![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"...Не считаю, что моя жизнь отличалась большим разнообразием событий и обстоятельств. В то же время, должен отметить, что периодически в нее врывались события, переворачивавшие и будоражившие ее однообразное течение. К таким событиям отношу свою работу в двух МТС Таджикистана в 1954-1957 годах.
Мой путь в Таджикистан начался от Клинского «Станкоремзавода».
В июле 1952 года, когда я с определенным опозданием, связанным с моей биографией и, главным образом, с великими мировыми потрясениями, получил диплом с присвоением звания инженера-механика по специальности «Машины и технология литейного производства», я ликовал. Как отличник потенциальный работник так называемого «горячего производства», я получал в институте повышенную стипендию 600 рублей. Сопоставляя, замечу, что молодой специалист инженер обычно в то время получал первую зарплату 850-950 рублей.
Ожидая распределения на работу, я наивно надеялся на лучшее и пребывал в состоянии эйфории. Объективно мои оптимистические выкладки основывались на следующем: четыре года я был старостой группы и упорно помогал деканату в борьбе с прогулами и неуспеваемостью. Три года я редактировал факультетскую стенную газету «Технолог». Наконец, среди сплошного ряда пятерок в приложении к диплому редкими вкраплениями светились три-четыре четверки. Кроме этого, я был участник Великой Отечественной войны и на фронте был принят кандидатом в члены КПСС.
В своей партийной карьере я сравнялся с маршалом Василевским, который шесть лет пребывал в кандидатах, так как ему боялись дать рекомендации из-за того, что его отец был священником. Перед защитой диплома меня, наконец, приняли в члены партии. При этом рекомендацию мне дал декан технологического факультета Тамбовцев, член партии с дореволюционным стажем. По партийной линии я постоянно являлся руководителем каких-либо кружков и пропагандистских семинаров. Свое неудавшееся путешествие в Испанию я считал мелким эпизодом, а политические репрессии родителей и родственников, произошедшие до войны, 15–16 лет назад, давно прошедшими и малозначительными событиями.
Председатель комиссии заместитель министра по кадрам М.П. Иванов имел собственную, скорее всего директивную точку зрения. На комиссию меня вызвали последним из группы и сообщили, что ни в Москве, ни в научно-исследовательских организациях Союза мест нет, и мне предлагается место в литейном цеху Коломенского завода тяжелых станков. Это была явная ложь, так как я точно знал, что директор НИИЛитМаш бывший доцент нашей кафедры И.П. Егоренков подал на меня заявку. Памятуя, как «нежно», но твердо меня выставили с инженерно-физического факультета Механического института, я не стал спорить и, подписав бумагу о согласии, отправился в очередную туристскую поездку.
Вернувшись в конце августа в Москву, я узнал, что Коломенский завод тяжелых станков от меня отказался, и Минстанкопром перераспределил меня на Клинский станкоремзавод, подчинявшийся «Реммаштресту». Этот трест являлся последним по престижности подразделением министерства. Я ответил министерству взаимной любезностью и вместо Клина через пару дней возглавил туристский поход активистов «Науки» по маршруту Сходня – Звенигород – Бородино. Поход прошел очень весело, и после него остался большой запас «капитального продовольствия» – крупа, сахар, консервы.
Я съездил в Клин, переговорил с директором «Станкоремзавода» Черевко, который оказался очень симпатичным человеком. Он предложил мне работу заведующим заводской лабораторией и согласился на мой месячный отпуск перед началом работы. Дальше, как говорится в песне «были сборы недолги…», мы выбрали и разработали маршрут по рекам Архангельской области: Пинеге, Покшеньге и Пукшеньге – и оформили книжку в Московском клубе туристов.
восьмого октября я приступил к работе заведующим лабораторией на Клинском станкоремонтном заводе. Работа двигалась успешно. Я наладил химический анализ чугуна, который до этого на заводе отсутствовал, Черевко был мною доволен и в марте 1953 г. предложил мне по совместительству исполнять обязанности заместителя начальника литейного цеха. После разговора с начальником цеха Сашей Герчиковым согласился. Герчиков был чудесный человек, прекрасный специалист. В дальнейшей жизни обстоятельства часто сводили нас. Летом Герчиков сдал экзамены в аспирантуру ЦНИИТМАШ и ушел с завода. Мне пришлось возглавить литейный цех.
Лето и осень 1953 года были ужасны. Началось с того, что в литейном цеху обнажили перекрытия для проведения замены плит. Воскресенский завод, который должен был поставить плиты, нам отказал. Начался период непрерывных проливных дождей. Постоянно происходили замыкания электропроводки, особенно опасны были замыкания главных троллеев мостовых кранов. Одна из крановщиц в момент замыкания с испуга спрыгнула с крана. На её и моё счастье, все обошлось благополучно. Мне самому приходилось работать на кране, когда мы заливали большие отливки из двух ковшей. Один из кранов окончательно вышел из строя. Сушила рушились, и мы не могли выполнить номенклатуру по сухим формам.
Энергии не хватало, так как ТЭЦ 507-го комбината стала на ремонт, и завод понудили давать энергию городу. Часто отключали подачу воды, и тут же останавливался компрессор, и, следовательно, останавливалась машинная формовка. Такова в некоторых деталях картина. В один из таких дней на завод приехал Саша Герчиков и предложил отметить свой уход. Собрались пятеро – директор, главный инженер, Герчиков, начальник производства и я. Надо отметить, что, как правило, литейщики выпить «не любят». Аккуратные немцы постоянно провозглашали на СЭВских совещаниях: Ein schlechtes Eisen, das niht lauft, ein schlechter Gießer, der nicht sauft! (Плохое железо, которое не ездит, плохой литейщик, который не пьёт!)
Наш Афанасьич был великий мастер по этой части. За все время работы на заводе, даже во время поездок в Москву в «Реммаштрест», в которые он иногда брал меня в качестве сопровождающего, я ни разу не видел его трезвым. Ради установления истины отмечу, что рассудка он никогда не терял. Частенько он «занимал» у меня в лаборатории спирт «для служебной надобности». Долг он никогда не отдавал, но зато подписывал выдачу спирта со склада по установленным мною «нормам». Мы уютно расположились в нашей комнате в общежитии и принялись за дело. Не помню, сколько мы пропустили, но нам показалось мало. Магазины уже закрылись, и Черевко предложил пойти в буфет на станции Клин, который работал до полуночи.
Среди остальных я был самым молодым и младшим «по чину», жребий идти за «горючим» пал на меня. Я накинул пальто и трусцой побежал на станцию. В буфете водки не было, но была чудесная чача в бутылках по 0,75 л. Взяв две бутылки и рассовав их по карманам, я с чувством выполненного долга отправился на завод. К заводу вела тропинка, освещенная редкими фонарями. Я обратил внимание на две тени, которые явно догоняли меня. Это было время, когда прошла амнистия после смерти Сталина и в Клину «ребятки побаловывались». Несколько дней назад молодой парень вечером напал на стрелочницу нашей заводской железнодорожной ветки. Крепкая храбрая женщина отутюжила его фонарем. Оказалось, что это молодой рабочий с нашего завода, и утром его забрали, опознав по отметинам на лице.
Теней было две, и они догоняли меня. Я шел быстро, и им пришлось оббежать меня. Один был худенький паренек лет 16-17, зато другой – верзила, раза в полтора выше и шире меня. Загородив мне дорогу, старший выдал: «дай закурить». Я ответил «не курю» и, отстранив его плечом, пошел дальше. При этом я изо всех сил напружинился и сжал за горлышко бутылку с чачей в правом кармане. Парочка снова оббежала меня, и верзила возобновил разговор. Теперь он не терял время на пустые разговоры, реплика его была короткой и конкретной: «Снимай пальто». Я был одет в старое пальто с плеча моего отчима. Единственным его достоинством был слегка поношенный каракулевый воротник, который, видимо, в полутьме и привлек моих грабителей. Для большей убедительности своего требования амбал достал из кармана нож.
Мои действия были мгновенны, как будто бы я снова лицом к лицу столкнулся с немцем на переднем крае. Они видимо были неожиданны для моего противника. Я быстро выдернул бутылку из кармана и что было силы, ударил его по голове слева. В этот момент мною двигали те же самые пружины, которые бросали на немца, предназначенного быть «языком». Бутылка раскололась, а он повалился с криком «убью». Держа «сверкающий зубьями» остаток бутылки за горлышко я кинулся на молодого, который обратился в бегство. Тяжело дыша, понемногу успокаиваясь, я бросил осколок бутылки и, не оборачиваясь, быстро пошел на завод. Когда входил в общежитие увидел, что все сидят на местах, с нетерпением дожидаясь моего возвращения. Я доложил: «водки нет, я взял последнюю бутылку чачи». Мы посидели еще с полчаса, распили принесенную мною бутылку и мирно разошлись.
Утром я спокойно пошел в цех. Меня волновала лишь возможность реванша, который мог обрушиться на меня в ближайшее время. Нормировщица принесла мне на утверждение гору нарядов, и я рассказал ей, что вечером с меня пытались снять пальто, но все обошлось благополучно. Примерно через час-полтора мне позвонила секретарь директора и попросила зайти к Черевко. Я направился в кабинет директора и войдя увидел, что у него сидит капитан милиции. Меня подробно расспросили о деталях вчерашнего происшествия. Я рассказал все, как было. Капитан дополнил мой рассказ. Позднее выяснилось, что напавший на меня парень только две недели как вернулся из заключения, второй был его младший брат.
Мой удар в висок оказался смертельным, мальчишка, напуганный, побежал в милицию. Сочинил историю, что они шли с братом, на них напали, он запутался в деталях, откуда и куда они шли. Милиционеры пришли на место происшествия и подобрали финский нож, который мне на пользу валялся в снегу на месте происшествия. Утром в милиции сняли с рукоятки ножа отпечатки пальцев. Моя версия и авторитет Черевко взяли верх, а мальчишку посадили в КПЗ. Следует отметить, что у меня были «отношения сотрудничества» с райотделом НКВД, так как я был единственный в районе руководитель лаборатории с металлургическим уклоном и числился у них внештатным экспертом.
Мне пришлось там проводить две экспертизы. Первый раз я устанавливал причину аварии, когда следовавший своим ходом из Калинина колесный экскаватор развалился на Ленинградском шоссе, на пару часов перегородив движение, а второй, когда два местных водителя воровали чугунные чушки со склада и сдавали их «Вторчермету» под видом отходов.
Ввиду смерти главного виновника происшествия и первого привода его младшего брата милиция закрыла дело, не передавая его в суд, и выпустила пацана через несколько дней. Меня пригласил зам. начальника Клинского НКВД и провел со мной «дружескую» беседу. Смысл её был прост. В Клину после амнистии собрался довольно обширный клан уголовников. Они все знают друг друга и сводят счеты с неугодными. Вполне возможно, что они захотят рассчитаться со мной и где-нибудь в кино, магазине или в толпе ткнут мне в спину ножик или ударят чем-нибудь тяжелым по голове. Он посоветовал мне тихонько уволиться с завода и убыть в неизвестном направлении из Клина. Черевко он известил и просил его отпустить меня с завода без шума и огласки. Я поблагодарил начальника и призадумался.
На заводе мне катастрофически не везло в этот период. Сначала один малограмотный обрубщик, сломав замок в лабораторию, а затем, сорвав навесной замок со шкафа с химикалиями, умудрился налить в стакан «напиток» из бутылки с надписью «царская водка». Моя судьба висела на волоске, меня чудом спасли два сорванных замка. Через некоторое время произошло новое ужасное происшествие.
Мы в открытых формах без «верха» отливали плиты размером два на три метра. Залитые формы засыпали песком и огораживали. Однажды во время обеденного перерыва рабочий механического цеха решил спрямить дорогу в столовую через наш цех, перемахнул через загородку и прыгнул на песок, прикрывавший раскаленную плиту. Он поскользнулся, упал и сгорел. Я в это время был в командировке в Егорьевске на заводе «Комсомолец» по вопросу актирования наших бракованных отливок. Черевко как-то сумел отвести грозу от литейного цеха, но тягость от случившегося еще долго давила на наш цех и на меня в первую очередь.
И «наконец» третье происшествие ударило прямо по мне. В цеху не было постоянного литья меди, и, когда заводу требовались медные отливки, устанавливали тигель и разводили под ним костер. Плавить медь поручали лучшим литейщикам. В цеху были две такие группы, две семейные бригады, сформированные из родственников, живших в прилегающих к Клину деревнях.
В каждой бригаде был семейный бригадир, старший и наиболее опытный литейщик. Вторая бригада состояла из глухонемых. Сейчас не помню, откуда и как их к нам направляли, но отлично помню троих из них. Один был модельщик. Вообще модельщики привилегированная элитная специальность среди литейщиков. А наш вообще был бог-модельщик. Бросив взгляд на чертеж сложной станины и посмотрев на него минуту-другую, он мысленно строил положение отливки в форме, расположение стержней и литниковой системы. За все время моей работы он ни разу не ошибся. При этом ему была присуща «гордая вредность». Прогуливаясь по модельному отделению, он замечал все чужие ошибки, которые делали невозможным использование модели. При этом он молчал до тех пор, пока модель не была полностью изготовлена.
Тогда он подходил к модельщику и с гортанным смехом тыкал пальцем в чертеж, указывая на ошибку. Модельщики злились, но относились к нему с уважением, так как негодная модель не уходила в литейный цех. Под стать ему была жена, которая пользовалась в Клину славой лучшей закройщицы в городском ателье. Она тоже была глухонемая. Лучшим обрубщиком также был глухонемой гигант. Обрубка обычно проходила в третью смену, и он обрубал в полтора-два раза больше, чем другие. В полупустом цеху изредка гремел его голос, издававший вполне понятные матерные выкрики. Больше он ничего внятно не выговаривал. Третьим был симпатичный спокойный формовщик, которому всегда поручали изготовление наиболее сложных мелких форм ручной формовки. Я поручил ему расплавить бронзу и передал навешенную шихту (медь, олово и др.).
Он установил тигель, набросал в него шихту и развел вокруг него коксовый костер. В процессе плавки он взял металлический стержень, чтобы помешать содержимое ковша. Стержень был, видимо, мокрым, произошел выброс, и брызги попали ему в лицо. Его тут же отвели в медчасть и сообщили мне. Я был потрясен. Еще бы – глухонемой, он мог остаться еще и слепым. Моя карьера литейщика с позором прекращалась. Я побежал в санчасть. К общему удовлетворению, если можно так сказать, все обошлось более или менее благополучно. Травмы были ограничены двумя-тремя ожогами лица. Глаза остались нетронутыми. Нервы мои были напряжены до предела.
С помощью старейшин – бригадиров я организовал исправление брака при отливке станин методом горячей заливки и много сил затратил на организацию участка печного литья на экспорт для Алжира по приказу министра. Я спроектировал и с помощью службы механика собрал вагранку малой производительности, за что министр перевел заводу премию в шесть тысяч рублей.
Все эти события проносились у меня в голове, вызывая привязанность к заводу и цеху, который стал частью меня самого.
Летом 1953 года я участвовал в невероятно интересном туристском походе по западному Тянь-Шаню. Поход начинался в Киргизской ССР на станции Маймак, далее мы пересекали хребет Таласского Ала-Тау и по долине реки Ойгаинг, входившей тогда в Киргизию, выходили к реке Пскем и далее по территории Узбекистана с заходом на Большой Чимган выходили к железной дороге. Это была моя первая поездка в Среднюю Азию, и поход произвел на меня колоссальное впечатление.
Как раз осенью 1953 все партийные организации взялись за выполнение решений Сентябрьского пленума ЦК КПСС, в котором были поставлены задачи помощи сельскому хозяйству, в том числе о посылке специалистов из промышленности для укрепления кадров колхозов и МТС.
Я принял неординарное решение и написал письмо в ЦК КПСС, где сообщал, что я работал в сельском хозяйстве вплоть до механика совхоза «Комсомолец» в Татарской АССР, что я знаю горы и готов отправиться в любое время по указанию ЦК. Ответное письмо было передано в Министерство сельского хозяйства, и я вскоре получил разрешение выехать на работу в МТС в Таджикскую ССР.
К подаче заявления меня подтолкнула еще и обида на Черевко. Уговаривая меня временно поработать начальником литейного цеха одновременно с заведованием химической лабораторией, он обещал, что по одной из должностей мне будет выплачиваться 50% оклада. И вдруг девочки из бухгалтерии мне «докладывают», что оклад по лаборатории полностью получает вновь избранный секретарь парторганизации. Ввиду небольшого объема производства и, главное, малого количества работающих нашему заводу не полагалось иметь освобожденного секретаря парторганизации.
И вот хитрый Афанасьич убил двух зайцев: уговорил меня возглавить цех и получил освобожденного секретаря парторганизации за счет моей зарплаты. Получив письмо из Министерства сельского хозяйства, я купил билет до Сталинабада (так называлась тогда столица Таджикистана).
Второго января 1954 года в 17.55 в поезде № 24 я отправился с Казанского вокзала в Сталинабад. Время в дороге проходило не скучно. Как и летом во время поездки в Киргизию, на станциях кипела торговля с рук. По мере движения на юг номенклатура торговли постепенно менялась: картошка, рыба, носки и перчатки из верблюжьей шерсти и, наконец, вяленые и даже свежие дыни.
На второй день пути я перебрался в купе, где ехали три сталинабадца – заведующий горторготдела Главгастронома Федор Акимович Катаев, один из старейших автомобилистов республики Аллахвердов и старичок, работник Водхоза, который возвращался из санатория в Боржоми. Я вспомнил свои ржевские дни. Более ста часов дороги мы от души и без перерыва обменивались информацией. Для меня вся информация о Средней Азии вообще и о Таджикистане особенно имела огромную ценность. Особенно полезны и интересны были рассказы Аллахвердова. Долго и подробно он рассказывал о прошедшем в Сталинабаде уголовном процессе над директором дорресторана Таджикского участка Ашхабадской железной дороги Косте – короле республики. Вместе с Костей были осуждены 11 или 13 человек.
Кратко – суть этого дела в следующем. Костя летчик, потерявший на войне руку, грузин по национальности, организовал и широко развил в Таджикистане торговую сеть от имени Ашхабадской железной дороги. Главные криминальные направления его деятельности были: 1. Он не зависел ни от Сталинабада, ни от Ашхабада, видимо, не без воздействия на руководящих лиц в обеих республиках. Во время суда это квалифицировали как «ловкость» Кости, который в Ашхабаде ссылался на Сталинабад, а в Сталинабаде – на Ашхабад. Он установил прямую связь со спиртоводочными производствами, и в его заведениях всегда была дешевая качественная водка. Борьба за престиж и качество, по рассказу Аллахвердова, погубила Костю.
Ему доложили, что в одном из принадлежавших ему ларьков продавщица отпускает клиентам разбавленную водку. Костя внезапно нагрянул «с ревизией», получил подтверждение факта и выгнал продавщицу. Обиженная женщина, понимавшая, что в Сталинабаде на Костю управу не найти, поехала в Москву и дала соответствующие показания. Из Москвы прилетела бригада, которая накрыла авиатранспортировку спирта на Памир и развязала дело. Косте дали 25 лет. В последнем слове он обрушился на прокурора республики, перечисляя дары, которые он ему делал. Последней репликой Кости было: «Я-то скоро выйду, а ты сядешь и долго просидишь». И верно. Я ещё работал в Таджикистане, когда Костя вернулся из заключения, а прокурора республики действительно посадили.
Вторую историю Аллахвердов поведал мне о председательше республиканского банка, которая непонятными путями выкрала из банка миллион рублей. Якобы ей предлагали за полную реабилитацию открыть, как она это сделала. Однако она заявила, что ее отец был помещик, и все их имущество было конфисковано, Она произвела оценку всего имущества и изъяла этот «несчастный миллион». Её осудили, а миллион потерялся, и не были установлены ни пути утечки, ни место его хранения. Аллахвердов был веселый разговорчивый армянин, и, видимо, его работа по организации автотранспорта в республике, не накладывала на него никаких «табу». Катаев все время останавливал его, переводя разговор на природу и национальные особенности республики. Это тоже было интересно, но байки Аллахвердова были куда занятнее.
За окном проплыл заснеженный пейзаж близлежащего хребта, и вот я уже выплюнут на Сталинабадский вокзал. Была первая половина дня, и я отправился в Министерство сельского хозяйства. Министерство не охранялось, и я прошел в отдел кадров. У меня взяли письмо и предложили прийти завтра. Министерство выходило фасадом на площадь, где справа размещалось симпатичное здание гостиницы «Сталинабад», напротив – Республиканский театр оперы и балета. Я направился в гостиницу и без всяких сложностей получил место в двухместном номере.
Судя по приказам, вопрос о моем назначении решался в Министерстве с 8.1 по 17.1, так как приказ по П. Октябрьской МТС о назначении меня на должность заведующего МТМ датирован 16.1, а срок вступления в должность установлен 8.1, т.е. со дня прибытия в Сталинабад. Шесть дней я ежедневно являлся в министерство и получал вежливое указание зайти завтра. Прежде всего, я использовал свободное время для изготовления зубного протеза, который закрыл дыру в верхней челюсти, полученную в новый год в Москве. Сталинабадский дантист за небольшую плату справился с этой задачей. У меня было достаточно времени для детального знакомства с городом.
Последние дни пребывания в Сталинабаде скрашивало знакомство с председателем ДОСААФФ Горно-Бадахшанской автономной области, задержавшимся в столице на неопределенный срок. Задержка была вызвана тем, что движение по тракту Сталинабад – Хорог – Ош было уже остановлено на зимний период, а на изредка прорывавшиеся самолеты все время находились более важные пассажиры с неотложными делами. Мой новый приятель, проживавший в соседнем гостиничном номере, был здоровенный крепыш, демобилизованный офицер, участник Великой Отечественной войны. По национальности он был татарин, что практически сводило к нулю возникавший у меня иногда языковый барьер на улицах города.
Город был переполнен «криминальным элементом», который после амнистии и наступления зимних холодов переместился на юг. Днем этот элемент вел себя довольно мирно, очищая карманы пассажиров городского транспорта и прилавки ларьков и магазинов. С наступлением темноты положение резко менялось. «Элемент» собирался в группы, и горе было случайному прохожему, который встречался с такой группой: его обчищали, а иногда и раздевали. Мой бадахшанский товарищ уговорил меня пойти в гости к его родственникам, где мы засиделись до темноты. Хозяева уговаривали нас остаться ночевать, но мы самоуверенно отказались.
Сначала все шло хорошо и тихо. Подходя к переходному мосту на вокзальную площадь, мы заметили группу в пять – семь человек, которые нас преследовали. Быстро поняв, что к чему, мы бегом направились к мосту, наша преследователи рванулись за нами. Я – первый, мой товарищ – второй устремились на мост, нам нужно было пересечь мост, так как спускная сторона моста была освещена, а на вокзальной площади ходили воинские патрули с винтовками, заряженными боевыми патронами. Мы не достигли еще горизонтальной части моста, когда нас догнали бандиты. И тут мой товарищ показал, что он не зря командовал взводом и ротой в пехоте. Обернувшись, он ударил со всей силой первого бегущего за ним ногой, обутой в сапог, в грудь. Тот полетел с моста, увлекая бегущих за ним следом, а мы уже ворвались на охраняемую патрулями вокзальную площадь.
В Министерстве сельского хозяйства мне, наконец, сообщили, что я назначен заведующим машинотракторной мастерской (МТМ) 2-й Октябрьской МТС, и выдали на руки приказ с подписью замминистра и печатью. Я уточнил у сотрудников местонахождение нового места моей жизни и работы, выяснил, каким способом туда добраться и отправился. Можно было вызвать транспорт из МТС, но я предпочел добираться до Курган-Тюбе на «пассажирке». «Пассажиркой» именовался рейсовый автобус «пазик», который по расписанию ходил с автовокзала. Я успел втиснуться внутрь битком набитого, главным образом, мешочниками, возвращавшимися из столицы, автобуса, который был близок к «предельно допустимому напряжению на разрыв», и отправился в неизвестный мир.
От Сталинабада до Курган-Тюбе по дорожным столбам 106км. За годы работы в южном Таджикистане я множество раз туда и обратно проделывал этот путь и до сих пор помню, как особое чувство волнения охватывало, меня, как только я выезжал на дорогу. Все мысли о жизненных обстоятельствах, о работе мгновенно улетучивались, и я погружался в процесс «любования» окружающей природой. Да и было, чем любоваться.
Я всегда удивлялся чудесному разнообразию рек Таджикистана. Прибегающая с отрогов Гиссарского хребта Дюшамбинка питалась ледниками и стекала по руслу из нерастворимых пород. Вода её была настолько чиста, что шофера при необходимости доливали ее в аккумуляторы вместо дистиллированной. Уже упомянутый Кафирниган вытекал с высокогорий Карамегинского хребта и пробегал мимо Кокташа чистейшей прозрачной струей, настолько насыщенной растворенными солями, что её даже пить было неприятно. Наконец, поилец и кормилец Вахшской долины Вахш (Дикий), начинающийся на Памире у Китайской границы, у перевала Томуруя (93536 м) питается в основном горными реками Заалайского хребта.
Быстро проскочив небольшой городок Кокташ, автобус начал подниматься в горы. Все годы моей работы в Таджикистане постоянно велись работы по выпрямлению и расширению дороги, тем не менее, дорожные происшествия, часто с трагическим исходом, происходили почти каждый день.
Двигаемся дальше, петляя теперь уже не на подъеме, а на спуске. Водители Таджикистана неофициально делились на две категории. Одни ездили по Сталинабаду, соблюдая правила дорожного движения, другие гоняли машины по спускам, подъемам и изгибам горных дорог, постоянно рискуя сорваться в пропасть. Пожалуй, в то время на десять водителей попадался один, который одинаково хорошо мог ездить по горам и городским улицам. Спуск с перевала, как на север, так и на юг, можно было осуществлять, не включая двигателя почти на половине пути.
дорога протянулась по равнине до моста через Вахш. Этот охраняемый пограничниками мост – северная граница Вахшской долины. Мост узкий – автомобильно-железнодорожный, его можно проскочить с ходу, а можно простоять более получаса, пропуская мотовоз с хлопком или перегон отары овец. Зимой Вахш еле дышит, так как в горах почти отсутствует таяние снегов, но долина его, заваленная огромными валунами, напоминает, что Вахш не зря по-таджикски значит «дикий» и летом во время таяния ледников он в полную силу показывает свой свирепый нрав.
У моста небольшая чайхана, которую все время моего пребывания в Таджикистане обслуживали молодая немка с помощницей татаркой, с которыми у меня впоследствии установились вполне дружеские отношения. Река Вахш – северная граница зоны спецпереселения. В предшествующие моему приезду времена спецпереселенцев через мост не пропускала охрана, а податься им было некуда. На востоке Памир, на юге Афганистан, а на севере и западе дикий непереходимый Вахш. Во время моего приезда спецпереселенцы могли уже передвигаться по всей территории Таджикистана, но выезд на родину им был запрещен.
Еще продолжало действовать запрещение покидать зону спецпереселения под угрозой уголовной ответственности. От моста до города Курган-Тюбе – двенадцать километров. Природа резко изменилась. Сильно грело солнце, снега нигде не было. Полностью и чисто от гуза-паи (стеблей хлопчатника) были убраны все хлопковые поля. На въезде в город вполне приличное здание школы, а вот и автовокзал с филиалом дорресторана (памятник Костиной деятельности).
Если посмотреть на карту Вахшской долины того времени, она была памятником большевистского и коммунистического руководства. Среди районных центров были: Куйбышевабад, Кагановичабад, Микоянабад, Молотовабад, Кировабад, а среди кишлаков и совхозных поселков им. Ворошилова, Ворошиловабад, имени Кирова, Чапаева, Сталина (дважды), Тельмановский, им. Карла Маркса и т.д.
На попутной машине через кишлак Ильты я через несколько минут прибыл к месту назначения. Недавно построенная МТС находилась буквально в райском месте. Город под боком, ближе, чем свой райцентр и, следовательно, районное начальство. Ранее на территории нашей МТС были фруктовые сады. Наша нефтебаза была огражденной территорией персикового сада, везде росли абрикосы, грецкие орехи, шелковица. Сеть арыков обеспечивала более или менее прохладное существование. Во дворе мастерской располагался хаус (маленький бассейн), в который мы в летнюю изнуряющую жару несколько раз в день погружались для охлаждения.
Добравшись до МТС, я явился к директору Сергею Крейдику, он ожидал меня вместе с главным инженером Артюховым, которого все сотрудники называли просто Фомич. Крейдик был сухой, неулыбающийся, сдержанный, Артюхов, наоборот, полный, веселый, говорливый. Если Артюхов был явно доволен моим назначением, то у Крейдика мое явление вызывало некоторое неудовольствие и замешательство. Оба они: и Крейдик, и Артюхов – были «Герои Социалистического Труда», оба имели высокий авторитет среди хлопкоробов и руководителей республики. Мое появление им лично ничем не грозило.
Но если Артюхов видел во мне будущего помощника и только, то у Крейдика были свои причины для недовольства. Он действительно был специалистом, великолепно владевшим вопросами хлопководства и организации работы МТС, преданный работе вообще и своей новой МТС особенно. В организацию ее он вложил огромные силы, а здоровьем не блистал. Беспокойство его вызывал разрыв семейственности, который существовал в МТС. Дело в том, что две ключевые должности, позволяющие держать в руках и достаточно контролировать всю хозяйственную деятельность, находились в руках его ближайших родственников.
Бухгалтер-экономист – весьма ответственная должность – составитель и контролер исполнения финансовых планов, и контролер действий главного бухгалтера – жена Крейдика, а заведующий МТМ – должность, в которую я вступал и которая позволяла контролировать оборот запасных частей, приобретение и пуск сельхозтехники, тракторов, автомобилей и рабочий процесс на территории МТС, занимал младший брат его жены. Таким образом, мое появление как бы нарушало монополию семейства Крейдика на командование рычагами управления МТС. Тем более что прибыл я из Москвы и черт его знает, какие виды на меня были у начальства.
Артюхов, как и Крейдик, имел огромный опыт работы по механизации хлопководства, но не имел высшего образования. Позднее я узнал, что Крейдик потерял здоровье, самоотверженно работая в тяжелых условиях Вахшской долины, и Артюхов не терял надежды занять его место. Следует отметить, что встретили они меня спокойно и благожелательно, и Крейдик определил мне штатную квартиру главного специалиста МТС, хотя я был один, единственным моим багажом было солдатское одеяло, и вполне был бы удовлетворен, получив для жилья маленькую комнату. Так как все работники МТС вели собственное автономное хозяйство и общественного питания, кроме небольшой закусочной, не было, а молодая энергичная жена Крейдика держала корову, она предложила мне утром и вечером покупать по литру молока. К обоюдному удовольствию, договор состоялся.
Буквально со следующего утра я начал вникать в МТСовскую жизнь и работу. Большинство работающих были так называемые «спецпереселенцы». Их состав характеризовал направленность репрессий, обрушивавшихся на те или иные народы и слои населения в разные годы. В зоне нашей МТС находились немцы Поволжья, немцы Украины, крымские татары, литовцы, русские «кулаки» и украинские «националисты», отбывшие срок заключения, но не имевшие права вернуться на родину и, наконец, небольшое количество полячек и так называемых самарских проституток, которые были выдворены из Куйбышева в преддверии переезда туда Совнаркома в начальный период Великой Отечественной войны.
Во время моего пребывания постоянная контрольная проверка-регистрация переселенцев была отменена, но запрещение на выезд действовало и отменялось с большими перерывами для каждой категории отдельно. Первыми получили разрешение на выезд полячки и литовцы.
Все переселенцы жили под прессом Указа Верховного Совета СССР от 26 октября 1948 г., содержание которого ясно из заголовка: «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного переселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Великой отечественной войны». Эти «обязательно и постоянно» переселенные лица мужественно трудились во славу Советского Союза и терпеливо ждали решений о разрешении возвратиться на свою родину. В годы моей работы в Таджикистане такие решения только начали созревать для ничтожного меньшинства переселенцев. В то же время за все время моего пребывания в Вахшской долине я не слышал ни об одном случае побега спецпереселенцев.
В Вахшской долине в полях в январе никаких следов снега не было, и солнце ласкало землю и людей. Я приступил к работе в МТМ. Первый, с кем пришлось иметь дело, был сельхозмеханик Лиференко (бывший «бандеровец»). Хитроватый, веселый, не дурак выпить, Лиференко до моего приезда получил задание от Артюхова собрать рамы для сцепления зерновых сеялок, которые из ГУТАПа (организация, занимавшаяся распределением и поставкой сельхозтехники) были привезены в МТС в разобранном виде. Техника была не сложная, но требовала или предыдущего опыта общения с ней, или умения разобраться в прилагаемом заводом руководстве.
Ни того, ни другого у Лиференко не было. Не желая показать ни незнания, ни неумения, он исхитрялся делать работу, советуясь со мной по поводу сборки. Посмотрев чертежи, я тут же показал ему, что и куда необходимо привинтить, и получил первые очки в завоевании авторитета. Впрочем, мой авторитет установился сразу. Мне были недоступны две вершины: колоссальный практический опыт Артюхова и высочайший инженерный уровень родившегося в Крыму Умера Эшреврта – «строителя корабля» из Ленинграда, «волей партии» и случайных обстоятельств попавшего в «спецпереселенцы».
История Умера полностью втискивалась в рамки произвола власти того времени. Отец его был связан с красными партизанами и погиб во время врангелевских времен в Крыму. Умер рос без отца, под опекой местной власти, хорошо учился в школе, и после её окончания в виде поощрения был послан в Ленинград, где окончил судостроительный институт. После окончания института был направлен на один из Ленинградских заводов и отлично работал на строительстве военных кораблей. За эту работу он был награжден орденом Ленина.
В конце войны, в 1944 году, после освобождения Крыма он получил командировку, не помню точно, но, кажется, для осмотра и оценки состояния производственных возможностей одного из Севастопольских заводов, и, как он говорил, у него было неудержимое желание посетить родное селение. К несчастью, он приехал домой в момент, когда производилось массовое выдворение жителей. Никто его не слушал, документы отобрали и обещали разобраться по прибытии на место. К моему приезду «разбирательство» длилось уже 10 лет, и Умер работал бригадным механиком во 2-й Октябрьской МТС. Между нами с первых дней установилось дружеское взаимопонимание, которое сохранилось до моего отъезда в Дагана-Киикскую МТС.
Мой путь в Таджикистан начался от Клинского «Станкоремзавода».
В июле 1952 года, когда я с определенным опозданием, связанным с моей биографией и, главным образом, с великими мировыми потрясениями, получил диплом с присвоением звания инженера-механика по специальности «Машины и технология литейного производства», я ликовал. Как отличник потенциальный работник так называемого «горячего производства», я получал в институте повышенную стипендию 600 рублей. Сопоставляя, замечу, что молодой специалист инженер обычно в то время получал первую зарплату 850-950 рублей.
Ожидая распределения на работу, я наивно надеялся на лучшее и пребывал в состоянии эйфории. Объективно мои оптимистические выкладки основывались на следующем: четыре года я был старостой группы и упорно помогал деканату в борьбе с прогулами и неуспеваемостью. Три года я редактировал факультетскую стенную газету «Технолог». Наконец, среди сплошного ряда пятерок в приложении к диплому редкими вкраплениями светились три-четыре четверки. Кроме этого, я был участник Великой Отечественной войны и на фронте был принят кандидатом в члены КПСС.
В своей партийной карьере я сравнялся с маршалом Василевским, который шесть лет пребывал в кандидатах, так как ему боялись дать рекомендации из-за того, что его отец был священником. Перед защитой диплома меня, наконец, приняли в члены партии. При этом рекомендацию мне дал декан технологического факультета Тамбовцев, член партии с дореволюционным стажем. По партийной линии я постоянно являлся руководителем каких-либо кружков и пропагандистских семинаров. Свое неудавшееся путешествие в Испанию я считал мелким эпизодом, а политические репрессии родителей и родственников, произошедшие до войны, 15–16 лет назад, давно прошедшими и малозначительными событиями.
Председатель комиссии заместитель министра по кадрам М.П. Иванов имел собственную, скорее всего директивную точку зрения. На комиссию меня вызвали последним из группы и сообщили, что ни в Москве, ни в научно-исследовательских организациях Союза мест нет, и мне предлагается место в литейном цеху Коломенского завода тяжелых станков. Это была явная ложь, так как я точно знал, что директор НИИЛитМаш бывший доцент нашей кафедры И.П. Егоренков подал на меня заявку. Памятуя, как «нежно», но твердо меня выставили с инженерно-физического факультета Механического института, я не стал спорить и, подписав бумагу о согласии, отправился в очередную туристскую поездку.
Вернувшись в конце августа в Москву, я узнал, что Коломенский завод тяжелых станков от меня отказался, и Минстанкопром перераспределил меня на Клинский станкоремзавод, подчинявшийся «Реммаштресту». Этот трест являлся последним по престижности подразделением министерства. Я ответил министерству взаимной любезностью и вместо Клина через пару дней возглавил туристский поход активистов «Науки» по маршруту Сходня – Звенигород – Бородино. Поход прошел очень весело, и после него остался большой запас «капитального продовольствия» – крупа, сахар, консервы.
Я съездил в Клин, переговорил с директором «Станкоремзавода» Черевко, который оказался очень симпатичным человеком. Он предложил мне работу заведующим заводской лабораторией и согласился на мой месячный отпуск перед началом работы. Дальше, как говорится в песне «были сборы недолги…», мы выбрали и разработали маршрут по рекам Архангельской области: Пинеге, Покшеньге и Пукшеньге – и оформили книжку в Московском клубе туристов.
восьмого октября я приступил к работе заведующим лабораторией на Клинском станкоремонтном заводе. Работа двигалась успешно. Я наладил химический анализ чугуна, который до этого на заводе отсутствовал, Черевко был мною доволен и в марте 1953 г. предложил мне по совместительству исполнять обязанности заместителя начальника литейного цеха. После разговора с начальником цеха Сашей Герчиковым согласился. Герчиков был чудесный человек, прекрасный специалист. В дальнейшей жизни обстоятельства часто сводили нас. Летом Герчиков сдал экзамены в аспирантуру ЦНИИТМАШ и ушел с завода. Мне пришлось возглавить литейный цех.
Лето и осень 1953 года были ужасны. Началось с того, что в литейном цеху обнажили перекрытия для проведения замены плит. Воскресенский завод, который должен был поставить плиты, нам отказал. Начался период непрерывных проливных дождей. Постоянно происходили замыкания электропроводки, особенно опасны были замыкания главных троллеев мостовых кранов. Одна из крановщиц в момент замыкания с испуга спрыгнула с крана. На её и моё счастье, все обошлось благополучно. Мне самому приходилось работать на кране, когда мы заливали большие отливки из двух ковшей. Один из кранов окончательно вышел из строя. Сушила рушились, и мы не могли выполнить номенклатуру по сухим формам.
Энергии не хватало, так как ТЭЦ 507-го комбината стала на ремонт, и завод понудили давать энергию городу. Часто отключали подачу воды, и тут же останавливался компрессор, и, следовательно, останавливалась машинная формовка. Такова в некоторых деталях картина. В один из таких дней на завод приехал Саша Герчиков и предложил отметить свой уход. Собрались пятеро – директор, главный инженер, Герчиков, начальник производства и я. Надо отметить, что, как правило, литейщики выпить «не любят». Аккуратные немцы постоянно провозглашали на СЭВских совещаниях: Ein schlechtes Eisen, das niht lauft, ein schlechter Gießer, der nicht sauft! (Плохое железо, которое не ездит, плохой литейщик, который не пьёт!)
Наш Афанасьич был великий мастер по этой части. За все время работы на заводе, даже во время поездок в Москву в «Реммаштрест», в которые он иногда брал меня в качестве сопровождающего, я ни разу не видел его трезвым. Ради установления истины отмечу, что рассудка он никогда не терял. Частенько он «занимал» у меня в лаборатории спирт «для служебной надобности». Долг он никогда не отдавал, но зато подписывал выдачу спирта со склада по установленным мною «нормам». Мы уютно расположились в нашей комнате в общежитии и принялись за дело. Не помню, сколько мы пропустили, но нам показалось мало. Магазины уже закрылись, и Черевко предложил пойти в буфет на станции Клин, который работал до полуночи.
Среди остальных я был самым молодым и младшим «по чину», жребий идти за «горючим» пал на меня. Я накинул пальто и трусцой побежал на станцию. В буфете водки не было, но была чудесная чача в бутылках по 0,75 л. Взяв две бутылки и рассовав их по карманам, я с чувством выполненного долга отправился на завод. К заводу вела тропинка, освещенная редкими фонарями. Я обратил внимание на две тени, которые явно догоняли меня. Это было время, когда прошла амнистия после смерти Сталина и в Клину «ребятки побаловывались». Несколько дней назад молодой парень вечером напал на стрелочницу нашей заводской железнодорожной ветки. Крепкая храбрая женщина отутюжила его фонарем. Оказалось, что это молодой рабочий с нашего завода, и утром его забрали, опознав по отметинам на лице.
Теней было две, и они догоняли меня. Я шел быстро, и им пришлось оббежать меня. Один был худенький паренек лет 16-17, зато другой – верзила, раза в полтора выше и шире меня. Загородив мне дорогу, старший выдал: «дай закурить». Я ответил «не курю» и, отстранив его плечом, пошел дальше. При этом я изо всех сил напружинился и сжал за горлышко бутылку с чачей в правом кармане. Парочка снова оббежала меня, и верзила возобновил разговор. Теперь он не терял время на пустые разговоры, реплика его была короткой и конкретной: «Снимай пальто». Я был одет в старое пальто с плеча моего отчима. Единственным его достоинством был слегка поношенный каракулевый воротник, который, видимо, в полутьме и привлек моих грабителей. Для большей убедительности своего требования амбал достал из кармана нож.
Мои действия были мгновенны, как будто бы я снова лицом к лицу столкнулся с немцем на переднем крае. Они видимо были неожиданны для моего противника. Я быстро выдернул бутылку из кармана и что было силы, ударил его по голове слева. В этот момент мною двигали те же самые пружины, которые бросали на немца, предназначенного быть «языком». Бутылка раскололась, а он повалился с криком «убью». Держа «сверкающий зубьями» остаток бутылки за горлышко я кинулся на молодого, который обратился в бегство. Тяжело дыша, понемногу успокаиваясь, я бросил осколок бутылки и, не оборачиваясь, быстро пошел на завод. Когда входил в общежитие увидел, что все сидят на местах, с нетерпением дожидаясь моего возвращения. Я доложил: «водки нет, я взял последнюю бутылку чачи». Мы посидели еще с полчаса, распили принесенную мною бутылку и мирно разошлись.
Утром я спокойно пошел в цех. Меня волновала лишь возможность реванша, который мог обрушиться на меня в ближайшее время. Нормировщица принесла мне на утверждение гору нарядов, и я рассказал ей, что вечером с меня пытались снять пальто, но все обошлось благополучно. Примерно через час-полтора мне позвонила секретарь директора и попросила зайти к Черевко. Я направился в кабинет директора и войдя увидел, что у него сидит капитан милиции. Меня подробно расспросили о деталях вчерашнего происшествия. Я рассказал все, как было. Капитан дополнил мой рассказ. Позднее выяснилось, что напавший на меня парень только две недели как вернулся из заключения, второй был его младший брат.
Мой удар в висок оказался смертельным, мальчишка, напуганный, побежал в милицию. Сочинил историю, что они шли с братом, на них напали, он запутался в деталях, откуда и куда они шли. Милиционеры пришли на место происшествия и подобрали финский нож, который мне на пользу валялся в снегу на месте происшествия. Утром в милиции сняли с рукоятки ножа отпечатки пальцев. Моя версия и авторитет Черевко взяли верх, а мальчишку посадили в КПЗ. Следует отметить, что у меня были «отношения сотрудничества» с райотделом НКВД, так как я был единственный в районе руководитель лаборатории с металлургическим уклоном и числился у них внештатным экспертом.
Мне пришлось там проводить две экспертизы. Первый раз я устанавливал причину аварии, когда следовавший своим ходом из Калинина колесный экскаватор развалился на Ленинградском шоссе, на пару часов перегородив движение, а второй, когда два местных водителя воровали чугунные чушки со склада и сдавали их «Вторчермету» под видом отходов.
Ввиду смерти главного виновника происшествия и первого привода его младшего брата милиция закрыла дело, не передавая его в суд, и выпустила пацана через несколько дней. Меня пригласил зам. начальника Клинского НКВД и провел со мной «дружескую» беседу. Смысл её был прост. В Клину после амнистии собрался довольно обширный клан уголовников. Они все знают друг друга и сводят счеты с неугодными. Вполне возможно, что они захотят рассчитаться со мной и где-нибудь в кино, магазине или в толпе ткнут мне в спину ножик или ударят чем-нибудь тяжелым по голове. Он посоветовал мне тихонько уволиться с завода и убыть в неизвестном направлении из Клина. Черевко он известил и просил его отпустить меня с завода без шума и огласки. Я поблагодарил начальника и призадумался.
На заводе мне катастрофически не везло в этот период. Сначала один малограмотный обрубщик, сломав замок в лабораторию, а затем, сорвав навесной замок со шкафа с химикалиями, умудрился налить в стакан «напиток» из бутылки с надписью «царская водка». Моя судьба висела на волоске, меня чудом спасли два сорванных замка. Через некоторое время произошло новое ужасное происшествие.
Мы в открытых формах без «верха» отливали плиты размером два на три метра. Залитые формы засыпали песком и огораживали. Однажды во время обеденного перерыва рабочий механического цеха решил спрямить дорогу в столовую через наш цех, перемахнул через загородку и прыгнул на песок, прикрывавший раскаленную плиту. Он поскользнулся, упал и сгорел. Я в это время был в командировке в Егорьевске на заводе «Комсомолец» по вопросу актирования наших бракованных отливок. Черевко как-то сумел отвести грозу от литейного цеха, но тягость от случившегося еще долго давила на наш цех и на меня в первую очередь.
И «наконец» третье происшествие ударило прямо по мне. В цеху не было постоянного литья меди, и, когда заводу требовались медные отливки, устанавливали тигель и разводили под ним костер. Плавить медь поручали лучшим литейщикам. В цеху были две такие группы, две семейные бригады, сформированные из родственников, живших в прилегающих к Клину деревнях.
В каждой бригаде был семейный бригадир, старший и наиболее опытный литейщик. Вторая бригада состояла из глухонемых. Сейчас не помню, откуда и как их к нам направляли, но отлично помню троих из них. Один был модельщик. Вообще модельщики привилегированная элитная специальность среди литейщиков. А наш вообще был бог-модельщик. Бросив взгляд на чертеж сложной станины и посмотрев на него минуту-другую, он мысленно строил положение отливки в форме, расположение стержней и литниковой системы. За все время моей работы он ни разу не ошибся. При этом ему была присуща «гордая вредность». Прогуливаясь по модельному отделению, он замечал все чужие ошибки, которые делали невозможным использование модели. При этом он молчал до тех пор, пока модель не была полностью изготовлена.
Тогда он подходил к модельщику и с гортанным смехом тыкал пальцем в чертеж, указывая на ошибку. Модельщики злились, но относились к нему с уважением, так как негодная модель не уходила в литейный цех. Под стать ему была жена, которая пользовалась в Клину славой лучшей закройщицы в городском ателье. Она тоже была глухонемая. Лучшим обрубщиком также был глухонемой гигант. Обрубка обычно проходила в третью смену, и он обрубал в полтора-два раза больше, чем другие. В полупустом цеху изредка гремел его голос, издававший вполне понятные матерные выкрики. Больше он ничего внятно не выговаривал. Третьим был симпатичный спокойный формовщик, которому всегда поручали изготовление наиболее сложных мелких форм ручной формовки. Я поручил ему расплавить бронзу и передал навешенную шихту (медь, олово и др.).
Он установил тигель, набросал в него шихту и развел вокруг него коксовый костер. В процессе плавки он взял металлический стержень, чтобы помешать содержимое ковша. Стержень был, видимо, мокрым, произошел выброс, и брызги попали ему в лицо. Его тут же отвели в медчасть и сообщили мне. Я был потрясен. Еще бы – глухонемой, он мог остаться еще и слепым. Моя карьера литейщика с позором прекращалась. Я побежал в санчасть. К общему удовлетворению, если можно так сказать, все обошлось более или менее благополучно. Травмы были ограничены двумя-тремя ожогами лица. Глаза остались нетронутыми. Нервы мои были напряжены до предела.
С помощью старейшин – бригадиров я организовал исправление брака при отливке станин методом горячей заливки и много сил затратил на организацию участка печного литья на экспорт для Алжира по приказу министра. Я спроектировал и с помощью службы механика собрал вагранку малой производительности, за что министр перевел заводу премию в шесть тысяч рублей.
Все эти события проносились у меня в голове, вызывая привязанность к заводу и цеху, который стал частью меня самого.
Летом 1953 года я участвовал в невероятно интересном туристском походе по западному Тянь-Шаню. Поход начинался в Киргизской ССР на станции Маймак, далее мы пересекали хребет Таласского Ала-Тау и по долине реки Ойгаинг, входившей тогда в Киргизию, выходили к реке Пскем и далее по территории Узбекистана с заходом на Большой Чимган выходили к железной дороге. Это была моя первая поездка в Среднюю Азию, и поход произвел на меня колоссальное впечатление.
Как раз осенью 1953 все партийные организации взялись за выполнение решений Сентябрьского пленума ЦК КПСС, в котором были поставлены задачи помощи сельскому хозяйству, в том числе о посылке специалистов из промышленности для укрепления кадров колхозов и МТС.
Я принял неординарное решение и написал письмо в ЦК КПСС, где сообщал, что я работал в сельском хозяйстве вплоть до механика совхоза «Комсомолец» в Татарской АССР, что я знаю горы и готов отправиться в любое время по указанию ЦК. Ответное письмо было передано в Министерство сельского хозяйства, и я вскоре получил разрешение выехать на работу в МТС в Таджикскую ССР.
К подаче заявления меня подтолкнула еще и обида на Черевко. Уговаривая меня временно поработать начальником литейного цеха одновременно с заведованием химической лабораторией, он обещал, что по одной из должностей мне будет выплачиваться 50% оклада. И вдруг девочки из бухгалтерии мне «докладывают», что оклад по лаборатории полностью получает вновь избранный секретарь парторганизации. Ввиду небольшого объема производства и, главное, малого количества работающих нашему заводу не полагалось иметь освобожденного секретаря парторганизации.
И вот хитрый Афанасьич убил двух зайцев: уговорил меня возглавить цех и получил освобожденного секретаря парторганизации за счет моей зарплаты. Получив письмо из Министерства сельского хозяйства, я купил билет до Сталинабада (так называлась тогда столица Таджикистана).
Второго января 1954 года в 17.55 в поезде № 24 я отправился с Казанского вокзала в Сталинабад. Время в дороге проходило не скучно. Как и летом во время поездки в Киргизию, на станциях кипела торговля с рук. По мере движения на юг номенклатура торговли постепенно менялась: картошка, рыба, носки и перчатки из верблюжьей шерсти и, наконец, вяленые и даже свежие дыни.
На второй день пути я перебрался в купе, где ехали три сталинабадца – заведующий горторготдела Главгастронома Федор Акимович Катаев, один из старейших автомобилистов республики Аллахвердов и старичок, работник Водхоза, который возвращался из санатория в Боржоми. Я вспомнил свои ржевские дни. Более ста часов дороги мы от души и без перерыва обменивались информацией. Для меня вся информация о Средней Азии вообще и о Таджикистане особенно имела огромную ценность. Особенно полезны и интересны были рассказы Аллахвердова. Долго и подробно он рассказывал о прошедшем в Сталинабаде уголовном процессе над директором дорресторана Таджикского участка Ашхабадской железной дороги Косте – короле республики. Вместе с Костей были осуждены 11 или 13 человек.
Кратко – суть этого дела в следующем. Костя летчик, потерявший на войне руку, грузин по национальности, организовал и широко развил в Таджикистане торговую сеть от имени Ашхабадской железной дороги. Главные криминальные направления его деятельности были: 1. Он не зависел ни от Сталинабада, ни от Ашхабада, видимо, не без воздействия на руководящих лиц в обеих республиках. Во время суда это квалифицировали как «ловкость» Кости, который в Ашхабаде ссылался на Сталинабад, а в Сталинабаде – на Ашхабад. Он установил прямую связь со спиртоводочными производствами, и в его заведениях всегда была дешевая качественная водка. Борьба за престиж и качество, по рассказу Аллахвердова, погубила Костю.
Ему доложили, что в одном из принадлежавших ему ларьков продавщица отпускает клиентам разбавленную водку. Костя внезапно нагрянул «с ревизией», получил подтверждение факта и выгнал продавщицу. Обиженная женщина, понимавшая, что в Сталинабаде на Костю управу не найти, поехала в Москву и дала соответствующие показания. Из Москвы прилетела бригада, которая накрыла авиатранспортировку спирта на Памир и развязала дело. Косте дали 25 лет. В последнем слове он обрушился на прокурора республики, перечисляя дары, которые он ему делал. Последней репликой Кости было: «Я-то скоро выйду, а ты сядешь и долго просидишь». И верно. Я ещё работал в Таджикистане, когда Костя вернулся из заключения, а прокурора республики действительно посадили.
Вторую историю Аллахвердов поведал мне о председательше республиканского банка, которая непонятными путями выкрала из банка миллион рублей. Якобы ей предлагали за полную реабилитацию открыть, как она это сделала. Однако она заявила, что ее отец был помещик, и все их имущество было конфисковано, Она произвела оценку всего имущества и изъяла этот «несчастный миллион». Её осудили, а миллион потерялся, и не были установлены ни пути утечки, ни место его хранения. Аллахвердов был веселый разговорчивый армянин, и, видимо, его работа по организации автотранспорта в республике, не накладывала на него никаких «табу». Катаев все время останавливал его, переводя разговор на природу и национальные особенности республики. Это тоже было интересно, но байки Аллахвердова были куда занятнее.
За окном проплыл заснеженный пейзаж близлежащего хребта, и вот я уже выплюнут на Сталинабадский вокзал. Была первая половина дня, и я отправился в Министерство сельского хозяйства. Министерство не охранялось, и я прошел в отдел кадров. У меня взяли письмо и предложили прийти завтра. Министерство выходило фасадом на площадь, где справа размещалось симпатичное здание гостиницы «Сталинабад», напротив – Республиканский театр оперы и балета. Я направился в гостиницу и без всяких сложностей получил место в двухместном номере.
Судя по приказам, вопрос о моем назначении решался в Министерстве с 8.1 по 17.1, так как приказ по П. Октябрьской МТС о назначении меня на должность заведующего МТМ датирован 16.1, а срок вступления в должность установлен 8.1, т.е. со дня прибытия в Сталинабад. Шесть дней я ежедневно являлся в министерство и получал вежливое указание зайти завтра. Прежде всего, я использовал свободное время для изготовления зубного протеза, который закрыл дыру в верхней челюсти, полученную в новый год в Москве. Сталинабадский дантист за небольшую плату справился с этой задачей. У меня было достаточно времени для детального знакомства с городом.
Последние дни пребывания в Сталинабаде скрашивало знакомство с председателем ДОСААФФ Горно-Бадахшанской автономной области, задержавшимся в столице на неопределенный срок. Задержка была вызвана тем, что движение по тракту Сталинабад – Хорог – Ош было уже остановлено на зимний период, а на изредка прорывавшиеся самолеты все время находились более важные пассажиры с неотложными делами. Мой новый приятель, проживавший в соседнем гостиничном номере, был здоровенный крепыш, демобилизованный офицер, участник Великой Отечественной войны. По национальности он был татарин, что практически сводило к нулю возникавший у меня иногда языковый барьер на улицах города.
Город был переполнен «криминальным элементом», который после амнистии и наступления зимних холодов переместился на юг. Днем этот элемент вел себя довольно мирно, очищая карманы пассажиров городского транспорта и прилавки ларьков и магазинов. С наступлением темноты положение резко менялось. «Элемент» собирался в группы, и горе было случайному прохожему, который встречался с такой группой: его обчищали, а иногда и раздевали. Мой бадахшанский товарищ уговорил меня пойти в гости к его родственникам, где мы засиделись до темноты. Хозяева уговаривали нас остаться ночевать, но мы самоуверенно отказались.
Сначала все шло хорошо и тихо. Подходя к переходному мосту на вокзальную площадь, мы заметили группу в пять – семь человек, которые нас преследовали. Быстро поняв, что к чему, мы бегом направились к мосту, наша преследователи рванулись за нами. Я – первый, мой товарищ – второй устремились на мост, нам нужно было пересечь мост, так как спускная сторона моста была освещена, а на вокзальной площади ходили воинские патрули с винтовками, заряженными боевыми патронами. Мы не достигли еще горизонтальной части моста, когда нас догнали бандиты. И тут мой товарищ показал, что он не зря командовал взводом и ротой в пехоте. Обернувшись, он ударил со всей силой первого бегущего за ним ногой, обутой в сапог, в грудь. Тот полетел с моста, увлекая бегущих за ним следом, а мы уже ворвались на охраняемую патрулями вокзальную площадь.
В Министерстве сельского хозяйства мне, наконец, сообщили, что я назначен заведующим машинотракторной мастерской (МТМ) 2-й Октябрьской МТС, и выдали на руки приказ с подписью замминистра и печатью. Я уточнил у сотрудников местонахождение нового места моей жизни и работы, выяснил, каким способом туда добраться и отправился. Можно было вызвать транспорт из МТС, но я предпочел добираться до Курган-Тюбе на «пассажирке». «Пассажиркой» именовался рейсовый автобус «пазик», который по расписанию ходил с автовокзала. Я успел втиснуться внутрь битком набитого, главным образом, мешочниками, возвращавшимися из столицы, автобуса, который был близок к «предельно допустимому напряжению на разрыв», и отправился в неизвестный мир.
От Сталинабада до Курган-Тюбе по дорожным столбам 106км. За годы работы в южном Таджикистане я множество раз туда и обратно проделывал этот путь и до сих пор помню, как особое чувство волнения охватывало, меня, как только я выезжал на дорогу. Все мысли о жизненных обстоятельствах, о работе мгновенно улетучивались, и я погружался в процесс «любования» окружающей природой. Да и было, чем любоваться.
Я всегда удивлялся чудесному разнообразию рек Таджикистана. Прибегающая с отрогов Гиссарского хребта Дюшамбинка питалась ледниками и стекала по руслу из нерастворимых пород. Вода её была настолько чиста, что шофера при необходимости доливали ее в аккумуляторы вместо дистиллированной. Уже упомянутый Кафирниган вытекал с высокогорий Карамегинского хребта и пробегал мимо Кокташа чистейшей прозрачной струей, настолько насыщенной растворенными солями, что её даже пить было неприятно. Наконец, поилец и кормилец Вахшской долины Вахш (Дикий), начинающийся на Памире у Китайской границы, у перевала Томуруя (93536 м) питается в основном горными реками Заалайского хребта.
Быстро проскочив небольшой городок Кокташ, автобус начал подниматься в горы. Все годы моей работы в Таджикистане постоянно велись работы по выпрямлению и расширению дороги, тем не менее, дорожные происшествия, часто с трагическим исходом, происходили почти каждый день.
Двигаемся дальше, петляя теперь уже не на подъеме, а на спуске. Водители Таджикистана неофициально делились на две категории. Одни ездили по Сталинабаду, соблюдая правила дорожного движения, другие гоняли машины по спускам, подъемам и изгибам горных дорог, постоянно рискуя сорваться в пропасть. Пожалуй, в то время на десять водителей попадался один, который одинаково хорошо мог ездить по горам и городским улицам. Спуск с перевала, как на север, так и на юг, можно было осуществлять, не включая двигателя почти на половине пути.
дорога протянулась по равнине до моста через Вахш. Этот охраняемый пограничниками мост – северная граница Вахшской долины. Мост узкий – автомобильно-железнодорожный, его можно проскочить с ходу, а можно простоять более получаса, пропуская мотовоз с хлопком или перегон отары овец. Зимой Вахш еле дышит, так как в горах почти отсутствует таяние снегов, но долина его, заваленная огромными валунами, напоминает, что Вахш не зря по-таджикски значит «дикий» и летом во время таяния ледников он в полную силу показывает свой свирепый нрав.
У моста небольшая чайхана, которую все время моего пребывания в Таджикистане обслуживали молодая немка с помощницей татаркой, с которыми у меня впоследствии установились вполне дружеские отношения. Река Вахш – северная граница зоны спецпереселения. В предшествующие моему приезду времена спецпереселенцев через мост не пропускала охрана, а податься им было некуда. На востоке Памир, на юге Афганистан, а на севере и западе дикий непереходимый Вахш. Во время моего приезда спецпереселенцы могли уже передвигаться по всей территории Таджикистана, но выезд на родину им был запрещен.
Еще продолжало действовать запрещение покидать зону спецпереселения под угрозой уголовной ответственности. От моста до города Курган-Тюбе – двенадцать километров. Природа резко изменилась. Сильно грело солнце, снега нигде не было. Полностью и чисто от гуза-паи (стеблей хлопчатника) были убраны все хлопковые поля. На въезде в город вполне приличное здание школы, а вот и автовокзал с филиалом дорресторана (памятник Костиной деятельности).
Если посмотреть на карту Вахшской долины того времени, она была памятником большевистского и коммунистического руководства. Среди районных центров были: Куйбышевабад, Кагановичабад, Микоянабад, Молотовабад, Кировабад, а среди кишлаков и совхозных поселков им. Ворошилова, Ворошиловабад, имени Кирова, Чапаева, Сталина (дважды), Тельмановский, им. Карла Маркса и т.д.
На попутной машине через кишлак Ильты я через несколько минут прибыл к месту назначения. Недавно построенная МТС находилась буквально в райском месте. Город под боком, ближе, чем свой райцентр и, следовательно, районное начальство. Ранее на территории нашей МТС были фруктовые сады. Наша нефтебаза была огражденной территорией персикового сада, везде росли абрикосы, грецкие орехи, шелковица. Сеть арыков обеспечивала более или менее прохладное существование. Во дворе мастерской располагался хаус (маленький бассейн), в который мы в летнюю изнуряющую жару несколько раз в день погружались для охлаждения.
Добравшись до МТС, я явился к директору Сергею Крейдику, он ожидал меня вместе с главным инженером Артюховым, которого все сотрудники называли просто Фомич. Крейдик был сухой, неулыбающийся, сдержанный, Артюхов, наоборот, полный, веселый, говорливый. Если Артюхов был явно доволен моим назначением, то у Крейдика мое явление вызывало некоторое неудовольствие и замешательство. Оба они: и Крейдик, и Артюхов – были «Герои Социалистического Труда», оба имели высокий авторитет среди хлопкоробов и руководителей республики. Мое появление им лично ничем не грозило.
Но если Артюхов видел во мне будущего помощника и только, то у Крейдика были свои причины для недовольства. Он действительно был специалистом, великолепно владевшим вопросами хлопководства и организации работы МТС, преданный работе вообще и своей новой МТС особенно. В организацию ее он вложил огромные силы, а здоровьем не блистал. Беспокойство его вызывал разрыв семейственности, который существовал в МТС. Дело в том, что две ключевые должности, позволяющие держать в руках и достаточно контролировать всю хозяйственную деятельность, находились в руках его ближайших родственников.
Бухгалтер-экономист – весьма ответственная должность – составитель и контролер исполнения финансовых планов, и контролер действий главного бухгалтера – жена Крейдика, а заведующий МТМ – должность, в которую я вступал и которая позволяла контролировать оборот запасных частей, приобретение и пуск сельхозтехники, тракторов, автомобилей и рабочий процесс на территории МТС, занимал младший брат его жены. Таким образом, мое появление как бы нарушало монополию семейства Крейдика на командование рычагами управления МТС. Тем более что прибыл я из Москвы и черт его знает, какие виды на меня были у начальства.
Артюхов, как и Крейдик, имел огромный опыт работы по механизации хлопководства, но не имел высшего образования. Позднее я узнал, что Крейдик потерял здоровье, самоотверженно работая в тяжелых условиях Вахшской долины, и Артюхов не терял надежды занять его место. Следует отметить, что встретили они меня спокойно и благожелательно, и Крейдик определил мне штатную квартиру главного специалиста МТС, хотя я был один, единственным моим багажом было солдатское одеяло, и вполне был бы удовлетворен, получив для жилья маленькую комнату. Так как все работники МТС вели собственное автономное хозяйство и общественного питания, кроме небольшой закусочной, не было, а молодая энергичная жена Крейдика держала корову, она предложила мне утром и вечером покупать по литру молока. К обоюдному удовольствию, договор состоялся.
Буквально со следующего утра я начал вникать в МТСовскую жизнь и работу. Большинство работающих были так называемые «спецпереселенцы». Их состав характеризовал направленность репрессий, обрушивавшихся на те или иные народы и слои населения в разные годы. В зоне нашей МТС находились немцы Поволжья, немцы Украины, крымские татары, литовцы, русские «кулаки» и украинские «националисты», отбывшие срок заключения, но не имевшие права вернуться на родину и, наконец, небольшое количество полячек и так называемых самарских проституток, которые были выдворены из Куйбышева в преддверии переезда туда Совнаркома в начальный период Великой Отечественной войны.
Во время моего пребывания постоянная контрольная проверка-регистрация переселенцев была отменена, но запрещение на выезд действовало и отменялось с большими перерывами для каждой категории отдельно. Первыми получили разрешение на выезд полячки и литовцы.
Все переселенцы жили под прессом Указа Верховного Совета СССР от 26 октября 1948 г., содержание которого ясно из заголовка: «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного переселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Великой отечественной войны». Эти «обязательно и постоянно» переселенные лица мужественно трудились во славу Советского Союза и терпеливо ждали решений о разрешении возвратиться на свою родину. В годы моей работы в Таджикистане такие решения только начали созревать для ничтожного меньшинства переселенцев. В то же время за все время моего пребывания в Вахшской долине я не слышал ни об одном случае побега спецпереселенцев.
В Вахшской долине в полях в январе никаких следов снега не было, и солнце ласкало землю и людей. Я приступил к работе в МТМ. Первый, с кем пришлось иметь дело, был сельхозмеханик Лиференко (бывший «бандеровец»). Хитроватый, веселый, не дурак выпить, Лиференко до моего приезда получил задание от Артюхова собрать рамы для сцепления зерновых сеялок, которые из ГУТАПа (организация, занимавшаяся распределением и поставкой сельхозтехники) были привезены в МТС в разобранном виде. Техника была не сложная, но требовала или предыдущего опыта общения с ней, или умения разобраться в прилагаемом заводом руководстве.
Ни того, ни другого у Лиференко не было. Не желая показать ни незнания, ни неумения, он исхитрялся делать работу, советуясь со мной по поводу сборки. Посмотрев чертежи, я тут же показал ему, что и куда необходимо привинтить, и получил первые очки в завоевании авторитета. Впрочем, мой авторитет установился сразу. Мне были недоступны две вершины: колоссальный практический опыт Артюхова и высочайший инженерный уровень родившегося в Крыму Умера Эшреврта – «строителя корабля» из Ленинграда, «волей партии» и случайных обстоятельств попавшего в «спецпереселенцы».
История Умера полностью втискивалась в рамки произвола власти того времени. Отец его был связан с красными партизанами и погиб во время врангелевских времен в Крыму. Умер рос без отца, под опекой местной власти, хорошо учился в школе, и после её окончания в виде поощрения был послан в Ленинград, где окончил судостроительный институт. После окончания института был направлен на один из Ленинградских заводов и отлично работал на строительстве военных кораблей. За эту работу он был награжден орденом Ленина.
В конце войны, в 1944 году, после освобождения Крыма он получил командировку, не помню точно, но, кажется, для осмотра и оценки состояния производственных возможностей одного из Севастопольских заводов, и, как он говорил, у него было неудержимое желание посетить родное селение. К несчастью, он приехал домой в момент, когда производилось массовое выдворение жителей. Никто его не слушал, документы отобрали и обещали разобраться по прибытии на место. К моему приезду «разбирательство» длилось уже 10 лет, и Умер работал бригадным механиком во 2-й Октябрьской МТС. Между нами с первых дней установилось дружеское взаимопонимание, которое сохранилось до моего отъезда в Дагана-Киикскую МТС.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-06-07 12:03 pm (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Лытдыбр (https://www.livejournal.com/category/lytdybr/?utm_source=frank_comment), Производство (https://www.livejournal.com/category/proizvodstvo/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
no subject
Date: 2025-06-07 07:47 pm (UTC)