (обычной тогда практикой совзагранбанков была ротация кадров через 4–5 лет работы). Мне подготовили замену — Каштанова, но швейцарцы его не приняли, более того, предложили вернуть в банк Карнауха. Это «упорство» альпийцев объяснялось в том числе и тем, что у меня сложились очень неплохие отношения с местными крупнейшими банками, а, кроме того, и с председателем Национального Банка Швейцарии (Swiss National Bank, SNB) Фрицем Лейтвиллером. Мы с ним периодически встречались и прониклись взаимной симпатией.

Мефодий Наумович Свешников был раздражен и с угрозой говорил швейцарцам, что если за месяц они не утвердят нашего кандидата, то подключим к решению проблемы министра иностранных дел А. А. Громыко! В результате через три-четыре месяца я все-таки вернулся в Москву. Свешников меня назначил зам. начальником валютно-экономического управления Госбанка СССР.

Уезжая в Цюрих, я настоял, чтобы именно Юрий — мой заместитель (начальник отдела), заменил меня и стал контролировать валютные планы. Там он, как и я установил хорошие отношения с кураторами и был приглашен на работу в Совет министров (позже Н. И. Рыжков назначит его руководителем Внешторгбанка). При этом после возвращения в Москву, Московский предлагал мне перейти на работу к нему, но я уже слишком привык к «своему» золоту и отказался от многочисленных «благ», сопровождающих работу в столь высоком правительственном учреждении.

Юрий был очень профессиональный человек с удивительной судьбой. Он чуть не родился в партизанском отряде в тылу врага. Мать отправили рожать на самолете в Москву, дав пистолет и напутствие застрелиться в случае опасности попасть в плен. Все обошлось, и Юрий родился в 1941 году на «большой земле».

Сложившиеся во Внешторгбанке отношения демонстрирует такой пример. Однажды Московский позвонил и начал меня поздравлять. В кулуарах его информированной организации он услышал, что за операции с золотом во Внешторгбанке награждают чуть ли не 50 человек. И есть даже один орден Ленина. Юрий решил, что его непременно дадут мне! В действительности слух подтвердился, но этот орден получил Ю. А. Иванов, мне достался орден Трудового Красного Знамени.

Кстати, позже я получил и орден Дружбы народов — за «участие» в Олимпийских играх в Москве 1980 года. За эту успешную, хотя и не сложную операцию я и был награжден. Дело было так. В 1980 году нам поручили приобрести золото и серебро для изготовления олимпийских наград. А к ним еще и коробочки. Выделять свой металл казалось более сложной задачей — требовалось решение Политбюро.

Поэтому покупку, на альтернативной основе, Совмином было предложено произвести нам и «Алмазювелирэкспорту». Но если внешторговцам каждую сделку приходится оформлять договором и согласовывать с юристами, то нам было легче: мы вели себя на рынке свободно. В результате мы купили свой металл за три дня по очень хорошей цене. Наши коллеги тянули. И зампред Внешторгбанка Дровосеков позвонил и сказал: «У Семеныча трудности, покупай вторую часть!» Это был практически первый мой опыт работы с серебром. Но не последний. Кстати, все ордена вручались без публикации Указа об этом в прессе. Такова была специфика нашей работы.

В Госбанке мне сразу пришлось столкнуться со следующей проблемой: за несколько лет было роздано множество долларовых кредитов, в частности Индии, Сирии, и в основном Госкомитетом по экономическому сорудничеству (ГКЭС). При подписании договоров была пропущена «золотая оговорка», величина контрактов была привязана к цене на золото в 35 долларов. Эта оговорка в подписанных документах приносила нам огромные убытки по нашим кредитам. Была составлена межправительственная комиссия во главе с заместителем председателя Правления Госбанка СССР Юрием Алексеевичем Балагуровым, я был в ней заместителем. И поехали мы разбираться с этими проблемами.

Осенью 1976 года я вернулся в Цюрих. Швейцарцы отмечали: без меня золото снова упало в цене! В результате, потеряв за это время 45% (снизившись с 180 до 100 долларов)! Приехав, я проделал фокус: напечатал на бумажке латиницей русский текст «Золото, я вернулся!» После этого послал телекс с этим текстом Фреди — зная, что все равно он ничего не поймет! Я был уверен, что к вечеру начнется подъем цены. И действительно, как будто любимый товар салютовал мне: «Привет, товарищ!» И шел вверх. Это действие я в дальнейшем повторял еще пару раз и с тем же успехом, возвращаясь из отпуска! В результате за пять лет следующих лет цена золота немного не дотянула до 1000 долларов за унцию.

Изменение ситуации потребовало от США всерьез задуматься об изменении своей политики на золотом рынке. Рост цены золота на свободном рынке приводил тогда к резкому падению курса доллара. Активная деятельность европейских и азиатских банков и торговых домов, в глазах США была проявлением независимой политики, делающей
невозможным поддержку официальной цены золота. И, наконец, самое худшее — резко увеличились объемы валютных поступлений СССР.

Все это подтолкнуло Соединенные Штаты к радикальным решениям. Ответ США был масштабным — в 1975 году они разрешили работать с золотом всем гражданам и фирмам США, сняв все ограничения. Был отменен золотой стандарт. Физический металл они поместили в список обычных биржевых товаров где-то между свининой и апельсинами.

США объявили о новой политике «демонстрировать золото и в конечном итоге обращаться с ним как с другими товарами». Сначала Международный валютный фонд, затем Казначейство США, а потом оба параллельно стали проводить аукционы золота. Особой необходимости в них не было. Решение носило явно политический характер. Аукционы проводились ежемесячно свыше пяти лет — с января 1975 по май 1980 г. На аукционы приглашались любые покупатели из каких угодно стран, кроме центральных банков. Всего было проведено 66 аукционов, в том числе по линии американского казначейства — 21 аукцион и 45 — по линии МВФ. Всего было продано 1262 тонны золота. Если говорить об аукционах, то минимальная аукционная цена — 109,4 доллара за унцию была зарегистрирована в 1976 году, максимальная — 712 долларов за унцию — 6 февраля 1980 года. Рост в 6,5 раза. Высоко поставленный чиновник Федеральной резервной системы Уоллич так комментировал развитие событий: «Никто никогда не мог подумать о том, что после поставок нашего золота на рынок, цены поднимутся до небес».

На мой взгляд, аукционы, в том виде, в котором они проводились, были ошибкой. Для того чтобы сдерживать цены, надо было интервенции производить не публично. Действия американцев породили еще один механизм спекуляции. Каждый раз аукцион доставлял игрокам удовольствие и дополнительный выигрыш. Перед аукционом профессионалы продавали определенное количество золота, создавая так называемые «короткие» позиции. Затем по более низкой цене оно откупалось на аукционах. Dresdеner Bank, который еще недавно устраивал нам ловушку, активно играл на повышение. Неоднократно по вечерам, когда проходили аукционы, Шрайбер (у нас после описанной дуэли сложились своеобразные отношения) звонил и информировал нас о количестве заявок на аукционе, кто и по какой цене покупает и сколько покупает он сам. Этот банк был лидером покупок.

Так, на американских торгах 21 августа 1979 г. Dresdеner Bank сразу приобрел 22,4 тонны золота из 23,3 тонн, предложенных к продаже. Под воздействием увлекательных рассказов Шрайбера я договорился с Москвой о выходе на эти аукционы. До этого, надо сказать, я покупал уже золото у МВФ. Разрешение мне на всякий случай дали только устное. Покупки на американском аукционе мы делали сознательно, поскольку американцы публиковали список покупателей. Изначально было ясно, что аукционы направлены и против СССР, которому предписывалось продавать золото по дешевой цене. Наши покупки были замечены в США. В газетах журналисты писали: «Зачем нам продавать золото, если его покупают русские?»

В западных газетах часто давали весьма тенденциозную информацию о наших операциях с золотом. Наиболее объективно в тот период, на наш взгляд, писал и говорил крупнейший специалист по рынку золота, автор многих статей и книг — англичанин Тимоти Грин.

«В настоящее время продажи золота осуществляются Банком для внешней торговли через «Восход Хандельсбанк» (Шютценгассе 1) — советский банк в Цюрихе. За последние пять лет «Восход» стал активным участником рынка золота — в основном как продавец, но время от времени и как покупатель, для того чтобы стабилизировать свою прибыль. В этом отношении есть весьма существенное отличие от ЮАР. Южноафриканский резервный банк просто продает добычу страны. Это улица с односторонним движением. «Восход» же действует в обоих направлениях. И обычно он продает очень и очень умно. Он всегда продает металл при повышении цены и никогда при ее понижении. В моменты, когда цена достигает дна, он просто уходит с рынка и ожидает, когда цена стабилизируется на новом уровне.