![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"...По состоянию на конец 1985 года я имел стаж работы по специальности в качестве следователя прокуратуры менее одного года после окончания в 1984 году юридического факультета. Работал на должности следователя Дзержинской межрайпрокуратуры Минской области прокуратуры Белорусской ССР.
Ко времени моего командирования в Ташкент из прессы (а уже в СССР наступило время гласности) всем было известно, что в Узбекистане работает несколько следственных бригад под эгидой следователей по особо важным делам прокуратуры СССР, которые занимаются расследованием уголовных дел о взяточничестве в различных сферах жизнедеятельности, а также о расхищении социалистической собственности, в первую очередь в системе производства и заготовки хлопка.
Поэтому, за ними закрепилось название хлопковые дела. Понятия о наличии не просто взяточничества, а коррупции, в СССР тогда еще не существовало, так как она – коррупция, не вписывалось в идеологические догмы того времени: пребывания страны в периоде развитого социализма, которому, дескать, чужда коррупция, так как она присуща лишь загнивающему капиталистическому обществу.
https://proza.ru/2023/04/09/1649
На момент моего прибытия в Ташкент, там уже, как я выше указал, работала следственная группа под руководством следователей по особо важным дела при Генеральном прокуроре СССР Гдляна Т.Х. и Иванова Н.В. Были другие следственные группы под руководством также следователей Генеральной прокуратуры. Так, помнится фамилия руководителя следственной группы Свидерского, члены которой занимались непосредственно хлопковыми делами, т.е. установлением фактов приписок количества собранного хлопка, и, соответственно, установлением количества похищенных денежных средств, выплаченных за этот приписанный хлопок. В то же время, сейчас в Википедии применительно к набору ключевых слов «хлопковое дело» почему-то открывается упоминание лишь о Гдляне и Иванове, как руководителях следствия по хлопковым делам. В том же Интернете звучат цифры, что по хлопковым делам было возбуждено и расследовалось примерно 800 уголовных дел, по которым было привлечено к ответственности свыше 4 тысяч человек. Гдлян же, ведет речь, что их с Ивановым группой было привлечено к уголовной ответственности чуть больше 60 человек. Поэтому, неправильно борьбу со взяточничеством в Узбекистане в те годы увязывать лишь со следственной группой Гдляна и Иванова.
Так, я в составе данной следственной группы никогда не состоял, хотя пару раз мне приходилось пересекаться с вышеуказанными следователями по тем или иным вопросам, которые возникали в ходе работы. В частности, чтобы получить разрешение на допрос по своему делу того или иного фигуранта, который был арестован группой Гдляна- Иванова, числился за ними, и без разрешения этих руководителей следствия нельзя было допросить такое лицо. Конвоиры не приведут его для допроса.
По прибытию в Ташкент 28 октября 1985 года, я был представлен начальнику следственной части прокуратуры Узбекской ССР Лаптеву Виталию Юрьевичу, который определил меня для работы в составе следственной группы прокуратуры республики, которой руководил такой же как и я, ранее прикомандированный - следователь прокуратуры Орловской области Логвинов Николай Николаевич. Другое дело, что я был тогда мальчишка с годовым стажем и со званием, соответствующим воинскому, младший лейтенант, а Логвинов был следователь со стажем, опытом, в звании младшего советника юстиции, соответствующем званию майора.
В этой нашей группе было около 10 человек. Кое кого уже, к сожалению, не помню. Хорошо помню земляка – следователя прокуратуры Пинского района Брестской области Лешкевича Виктора (к сожалению, давно уже покойного), следователя из Целинограда Казахской ССР Георгиади Александра, следователей из разных областей российской федерации Савиновских Алексея, Шитова Валерия, следователя из прокуратуры Еревана Чилингаряна Артема Сергеевича, военного следователя - моряка, вроде из Таллинского гарнизона Вараксина Анатолия. Были следователи различных военных прокуратур, в частности был следователь военной прокуратуры Минского гарнизона Ш. Все мы друг с другом пересекались, были знакомы, так как жили в одной гостинице под названием Ташкент.
Что касается наших вышестоящих руководителей следствия. Упомянутый мною выше начальник следственной части прокуратуры Узбекской ССР Лаптев Виталий Юрьевич также из приезжих. Он ранее работал следователем прокуратуры Красноярского края, откуда также в свое время был командирован для оказания практической помощи, а затем, в связи с тем, что в системе прокуратуры Узбекистана, как и в партийных органах, органах власти, управления, судебной системы была замена многих местных кадров, которых посчитали неблагонадежными, на приезжих, он и был назначен начальником следственной части. А потом уже и сам он подбирал кадры следователей для своего отдела.
Приезжими варягами на тот момент были и прокурор Узбекской ССР Бутурлин, а также его заместитель - Гайданов Олег Иванович. Именно с последним, не считая Лаптева, и пришлось наиболее часто общаться на совещаниях, обсуждениях, когда необходимо было получить санкцию прокурора, которую давал именно он, как заместитель прокурора республики по следствию, а также, когда коллективно обсуждались и принимались решения о наиболее важных процессуальных действиях по делам: предъявлении окончательного обвинения, согласовании его текста, принятии решения о направлении дела в суд, либо о его прекращении.
Как я уже указал, жили мы в гостинице Ташкент в двухместных номерах. Рабочее же место, по крайней мере, первый год, фактически располагалось в здании центрального аппарата КГБ Республики Узбекистан. Здание это находилось на расстоянии 5- 10 минут ходьбы от гостиницы, что было очень удобно. Для входа в здание КГБ каждому был выписан пропуск, который необходимо было предъявлять прапорщику всегда не только на входе, но и на выходе из здания. Не является секретом, что именно сотрудники КГБ осуществляли оперативную работу по нашим делам, которые расследовались в отношении действующих и бывших сотрудников МВД, о чем ниже.
В состав нашей следственной группы под руководством Логвинова, помимо названных мною выше ребят - следователей системы органов прокуратуры, был включен и местный следователь КГБ Сайфутдинов Алишер. Для чего - не буду строить конспирологические версии. Может и для присмотра, в том числе и за нами, не знаю. Но впечатления о нем, как о человеке, коллеге, товарище, остались хорошие. Такой же молодой парень, каким был тогда и я, добросовестно выполнял поручаемую ему руководителем группы следственную работу. В свободное время вместе отдыхали, пили чай, и не только. После моего возвращения домой в Беларусь, связи с ним прервались. По неподтвержденным данным, вроде он впоследствии дослужился до начальника службы охраны или безопасности Каримова в бытность последнего Президентом Узбекистана.
Первое время после прибытия в Ташкент наша группа нарабатывала материал в отношении председателя Навоийского облисполкома, в связи с чем с кем-то из ребят я выезжал в г. Навои. Вместе с оперативниками КГБ, которые притаскивали нам свидетелей, собирали какие - то доказательства, допрашивали людей. Конкретики, уже не помню, так как дело в моем производстве не находилось, а выполнялись те или иные поручения руководителя группы.
Наряду с участием в этом расследовании, достаточно быстро после прибытия в Узбекистан и начала нашей работы в составе следственной группы, нам – перечисленным выше членам нашей группы поступило задание руководителя, выехать с сотрудниками КГБ в один день в разные места республики для задержания с целью заключения под стражу ряда действующих и бывших сотрудников системы МВД Узбекистана. Я был направлен в г. Андижан, где был задержан заместитель начальника следственного управления МВД Узбекистана. Фамилия его, насколько помню, была Султанов.
А вот его слова после объявления ему мною постановления об аресте, что он подозревается в совершении взяточничества, запомнил навсегда. Он сказал: «Это какая-то нелепость». Тогда же были арестованы и другие старшие офицеры – в основном бывшие руководители управлений МВД. В частности, начальник следственного управления МВД Калустьян С., начальник управления БХСС МВД Юлдашев Ю., его заместитель Нарижный Н., начальник управления исправительно-трудовых учреждений МВД Алимов М., бывший начальник ОБХСС УВД Ташкентского горисполкома Урунов А. Все эти лица были арестованы на основании постановлений, вынесенных руководителем нашей группы Н. Логвиновым с санкции руководства прокуратуры Узбекской СССР в лице заместителя прокурора О. Гайданова. Группа Гдляна отношения к этому не имела, хотя не секрет, что основаниями для заключения этих лиц под стражу в основном были первичные материалы, наработанные группой Гдляна.
Естественно, после ареста в один день данной немалой группы лиц, сразу навалилось много работы: осмотры, обыски, предъявления обвинений, допросы, рассмотрение и подготовка ответов на жалобы, доклады информации руководству прокуратуры. Все это легло на плечи руководителя нашей группы Николая Логвинова. Мы же - члены следственной группы, приходили на работу и выполняли те или иные его поручения. А, если он не успевал из - за собственной занятости, дать то или иное поручение, так как постоянно из здания КГБ, где мы дислоцировались, отлучался в прокуратуру республики, то и вообще, мы могли день фактически пробездельничать.
Но ответственным за все оставался именно он, и он заваливался работой, не успевал. К тому же, ему было необходимо заканчивать дело по Навоийскому председателю облисполкома Асатову Поэтому, через некоторое время руководство сообразило, что надо что-то менять, и внесло коррективы в организацию нашей работы. Уголовное дело, которое было до этого общим применительно ко всем вышеназванным фигурантам, которое находилось в производстве у руководителя группы Логвинова, было разделено на отдельные уголовные дела в отношении каждого арестованного, и расследование уже этих отдельных дел было поручено конкретным следователям из состава нашей следственной группы.
Мне было поручено расследование дела в отношении бывшего начальника ОБХСС УВД Ташгорисполкома Урунова А. Естественно, это сразу наложило отпечаток на работу каждого, кто принял дела к производству, ибо теперь ты становился ответственным за результаты работы, которые ты должен будешь докладывать непосредственно руководству прокуратуры Республики. Тут уже не побездельничаешь.
Может немного забегая наперед, скажу, что не все дела в отношении указанных выше лиц, дошли до суда, несмотря, на то, что мы - следователи делали все от нас зависящее для доказывания их вины. Конечно, в основном мы работали над проверкой и закреплением доказательствами материалов, предоставленных нам сотрудниками КГБ.
Почему не все дела дошли до суда? Отвечу, что не в последнюю очередь и потому, что наша группа незаконных методов следствия не допускала, насилия не применяла, и в лица допрашиваемым, о чем повествование будет ниже, не плевала. А доказывать получение взятки без поимки с поличным, ой как не просто. Поэтому, по некоторым делам после полугодичного содержания арестованных под стражей Генеральная прокуратура СССР сроки ареста не продлила, и люди были выпущены на подписку о невыезде. Правда, мне Генеральный прокурор СССР Рекунков срок содержания Урунова продлил еще на положенных 3 месяца.
Теперь, более подробно, что касается Урунова, следствие в отношении которого было поручено вести мне. Урунов – это своего рода Чурбанов местного узбекского масштаба. Благодаря тому, что он женился на дочери министра внутренних дел Узбекистана Яхъяева, который был кунаком 1 секретаря ЦК Компартии Узбекистана Рашидова, карьера Урунова резко пошла вверх по служебной лестнице, и к 26 годам он успел поруководить ОБХХ и г. Ташкента и в Ташкентской области. При этом, благодаря своему родству, как говорится, ногой открывал кабинеты МВДшных узбекских полковников и генералов – заместителей Яхъяева, которые к капитану ( а потом майору) Урунову обращались заискивающе, не иначе, как Алимжан Салиевич.
Конечно, может не все заместители, но Бегельман Пиня Борухович точно. И вот, открыв в один из дней таким образом двери кабинета Бегельмана, Урунов пересказал последнему содержание разговора, в котором Бегельман в узком кругу (из которого кто - то его и сдал) негативно высказывался в адрес Яхъяева. При этом, Урунов высказал предположение, что Яхъяеву информация о таком разговоре может очень не понравиться, с чем Бегельман не мог не согласиться. Испугавшись, Бегельман стал просить Урунова поспособствовать, чтобы для него не наступили негативные последствия. На это Урунов сказал, что он решит данный вопрос, но для этого необходимы деньги, как он выразился, на ресторанчик для Яхъяева. После чего, по словам Бегельмана, им были переданы Урунову семь с половиной тысяч рублей.
Так как эти действия, в результате которых зам министра передал не маленькую денежную сумму своему подчиненному майору, не могли быть квалифицированы, как получение Уруновым взятки, они были квалифицированы, как подстрекательство Уруновым Бегельмана к даче взятки Яхъяеву, с чем согласился и суд. При этом, не могу не признать, что изначально Бегельман дал показания об этом группе Гдляна. Затем подтверждал их нам на следствии, а также и в суде, в связи с чем Урунов был осужден на 7 лет лишения свободы. Были ли правдивы показания Бегельмана или нет, сейчас сказать однозначно сложно. Но, то, что они в то время были убедительны для нас - для следствия, и для суда оказались таковыми, это факт.
Я не исключаю, что впоследствии, когда группа Илюхина, о чем мною написано здесь ниже, стала искать доказательства виновности Гдляна и его следователей в нарушениях законности, в связи с чем многие, а, возможно и все, к этому времени осужденные и подследственные арестованные, начали отказываться от своих ранее данных показаний, от этого эпизода по передаче денег Урунову мог отказаться и Бегельман. Мне это не известно. Но, если такого реального факта не было, то, спрашивается, зачем о нем изначально давал показания Бегельман, кто его тянул за язык, кому были нужны показания на некоего Урунова, которого к тому времени уже выгнали из системы МВД.
Тем более, что этот факт, что генерал откупался деньгами от подчиненного майора, никак не красил замминистра. Я еще могу понять, если бы Бегельман дал очередные показания на кого-либо из вышестоящих руководителей системы МВД, что было важным Гдляну для раскрутки его дела, но придумывать, что передал деньги своему нижестоящему подчиненному, – какой смысл.
И, для нас - представителей следствия, тогда, и для суда, я думаю, основным доводом в подтверждение того, что Бегельман говорит правду, были собранные значительные материалы, касающиеся исследование личности Урунова. В ходе следствия был допрошен не один десяток, как действующих, так и бывших сотрудников милиции, как вышестоящих по отношению к занимаемой им должности, так и его подчиненных – руководителей и рядовых сотрудников районных отделов БХСС. Я не припомню, чтобы кто-то сказал доброе слово в его адрес, то есть дал положительные показания о нем.
Все характеризовали Урунова, как молодого зарвавшегося выскочку, который в общении с подчиненными вел себя нагло, бесцеремонно. При этом, не взирал на разницу в возрасте, что особенно болезненно воспринималось узбеками – людьми, воспитанными в традициях уважительного отношения к старшим. А многие из числа лиц, на которых Урунов указывал, что они ему якобы передавали взятки, просили меня провести очные ставки с ним, чтобы можно было в ходе очной ставки «заехать ему в морду».
Но, необходимости в очных ставках в основном не возникало, так как в ходе следствия было установлено, что все эти лица, на которых он указывал, как на передававших ему взятки в бытность его руководителем ОБХСС, это как раз те лица, которые пострадали не без его участия, то есть были или по его инициативе уволены, или понижены в должности, или иным образом наказывались. Как поясняли мне эти лица, именно за то, что они не передавали ему взятки, он их и гнобил тем или иным образом. Поэтому, ни у кого не возникало сомнений, что Урунов мог поступить так в отношении Бегельмана, не смотря на субординацию. Для него тогда, с учетом его характера и наглости, не существовало какого-либо табу.
Я не знаю, для чего Урунов давал показания, называя разных лиц, якобы передававших ему взятки. Надо полагать, чтобы отвлекать нас на пустую работу. А вот, когда мною была проведена ему очная ставка с неофициальным хозяином Алайского (основного) рынка в Ташкенте Наджимутдиновым Салахитдином, который изобличал его в вымогательстве взятки в 25 тысяч рублей, то на ней Урунов «рвал и метал», угрожал и мне и Наджимутдинову. А спустя непродолжительное время после этой очной ставки выяснилось, что, сидя в СИЗО, Урунов разработал план устранения Наджимутдинова. Для этого он собственноручно написал ряд писем к потенциальным исполнителям будущего убийства, в которых прямо заказал совершение убийства Салаха, и написал, что орудие для убийства - пистолет Вальтер можно взять в Самарканде у его - Урунова брата. После этого мы с сотрудниками КГБ поехали в Самарканд, взяли пистолет, а заодно и брата.
Мне интересно было бы узнать, смог ли впоследствии брат Урунова простить его за свою поломанную судьбу, когда он, занимая по тем временам не пыльную должность торгового инспектора по Самаркандской области, сел на несколько лет в тюрьму за хранение оружия из-за самоуверенности своего выскочки брата, который хвалился тем, что он окончил специальную Омскую школу милиции с уклоном на оперативную работу, и что в бытность его работы в ОБХСС у него 200 агентов работали по камерам в ИВС, и после таких заявлений, находясь в СИЗО КГБ, вдруг сам стал писать письма, и передавать их «потенциальному киллеру на свободу».
При обыске в квартире Урунова был обнаружен автореферат диссертации на соискание кандидата юридических наук, тема которой также была связана с оперативной работой. Так как на диссертации был гриф для служебного пользования, она была мною направлена в тот самый институт МВД где-то в Москве, при котором Урунов состоял соискателем, хотя бабушка Алимжана Салиевича в свой жалобе, направленной в 12 адресатов в Москве, указала, что я совершил «плагиатское воровство» этой диссертации.
Поэтому, в связи с всплывшими фактами организации убийства свидетеля, а также хранения вместе с братом пистолета, после направления в суд описанной мною выше части дела о получении денег от Бегельмана, по которому Урунов был осужден на 7 лет, имелась необходимость продолжения следствия.
И вот тот период следствия, в ходе которого мною расследовался эпизод организации убийства свидетеля «великим» милицейским оперативником в период его нахождения под стражей в сизо КГБ, для меня – молодого амбициозного следователя доставлял неимоверное удовольствие. Психологическая дуэль следователя и преступника, с постепенным предъявлением допрашиваемому доказательств, здесь была, простите меня за нескромность, не менее крутая, чем дуэль Порфирия Петровича и Раскольникова в «Преступлении и наказании», поэтому, не могу ее не описать.
После задержания в Самарканде его брата с пистолетом, поднимаю в кабинет на допрос Урунова, и предлагаю рассказать, кого это он решил убить и откуда у него оружие. Естественно, выслушиваю возмущение и негодование в свой адрес за, дескать, провокационные, неуместные по отношению к нему – порядочному человеку, вопросы.
Достаю, показываю Вальтер, и спрашиваю, откуда в Узбекистане, где не было войны с немцами, такая красивая немецкая штучка. Опять же, возмущение и негодование, что не знает никаких Вальтеров. Следующий вопрос: не хотите рассказать о пистолете, тогда расскажите, когда, кому, сколько писем с просьбой убить Наджимутдинова написали, через кого их передали из сизо на свободу. Негодование Урунова нарастает. Какие письма, что ты несешь, следователь.
После этого предъявляю письма, не одно, а несколько, которые адресованы вроде какому-то вору в законе. Это не мои письма, я их не писал, - следует ответ. После этого, предъявляю заключение почерковедческой экспертизы о том, что письма написаны его рукой, и что они написаны им в добром здравии ума. После этого слышу угрозы в свой адрес, а также угрозы, что в Беларуси они найдут не только меня, но и моих родителей, а также отказ отвечать на мои дальнейшие вопросы с требованием отвести его в камеру. Отпуская его с того допроса, я переживал, чтобы он не сошел с ума от переваривания всей полученной от меня информации. Тем более, что ему было сказано, что ты же понимаешь, что мы взяли не только пистолет, но и хранителя пистолета, т.е. брата.
Впоследствии, по – прежнему, считая себя самым умным и хитрым, способным всех переиграть, Урунов даст первичные показания, что письма на свободу из сизо он, якобы, передавал через сокамерника – майора советской армии, русского по национальности, который за что-то был привезен из Афганистана, арестован, и помещен в сизо КГБ .
Когда, после допроса данного майора, я сообщил Урунову, что последний не подтверждает его показания, Урунов поменял позицию, заявив, что на самом деле он передавал письма через другого сокамерника, какого - то узбека. Есть хорошая народная, или, быстрее всего, библейская, мудрость – кто поверит тебе, единожды совравший. Когда и этот второй категорически отрицал свою причастность, Урунов стал давать показания в отношении очередного сокамерника, который также отрицал свою причастность.
В результате, будем считать так, данный момент остался не выясненным. Специалисты меня поймут. Он следствие, скажем так, особо не интересовал, так как на доказанность вины Урунова в организации убийства Наджимутдинова, которое, говоря юридическим языком, не было доведено до конца по независящим от Урунова обстоятельствам, принципиально не влиял.
На сегодняшний момент, когда в Беларуси (полагаю, что и в Узбекистане тоже) имеется Закон «Об оперативно-розыскной деятельности», в котором есть такое средство доказывания, как оперативный эксперимент, суть которого в том, что гражданину, в отношении которого имеются сведения о его преступной деятельности, создается обстановка, максимально приближенная к предполагаемой преступной деятельности этого лица, в целях вызывания определенного события, а также получения сведений, необходимых для выполнения задач оперативно-розыскной деятельности, нет никаких сомнений, что за те совершенные им в условиях сизо вышеописанные действия по организации убийства свидетеля, Урунов был бы осужден, к тому же, на немалый срок.
Но в те годы такого процессуального средства доказывания умысла и вины не было. Поэтому, допуская, что оперативная разработка Урунова может быть расценена, как провокация, после обсуждения судебных перспектив по данному делу на совещании у руководства прокуратуры, мною было принято решение о прекращении уголовного преследования в отношении Урунова в этой части. Уже не помню, по какому основанию: за недоказанностью его вины, или же за изменением обстановки, в связи с тем, что он понес наказание, подлежал отправке в места лишения свободы, вследствие чего перестал быть опасен для общества. Соответственно, прекращено было и дело в части вымогательства от Наджимутдинова 25 тысяч рублей по основаниям недоказанности. О проблеме доказывания взяточничестве без изобличения взяткополучателя с поличным, я в конце своего повествования, как уже и ранее обещал, выскажусь более подробно.
Сейчас хочу остановиться на моем участии в расследовании уголовного дела, так сказать, о более «мелких» сотрудниках МВД Узбекистана, применительно к которым, действительно, возникает вопрос, не допущены ли были нарушения законности при их аресте, расследовании дела в отношении их, и т. д. После того, как после направления первой части дела в отношении Урунова в суд, возникла определенная пауза в работе по второй части дела в отношении его, в связи с тем, что он определенное время числился за судом, и производство следственных действий с его участием фактически было невозможно, начальник следственной части Лаптев попросил переключиться, срочно принять к производству уголовное дело в отношении четверых сотрудников милиции, которое ранее было направлено в суд с обвинительным заключением, и которое суд возвратил в прокуратуру для производства дополнительного расследования.
Все эти четверо сотрудников милиции, привлекаемые к уголовной ответственности, содержались под стражей. А уголовно-процессуальное законодательство того времени гласило, что срок содержания арестованных под стражей после возвращения дела для производства дополнительного расследования составляет всего один месяц. И за этот месяц необходимо было выполнить указания суда о восполнении недостатков следствия, которые послужили основаниями для возвращения дела для производства дополнительного расследования, перепредъявить всем обвинение, допросить их по этому новому обвинению, проверить их новые доводы, выдвинутые в свою защиту, если таковые появятся, а также ознакомить всех обвиняемых по новому с материалами дела, каковых было не один том.
Данное дело до этого расследовалось одним также из прикомандированных в прокуратуру Узбекистана следователей военной прокуратуры, которого в связи с ненадлежащим расследованием этого дела отстранили от расследования, и вообще уволили со службы и выгнали из органов прокуратуры. Лаптев сказал: срочно изучай дело, принимай его к производству, чтобы при доследовании ты оперативно устранил недоделки предыдущего следователя, кстати, твоего земляка, и вновь направил дело в суд. Изучив данное уголовное дело, я был в определенном шоке. Мне тогда стало понятно, почему я со своими ребятами из нашей следственной группы каждый рабочий день ходили на работу, а следователь Ш., расследовавший данное дело, вместе с другим его коллегой по службе в военной прокуратуры - следователем Т. периодически шли с утра не на работу, а загорать на Анхор - речку, протекающую в Ташкенте.
После изучения дела я пошел к Лаптеву, и сказал ему: Виталий Юрьевич, я готов принять дело к своему производству. Но я заранее должен довести до Вашего сведения, что в таком случае я, как лицо, принимающее процессуальное решение о всех процессуальных действиях по делу, а также о дальнейшем движении его, выпущу всех арестованных из-под стражи, так как за месяц, которым мы располагаем, невозможно «спасти» это дело, и направить его в суд без проверки показаний лица, изобличающего этих сотрудников ( фамилия этого особо опасного рецидивиста-изобличителя была Трифонов) по всем другим называемым им фактам, а прокуратура СССР однозначно срок дальнейшего содержания этих арестованных под стражей не продлит. Данное дело при таком его поверхностном расследовании в месячный срок не может быть реанимировано, никакой суд не вынесет по нему обвинительный приговор.
Нельзя фактически на одних показаниях работавшего по камере агента, на котором самом, как говорится, клейма негде поставить, которого сотрудники милиции на свою беду расконвоировали, и который, благодаря этому, сел в поезд, приехал в Москву и заявил, что он тоже борец со взяточничеством, так как преподносил работавшим с ним милиционерам те или иные мелочные подарки, осуждать людей.
При том, что в ходе проводившегося до этого в течение полугода следствия никоим образом не проверялись, и не нашли подтверждения его росказни о других аналогичных его взаимоотношениях, похождениях и подношениях.
Такой вариант Лаптева не устроил. Ведь, он стоял у истоков возбуждения данного уголовного дела, с его ведома и согласия были арестованы все обвиняемые сотрудники милиции, которые к этому времени уже в СИЗО провели немалое время. Лаптев сказал, что, в таком случае, он поручит принять дело к производству иному следователю, а меня попросил лишь поездить в следственный изолятор, чтобы помочь оперативно ознакомить обвиняемых, которых, как я указал, было четверо, и с каждым нужно было сидеть при ознакомлении, с материалами дела.
При этом, он высказался, что, дескать, как же так, они – эти местные начальнички, милиционеры здесь в Узбекистане обнаглели, зажрались, обложили людей данью и т.п. На это я парировал, что, дескать, нельзя всех грести под одну гребенку, нужно в каждом конкретном случае давать объективную оценку имеющимся доказательствам, вне независимости от того, касается это узбеков, или же русских с белорусами, имея ввиду Лаптева и себя. При этом я свою позицию применительно к данном делу изложил в своем рапорте на имя заместителя прокурора республики Гайданова, в котором также указал, что считаю, что на сегодняшний день по данному делу лишь имеется достаточно доказательств для привлечения к уголовной ответственности за злоупотребление служебным положением вышестоящего начальника этих четверых арестованных ребят -начальника 6 отдела УУР МВД УзССР Шиманского В.Д.( судя по фамилии, его предки видно выходцы из Беларуси, так как такие фамилии у нас распространены), по команде которого и был расконвоирован особо опасный рецидивист Трифонов, а также ему предоставлялись всяческие льготы, включая возможность близкого общения с женщинами с выпивками.
Лаптев принял у меня данный рапорт, расписавшись на копии его, сообщив, что он сам его доложит Гайданову. В итоге, дело принял к производству местный молодой следователь, который не спорил с Лаптевым, корректировал с ним новый текст обвинения. Я лишь сидел в СИЗО при ознакомлении ребят с материалами дела. Познакомился с ними. Помню, что старшего оперуполномоченного звали Юнусов Анварбек, еще одного молодого звали Гайфуллин Руслан, фамилии двоих оставшихся Миралимов и Каратаев. С ними в перерывах между чтением, когда ребята хотели переключиться, чтобы «голова отдохнула» от дела, мы хорошо общались, на разные темы. Конечно, этому поспособствовало то, что я не скрывал от них, что считаю, что все они будут оправданы, что, наверное, положительно расположило их ко мне.
Естественно, я не мог им сообщить, и не сообщил все перипетии моего общения с Лаптевым, что предшествовало моему участию в их деле. В итоге, насколько мне впоследствии, когда я уже был дома в Беларуси, сообщали ребята из Ташкента, так и получилось, как я оценивал перспективу. Может и не сразу, если не судом 1 инстанции, то кассационной инстанции, все эти четверо сотрудников были освобождены из - под стражи, и, судя по всему, оправданы. Справедливость и законность, получается, восторжествовала.
Можно ли считать, что при расследовании этого дела были допущены нарушения социалистической законности. Думаю, да. Хотя никто этих ребят не избивал, не принуждал, не плевал им в лицо, как «колун» из группы Гдляна Карташян, о котором мой рассказ чуть ниже. Но, для меня очевидно, что арестованы они были без наличия к тому достаточных оснований, следствие проводилось отвратительно, надлежащий надзор за следствием не осуществлялся. Прокуратура не способна была своевременно признать свою ошибку, прекратить дело за недоказанностью вины, освободив арестованных из-под стражи. Конечно, всему этому способствовал пресловутый обвинительный уклон, о котором можно писать отдельные книги. А все вместе взятое из выше мною перечисленных недостатков следствия по этому делу, в своей совокупности и образует понятие нарушения законности. В связи с чем, этих четверых ребят можно считать пострадавшими в те времена, но Гдлян со своей группой здесь не при чем.
Поэтому, переходя к вопросу о якобы повально имевших место незаконных методах ведения следствия в период расследования приезжими следственными бригадами так называемых хлопковых дел, беру на себя смелость заявлять со всей ответственностью, что перечисленные мною в начале моего повествования мои коллеги, которые работали вместе со мною в следственной группе, не допускали незаконных методов ведения следствия, которые можно было бы квалифицировать с точки зрения уголовного кодекса. Хотя, конечно, на всех нас писали жалобы. И не столько эти жалобы писали наши арестованные, сколько их родственники. По крайней мере, родные моего подследственного Урунова в этом преуспели. Жалоба, поданная в Москву от имени бабушки Урунова, о которой я уже выше упоминал, произвела на меня неизгладимое впечатление. Скажу, что ни до того, ни после, за все мои 12 лет работы следователем в прокуратуре, ничего более «масштабного» о том, какой я нехороший человек, написано не было.
Кстати, не могу не отметить разницу в поведении на следствии фигурантов нашего дела – сотрудников МВД, в зависимости от того, ранее они служили оперативниками ОБХСС, которых судя по его публикации, недолюбливал и считал продажными и изобличитель допущенных группой Гдляна нарушений - Ильюхин, или же следователями. Тот же, бывший начальник следственного управления МВД Калустьян Саркис Вартанович оставил о себе в моей памяти самые позитивные воспоминания применительно к его достойному поведению на следствии.
Сразу после его ареста, он занял позицию отказа от дачи показаний (такое право дает процессуальный кодекс), и придерживался ее на протяжении всего следствия по его делу. В то же время, применительно к нам - следователям, вел себя выдержанно, достойно. Отрадно, что он один раз отступил от своей позиции, не давать никаких показаний по делу, и, согласился дать мне показания о личности моего подследственного Урунова, в которых Калустьян не скрывал своего негативного отношения к последнему, к поведению Урунова, и методам его работы в период службы в ОБСС МВД под патронатом своего тестя Яхъяева.
Применительно к Калустьяну, когда он уже приходил для производства следственных действий из дому, со свободы, так как через полгода его содержания под стражей Генеральная прокуратура СССР отказала в дальнейшем продлении этого срока, в моей памяти остался такой эпизод. В то время на каком-то самом высоком уровне предстоял матч между армянской и греческой командами по какому-то виду спорта, наверное, баскетболу. И у Калустьяна со следователем нашей группы Георгиади Александром (греком по национальности) возник спор, чьи земляки победят. Они поспорили на бутылку водки. Я был рефери в этом споре. В итоге, победили греки. После этого Саркис Вартанович принес бутылку, но не водки, а, конечно же, армянского коньяка.
Сказал, что ему – подследственному, нельзя выпивать со следователями, чтобы мы сделали это сами. Мы так и сделали, распив коньяк в гостинице, где я с Георгиади в течение двух лет проживал в одном номере. При этом, мы не побоялись принять эту бутылку, так как понимали, что Калустьяну в силу его человеческой порядочности и в голову не могло прийти впоследствии заявлять, что этим самым он передал нам взятку. Естественно, выпили ее в первую очередь, за здоровье Калустьяна. Тем более, что на момент этого спора, ни я, ни Георгиади не являлись следователями применительно к делу Калустьяна.
Следствие по его делу находилось в производстве нашего коллеги Шитова Валерия, но, так как ранее дело было одно, и мы все друг друга знали, то и здоровались, общались, в том числе и с подследственными, которые были нормальными людьми. Чем закончилось следствие в отношении Калустьяна я не могу сказать, так как я вернулся в Беларусь до того. Я не исключаю, что оно было прекращено за недоказанностью вины. Так же достойно применительно к расследующим его дело следователям себя вел и бывший заместитель Калустьяна Султанов У.
По - другому вели себя представители ОБХСС Юлдашев Ю. и Урунов А. О Юлдашеве я ничего писать не буду, учитывая, что он тогда был уже в достаточно преклонном возрасте, в связи с чем простим старику те фокусы, которые он выкидывал. Об Урунове я уже много чего написал. Для объективности должен сказать, что применительно к бывшему заместителю начальника УБХСС МВД Нарижному Н. я также не могу вспомнить чего-то такого, чтобы высказаться о его недостойном поведении в ходе следствия.
Ко времени моего командирования в Ташкент из прессы (а уже в СССР наступило время гласности) всем было известно, что в Узбекистане работает несколько следственных бригад под эгидой следователей по особо важным делам прокуратуры СССР, которые занимаются расследованием уголовных дел о взяточничестве в различных сферах жизнедеятельности, а также о расхищении социалистической собственности, в первую очередь в системе производства и заготовки хлопка.
Поэтому, за ними закрепилось название хлопковые дела. Понятия о наличии не просто взяточничества, а коррупции, в СССР тогда еще не существовало, так как она – коррупция, не вписывалось в идеологические догмы того времени: пребывания страны в периоде развитого социализма, которому, дескать, чужда коррупция, так как она присуща лишь загнивающему капиталистическому обществу.
https://proza.ru/2023/04/09/1649
На момент моего прибытия в Ташкент, там уже, как я выше указал, работала следственная группа под руководством следователей по особо важным дела при Генеральном прокуроре СССР Гдляна Т.Х. и Иванова Н.В. Были другие следственные группы под руководством также следователей Генеральной прокуратуры. Так, помнится фамилия руководителя следственной группы Свидерского, члены которой занимались непосредственно хлопковыми делами, т.е. установлением фактов приписок количества собранного хлопка, и, соответственно, установлением количества похищенных денежных средств, выплаченных за этот приписанный хлопок. В то же время, сейчас в Википедии применительно к набору ключевых слов «хлопковое дело» почему-то открывается упоминание лишь о Гдляне и Иванове, как руководителях следствия по хлопковым делам. В том же Интернете звучат цифры, что по хлопковым делам было возбуждено и расследовалось примерно 800 уголовных дел, по которым было привлечено к ответственности свыше 4 тысяч человек. Гдлян же, ведет речь, что их с Ивановым группой было привлечено к уголовной ответственности чуть больше 60 человек. Поэтому, неправильно борьбу со взяточничеством в Узбекистане в те годы увязывать лишь со следственной группой Гдляна и Иванова.
Так, я в составе данной следственной группы никогда не состоял, хотя пару раз мне приходилось пересекаться с вышеуказанными следователями по тем или иным вопросам, которые возникали в ходе работы. В частности, чтобы получить разрешение на допрос по своему делу того или иного фигуранта, который был арестован группой Гдляна- Иванова, числился за ними, и без разрешения этих руководителей следствия нельзя было допросить такое лицо. Конвоиры не приведут его для допроса.
По прибытию в Ташкент 28 октября 1985 года, я был представлен начальнику следственной части прокуратуры Узбекской ССР Лаптеву Виталию Юрьевичу, который определил меня для работы в составе следственной группы прокуратуры республики, которой руководил такой же как и я, ранее прикомандированный - следователь прокуратуры Орловской области Логвинов Николай Николаевич. Другое дело, что я был тогда мальчишка с годовым стажем и со званием, соответствующим воинскому, младший лейтенант, а Логвинов был следователь со стажем, опытом, в звании младшего советника юстиции, соответствующем званию майора.
В этой нашей группе было около 10 человек. Кое кого уже, к сожалению, не помню. Хорошо помню земляка – следователя прокуратуры Пинского района Брестской области Лешкевича Виктора (к сожалению, давно уже покойного), следователя из Целинограда Казахской ССР Георгиади Александра, следователей из разных областей российской федерации Савиновских Алексея, Шитова Валерия, следователя из прокуратуры Еревана Чилингаряна Артема Сергеевича, военного следователя - моряка, вроде из Таллинского гарнизона Вараксина Анатолия. Были следователи различных военных прокуратур, в частности был следователь военной прокуратуры Минского гарнизона Ш. Все мы друг с другом пересекались, были знакомы, так как жили в одной гостинице под названием Ташкент.
Что касается наших вышестоящих руководителей следствия. Упомянутый мною выше начальник следственной части прокуратуры Узбекской ССР Лаптев Виталий Юрьевич также из приезжих. Он ранее работал следователем прокуратуры Красноярского края, откуда также в свое время был командирован для оказания практической помощи, а затем, в связи с тем, что в системе прокуратуры Узбекистана, как и в партийных органах, органах власти, управления, судебной системы была замена многих местных кадров, которых посчитали неблагонадежными, на приезжих, он и был назначен начальником следственной части. А потом уже и сам он подбирал кадры следователей для своего отдела.
Приезжими варягами на тот момент были и прокурор Узбекской ССР Бутурлин, а также его заместитель - Гайданов Олег Иванович. Именно с последним, не считая Лаптева, и пришлось наиболее часто общаться на совещаниях, обсуждениях, когда необходимо было получить санкцию прокурора, которую давал именно он, как заместитель прокурора республики по следствию, а также, когда коллективно обсуждались и принимались решения о наиболее важных процессуальных действиях по делам: предъявлении окончательного обвинения, согласовании его текста, принятии решения о направлении дела в суд, либо о его прекращении.
Как я уже указал, жили мы в гостинице Ташкент в двухместных номерах. Рабочее же место, по крайней мере, первый год, фактически располагалось в здании центрального аппарата КГБ Республики Узбекистан. Здание это находилось на расстоянии 5- 10 минут ходьбы от гостиницы, что было очень удобно. Для входа в здание КГБ каждому был выписан пропуск, который необходимо было предъявлять прапорщику всегда не только на входе, но и на выходе из здания. Не является секретом, что именно сотрудники КГБ осуществляли оперативную работу по нашим делам, которые расследовались в отношении действующих и бывших сотрудников МВД, о чем ниже.
В состав нашей следственной группы под руководством Логвинова, помимо названных мною выше ребят - следователей системы органов прокуратуры, был включен и местный следователь КГБ Сайфутдинов Алишер. Для чего - не буду строить конспирологические версии. Может и для присмотра, в том числе и за нами, не знаю. Но впечатления о нем, как о человеке, коллеге, товарище, остались хорошие. Такой же молодой парень, каким был тогда и я, добросовестно выполнял поручаемую ему руководителем группы следственную работу. В свободное время вместе отдыхали, пили чай, и не только. После моего возвращения домой в Беларусь, связи с ним прервались. По неподтвержденным данным, вроде он впоследствии дослужился до начальника службы охраны или безопасности Каримова в бытность последнего Президентом Узбекистана.
Первое время после прибытия в Ташкент наша группа нарабатывала материал в отношении председателя Навоийского облисполкома, в связи с чем с кем-то из ребят я выезжал в г. Навои. Вместе с оперативниками КГБ, которые притаскивали нам свидетелей, собирали какие - то доказательства, допрашивали людей. Конкретики, уже не помню, так как дело в моем производстве не находилось, а выполнялись те или иные поручения руководителя группы.
Наряду с участием в этом расследовании, достаточно быстро после прибытия в Узбекистан и начала нашей работы в составе следственной группы, нам – перечисленным выше членам нашей группы поступило задание руководителя, выехать с сотрудниками КГБ в один день в разные места республики для задержания с целью заключения под стражу ряда действующих и бывших сотрудников системы МВД Узбекистана. Я был направлен в г. Андижан, где был задержан заместитель начальника следственного управления МВД Узбекистана. Фамилия его, насколько помню, была Султанов.
А вот его слова после объявления ему мною постановления об аресте, что он подозревается в совершении взяточничества, запомнил навсегда. Он сказал: «Это какая-то нелепость». Тогда же были арестованы и другие старшие офицеры – в основном бывшие руководители управлений МВД. В частности, начальник следственного управления МВД Калустьян С., начальник управления БХСС МВД Юлдашев Ю., его заместитель Нарижный Н., начальник управления исправительно-трудовых учреждений МВД Алимов М., бывший начальник ОБХСС УВД Ташкентского горисполкома Урунов А. Все эти лица были арестованы на основании постановлений, вынесенных руководителем нашей группы Н. Логвиновым с санкции руководства прокуратуры Узбекской СССР в лице заместителя прокурора О. Гайданова. Группа Гдляна отношения к этому не имела, хотя не секрет, что основаниями для заключения этих лиц под стражу в основном были первичные материалы, наработанные группой Гдляна.
Естественно, после ареста в один день данной немалой группы лиц, сразу навалилось много работы: осмотры, обыски, предъявления обвинений, допросы, рассмотрение и подготовка ответов на жалобы, доклады информации руководству прокуратуры. Все это легло на плечи руководителя нашей группы Николая Логвинова. Мы же - члены следственной группы, приходили на работу и выполняли те или иные его поручения. А, если он не успевал из - за собственной занятости, дать то или иное поручение, так как постоянно из здания КГБ, где мы дислоцировались, отлучался в прокуратуру республики, то и вообще, мы могли день фактически пробездельничать.
Но ответственным за все оставался именно он, и он заваливался работой, не успевал. К тому же, ему было необходимо заканчивать дело по Навоийскому председателю облисполкома Асатову Поэтому, через некоторое время руководство сообразило, что надо что-то менять, и внесло коррективы в организацию нашей работы. Уголовное дело, которое было до этого общим применительно ко всем вышеназванным фигурантам, которое находилось в производстве у руководителя группы Логвинова, было разделено на отдельные уголовные дела в отношении каждого арестованного, и расследование уже этих отдельных дел было поручено конкретным следователям из состава нашей следственной группы.
Мне было поручено расследование дела в отношении бывшего начальника ОБХСС УВД Ташгорисполкома Урунова А. Естественно, это сразу наложило отпечаток на работу каждого, кто принял дела к производству, ибо теперь ты становился ответственным за результаты работы, которые ты должен будешь докладывать непосредственно руководству прокуратуры Республики. Тут уже не побездельничаешь.
Может немного забегая наперед, скажу, что не все дела в отношении указанных выше лиц, дошли до суда, несмотря, на то, что мы - следователи делали все от нас зависящее для доказывания их вины. Конечно, в основном мы работали над проверкой и закреплением доказательствами материалов, предоставленных нам сотрудниками КГБ.
Почему не все дела дошли до суда? Отвечу, что не в последнюю очередь и потому, что наша группа незаконных методов следствия не допускала, насилия не применяла, и в лица допрашиваемым, о чем повествование будет ниже, не плевала. А доказывать получение взятки без поимки с поличным, ой как не просто. Поэтому, по некоторым делам после полугодичного содержания арестованных под стражей Генеральная прокуратура СССР сроки ареста не продлила, и люди были выпущены на подписку о невыезде. Правда, мне Генеральный прокурор СССР Рекунков срок содержания Урунова продлил еще на положенных 3 месяца.
Теперь, более подробно, что касается Урунова, следствие в отношении которого было поручено вести мне. Урунов – это своего рода Чурбанов местного узбекского масштаба. Благодаря тому, что он женился на дочери министра внутренних дел Узбекистана Яхъяева, который был кунаком 1 секретаря ЦК Компартии Узбекистана Рашидова, карьера Урунова резко пошла вверх по служебной лестнице, и к 26 годам он успел поруководить ОБХХ и г. Ташкента и в Ташкентской области. При этом, благодаря своему родству, как говорится, ногой открывал кабинеты МВДшных узбекских полковников и генералов – заместителей Яхъяева, которые к капитану ( а потом майору) Урунову обращались заискивающе, не иначе, как Алимжан Салиевич.
Конечно, может не все заместители, но Бегельман Пиня Борухович точно. И вот, открыв в один из дней таким образом двери кабинета Бегельмана, Урунов пересказал последнему содержание разговора, в котором Бегельман в узком кругу (из которого кто - то его и сдал) негативно высказывался в адрес Яхъяева. При этом, Урунов высказал предположение, что Яхъяеву информация о таком разговоре может очень не понравиться, с чем Бегельман не мог не согласиться. Испугавшись, Бегельман стал просить Урунова поспособствовать, чтобы для него не наступили негативные последствия. На это Урунов сказал, что он решит данный вопрос, но для этого необходимы деньги, как он выразился, на ресторанчик для Яхъяева. После чего, по словам Бегельмана, им были переданы Урунову семь с половиной тысяч рублей.
Так как эти действия, в результате которых зам министра передал не маленькую денежную сумму своему подчиненному майору, не могли быть квалифицированы, как получение Уруновым взятки, они были квалифицированы, как подстрекательство Уруновым Бегельмана к даче взятки Яхъяеву, с чем согласился и суд. При этом, не могу не признать, что изначально Бегельман дал показания об этом группе Гдляна. Затем подтверждал их нам на следствии, а также и в суде, в связи с чем Урунов был осужден на 7 лет лишения свободы. Были ли правдивы показания Бегельмана или нет, сейчас сказать однозначно сложно. Но, то, что они в то время были убедительны для нас - для следствия, и для суда оказались таковыми, это факт.
Я не исключаю, что впоследствии, когда группа Илюхина, о чем мною написано здесь ниже, стала искать доказательства виновности Гдляна и его следователей в нарушениях законности, в связи с чем многие, а, возможно и все, к этому времени осужденные и подследственные арестованные, начали отказываться от своих ранее данных показаний, от этого эпизода по передаче денег Урунову мог отказаться и Бегельман. Мне это не известно. Но, если такого реального факта не было, то, спрашивается, зачем о нем изначально давал показания Бегельман, кто его тянул за язык, кому были нужны показания на некоего Урунова, которого к тому времени уже выгнали из системы МВД.
Тем более, что этот факт, что генерал откупался деньгами от подчиненного майора, никак не красил замминистра. Я еще могу понять, если бы Бегельман дал очередные показания на кого-либо из вышестоящих руководителей системы МВД, что было важным Гдляну для раскрутки его дела, но придумывать, что передал деньги своему нижестоящему подчиненному, – какой смысл.
И, для нас - представителей следствия, тогда, и для суда, я думаю, основным доводом в подтверждение того, что Бегельман говорит правду, были собранные значительные материалы, касающиеся исследование личности Урунова. В ходе следствия был допрошен не один десяток, как действующих, так и бывших сотрудников милиции, как вышестоящих по отношению к занимаемой им должности, так и его подчиненных – руководителей и рядовых сотрудников районных отделов БХСС. Я не припомню, чтобы кто-то сказал доброе слово в его адрес, то есть дал положительные показания о нем.
Все характеризовали Урунова, как молодого зарвавшегося выскочку, который в общении с подчиненными вел себя нагло, бесцеремонно. При этом, не взирал на разницу в возрасте, что особенно болезненно воспринималось узбеками – людьми, воспитанными в традициях уважительного отношения к старшим. А многие из числа лиц, на которых Урунов указывал, что они ему якобы передавали взятки, просили меня провести очные ставки с ним, чтобы можно было в ходе очной ставки «заехать ему в морду».
Но, необходимости в очных ставках в основном не возникало, так как в ходе следствия было установлено, что все эти лица, на которых он указывал, как на передававших ему взятки в бытность его руководителем ОБХСС, это как раз те лица, которые пострадали не без его участия, то есть были или по его инициативе уволены, или понижены в должности, или иным образом наказывались. Как поясняли мне эти лица, именно за то, что они не передавали ему взятки, он их и гнобил тем или иным образом. Поэтому, ни у кого не возникало сомнений, что Урунов мог поступить так в отношении Бегельмана, не смотря на субординацию. Для него тогда, с учетом его характера и наглости, не существовало какого-либо табу.
Я не знаю, для чего Урунов давал показания, называя разных лиц, якобы передававших ему взятки. Надо полагать, чтобы отвлекать нас на пустую работу. А вот, когда мною была проведена ему очная ставка с неофициальным хозяином Алайского (основного) рынка в Ташкенте Наджимутдиновым Салахитдином, который изобличал его в вымогательстве взятки в 25 тысяч рублей, то на ней Урунов «рвал и метал», угрожал и мне и Наджимутдинову. А спустя непродолжительное время после этой очной ставки выяснилось, что, сидя в СИЗО, Урунов разработал план устранения Наджимутдинова. Для этого он собственноручно написал ряд писем к потенциальным исполнителям будущего убийства, в которых прямо заказал совершение убийства Салаха, и написал, что орудие для убийства - пистолет Вальтер можно взять в Самарканде у его - Урунова брата. После этого мы с сотрудниками КГБ поехали в Самарканд, взяли пистолет, а заодно и брата.
Мне интересно было бы узнать, смог ли впоследствии брат Урунова простить его за свою поломанную судьбу, когда он, занимая по тем временам не пыльную должность торгового инспектора по Самаркандской области, сел на несколько лет в тюрьму за хранение оружия из-за самоуверенности своего выскочки брата, который хвалился тем, что он окончил специальную Омскую школу милиции с уклоном на оперативную работу, и что в бытность его работы в ОБХСС у него 200 агентов работали по камерам в ИВС, и после таких заявлений, находясь в СИЗО КГБ, вдруг сам стал писать письма, и передавать их «потенциальному киллеру на свободу».
При обыске в квартире Урунова был обнаружен автореферат диссертации на соискание кандидата юридических наук, тема которой также была связана с оперативной работой. Так как на диссертации был гриф для служебного пользования, она была мною направлена в тот самый институт МВД где-то в Москве, при котором Урунов состоял соискателем, хотя бабушка Алимжана Салиевича в свой жалобе, направленной в 12 адресатов в Москве, указала, что я совершил «плагиатское воровство» этой диссертации.
Поэтому, в связи с всплывшими фактами организации убийства свидетеля, а также хранения вместе с братом пистолета, после направления в суд описанной мною выше части дела о получении денег от Бегельмана, по которому Урунов был осужден на 7 лет, имелась необходимость продолжения следствия.
И вот тот период следствия, в ходе которого мною расследовался эпизод организации убийства свидетеля «великим» милицейским оперативником в период его нахождения под стражей в сизо КГБ, для меня – молодого амбициозного следователя доставлял неимоверное удовольствие. Психологическая дуэль следователя и преступника, с постепенным предъявлением допрашиваемому доказательств, здесь была, простите меня за нескромность, не менее крутая, чем дуэль Порфирия Петровича и Раскольникова в «Преступлении и наказании», поэтому, не могу ее не описать.
После задержания в Самарканде его брата с пистолетом, поднимаю в кабинет на допрос Урунова, и предлагаю рассказать, кого это он решил убить и откуда у него оружие. Естественно, выслушиваю возмущение и негодование в свой адрес за, дескать, провокационные, неуместные по отношению к нему – порядочному человеку, вопросы.
Достаю, показываю Вальтер, и спрашиваю, откуда в Узбекистане, где не было войны с немцами, такая красивая немецкая штучка. Опять же, возмущение и негодование, что не знает никаких Вальтеров. Следующий вопрос: не хотите рассказать о пистолете, тогда расскажите, когда, кому, сколько писем с просьбой убить Наджимутдинова написали, через кого их передали из сизо на свободу. Негодование Урунова нарастает. Какие письма, что ты несешь, следователь.
После этого предъявляю письма, не одно, а несколько, которые адресованы вроде какому-то вору в законе. Это не мои письма, я их не писал, - следует ответ. После этого, предъявляю заключение почерковедческой экспертизы о том, что письма написаны его рукой, и что они написаны им в добром здравии ума. После этого слышу угрозы в свой адрес, а также угрозы, что в Беларуси они найдут не только меня, но и моих родителей, а также отказ отвечать на мои дальнейшие вопросы с требованием отвести его в камеру. Отпуская его с того допроса, я переживал, чтобы он не сошел с ума от переваривания всей полученной от меня информации. Тем более, что ему было сказано, что ты же понимаешь, что мы взяли не только пистолет, но и хранителя пистолета, т.е. брата.
Впоследствии, по – прежнему, считая себя самым умным и хитрым, способным всех переиграть, Урунов даст первичные показания, что письма на свободу из сизо он, якобы, передавал через сокамерника – майора советской армии, русского по национальности, который за что-то был привезен из Афганистана, арестован, и помещен в сизо КГБ .
Когда, после допроса данного майора, я сообщил Урунову, что последний не подтверждает его показания, Урунов поменял позицию, заявив, что на самом деле он передавал письма через другого сокамерника, какого - то узбека. Есть хорошая народная, или, быстрее всего, библейская, мудрость – кто поверит тебе, единожды совравший. Когда и этот второй категорически отрицал свою причастность, Урунов стал давать показания в отношении очередного сокамерника, который также отрицал свою причастность.
В результате, будем считать так, данный момент остался не выясненным. Специалисты меня поймут. Он следствие, скажем так, особо не интересовал, так как на доказанность вины Урунова в организации убийства Наджимутдинова, которое, говоря юридическим языком, не было доведено до конца по независящим от Урунова обстоятельствам, принципиально не влиял.
На сегодняшний момент, когда в Беларуси (полагаю, что и в Узбекистане тоже) имеется Закон «Об оперативно-розыскной деятельности», в котором есть такое средство доказывания, как оперативный эксперимент, суть которого в том, что гражданину, в отношении которого имеются сведения о его преступной деятельности, создается обстановка, максимально приближенная к предполагаемой преступной деятельности этого лица, в целях вызывания определенного события, а также получения сведений, необходимых для выполнения задач оперативно-розыскной деятельности, нет никаких сомнений, что за те совершенные им в условиях сизо вышеописанные действия по организации убийства свидетеля, Урунов был бы осужден, к тому же, на немалый срок.
Но в те годы такого процессуального средства доказывания умысла и вины не было. Поэтому, допуская, что оперативная разработка Урунова может быть расценена, как провокация, после обсуждения судебных перспектив по данному делу на совещании у руководства прокуратуры, мною было принято решение о прекращении уголовного преследования в отношении Урунова в этой части. Уже не помню, по какому основанию: за недоказанностью его вины, или же за изменением обстановки, в связи с тем, что он понес наказание, подлежал отправке в места лишения свободы, вследствие чего перестал быть опасен для общества. Соответственно, прекращено было и дело в части вымогательства от Наджимутдинова 25 тысяч рублей по основаниям недоказанности. О проблеме доказывания взяточничестве без изобличения взяткополучателя с поличным, я в конце своего повествования, как уже и ранее обещал, выскажусь более подробно.
Сейчас хочу остановиться на моем участии в расследовании уголовного дела, так сказать, о более «мелких» сотрудниках МВД Узбекистана, применительно к которым, действительно, возникает вопрос, не допущены ли были нарушения законности при их аресте, расследовании дела в отношении их, и т. д. После того, как после направления первой части дела в отношении Урунова в суд, возникла определенная пауза в работе по второй части дела в отношении его, в связи с тем, что он определенное время числился за судом, и производство следственных действий с его участием фактически было невозможно, начальник следственной части Лаптев попросил переключиться, срочно принять к производству уголовное дело в отношении четверых сотрудников милиции, которое ранее было направлено в суд с обвинительным заключением, и которое суд возвратил в прокуратуру для производства дополнительного расследования.
Все эти четверо сотрудников милиции, привлекаемые к уголовной ответственности, содержались под стражей. А уголовно-процессуальное законодательство того времени гласило, что срок содержания арестованных под стражей после возвращения дела для производства дополнительного расследования составляет всего один месяц. И за этот месяц необходимо было выполнить указания суда о восполнении недостатков следствия, которые послужили основаниями для возвращения дела для производства дополнительного расследования, перепредъявить всем обвинение, допросить их по этому новому обвинению, проверить их новые доводы, выдвинутые в свою защиту, если таковые появятся, а также ознакомить всех обвиняемых по новому с материалами дела, каковых было не один том.
Данное дело до этого расследовалось одним также из прикомандированных в прокуратуру Узбекистана следователей военной прокуратуры, которого в связи с ненадлежащим расследованием этого дела отстранили от расследования, и вообще уволили со службы и выгнали из органов прокуратуры. Лаптев сказал: срочно изучай дело, принимай его к производству, чтобы при доследовании ты оперативно устранил недоделки предыдущего следователя, кстати, твоего земляка, и вновь направил дело в суд. Изучив данное уголовное дело, я был в определенном шоке. Мне тогда стало понятно, почему я со своими ребятами из нашей следственной группы каждый рабочий день ходили на работу, а следователь Ш., расследовавший данное дело, вместе с другим его коллегой по службе в военной прокуратуры - следователем Т. периодически шли с утра не на работу, а загорать на Анхор - речку, протекающую в Ташкенте.
После изучения дела я пошел к Лаптеву, и сказал ему: Виталий Юрьевич, я готов принять дело к своему производству. Но я заранее должен довести до Вашего сведения, что в таком случае я, как лицо, принимающее процессуальное решение о всех процессуальных действиях по делу, а также о дальнейшем движении его, выпущу всех арестованных из-под стражи, так как за месяц, которым мы располагаем, невозможно «спасти» это дело, и направить его в суд без проверки показаний лица, изобличающего этих сотрудников ( фамилия этого особо опасного рецидивиста-изобличителя была Трифонов) по всем другим называемым им фактам, а прокуратура СССР однозначно срок дальнейшего содержания этих арестованных под стражей не продлит. Данное дело при таком его поверхностном расследовании в месячный срок не может быть реанимировано, никакой суд не вынесет по нему обвинительный приговор.
Нельзя фактически на одних показаниях работавшего по камере агента, на котором самом, как говорится, клейма негде поставить, которого сотрудники милиции на свою беду расконвоировали, и который, благодаря этому, сел в поезд, приехал в Москву и заявил, что он тоже борец со взяточничеством, так как преподносил работавшим с ним милиционерам те или иные мелочные подарки, осуждать людей.
При том, что в ходе проводившегося до этого в течение полугода следствия никоим образом не проверялись, и не нашли подтверждения его росказни о других аналогичных его взаимоотношениях, похождениях и подношениях.
Такой вариант Лаптева не устроил. Ведь, он стоял у истоков возбуждения данного уголовного дела, с его ведома и согласия были арестованы все обвиняемые сотрудники милиции, которые к этому времени уже в СИЗО провели немалое время. Лаптев сказал, что, в таком случае, он поручит принять дело к производству иному следователю, а меня попросил лишь поездить в следственный изолятор, чтобы помочь оперативно ознакомить обвиняемых, которых, как я указал, было четверо, и с каждым нужно было сидеть при ознакомлении, с материалами дела.
При этом, он высказался, что, дескать, как же так, они – эти местные начальнички, милиционеры здесь в Узбекистане обнаглели, зажрались, обложили людей данью и т.п. На это я парировал, что, дескать, нельзя всех грести под одну гребенку, нужно в каждом конкретном случае давать объективную оценку имеющимся доказательствам, вне независимости от того, касается это узбеков, или же русских с белорусами, имея ввиду Лаптева и себя. При этом я свою позицию применительно к данном делу изложил в своем рапорте на имя заместителя прокурора республики Гайданова, в котором также указал, что считаю, что на сегодняшний день по данному делу лишь имеется достаточно доказательств для привлечения к уголовной ответственности за злоупотребление служебным положением вышестоящего начальника этих четверых арестованных ребят -начальника 6 отдела УУР МВД УзССР Шиманского В.Д.( судя по фамилии, его предки видно выходцы из Беларуси, так как такие фамилии у нас распространены), по команде которого и был расконвоирован особо опасный рецидивист Трифонов, а также ему предоставлялись всяческие льготы, включая возможность близкого общения с женщинами с выпивками.
Лаптев принял у меня данный рапорт, расписавшись на копии его, сообщив, что он сам его доложит Гайданову. В итоге, дело принял к производству местный молодой следователь, который не спорил с Лаптевым, корректировал с ним новый текст обвинения. Я лишь сидел в СИЗО при ознакомлении ребят с материалами дела. Познакомился с ними. Помню, что старшего оперуполномоченного звали Юнусов Анварбек, еще одного молодого звали Гайфуллин Руслан, фамилии двоих оставшихся Миралимов и Каратаев. С ними в перерывах между чтением, когда ребята хотели переключиться, чтобы «голова отдохнула» от дела, мы хорошо общались, на разные темы. Конечно, этому поспособствовало то, что я не скрывал от них, что считаю, что все они будут оправданы, что, наверное, положительно расположило их ко мне.
Естественно, я не мог им сообщить, и не сообщил все перипетии моего общения с Лаптевым, что предшествовало моему участию в их деле. В итоге, насколько мне впоследствии, когда я уже был дома в Беларуси, сообщали ребята из Ташкента, так и получилось, как я оценивал перспективу. Может и не сразу, если не судом 1 инстанции, то кассационной инстанции, все эти четверо сотрудников были освобождены из - под стражи, и, судя по всему, оправданы. Справедливость и законность, получается, восторжествовала.
Можно ли считать, что при расследовании этого дела были допущены нарушения социалистической законности. Думаю, да. Хотя никто этих ребят не избивал, не принуждал, не плевал им в лицо, как «колун» из группы Гдляна Карташян, о котором мой рассказ чуть ниже. Но, для меня очевидно, что арестованы они были без наличия к тому достаточных оснований, следствие проводилось отвратительно, надлежащий надзор за следствием не осуществлялся. Прокуратура не способна была своевременно признать свою ошибку, прекратить дело за недоказанностью вины, освободив арестованных из-под стражи. Конечно, всему этому способствовал пресловутый обвинительный уклон, о котором можно писать отдельные книги. А все вместе взятое из выше мною перечисленных недостатков следствия по этому делу, в своей совокупности и образует понятие нарушения законности. В связи с чем, этих четверых ребят можно считать пострадавшими в те времена, но Гдлян со своей группой здесь не при чем.
Поэтому, переходя к вопросу о якобы повально имевших место незаконных методах ведения следствия в период расследования приезжими следственными бригадами так называемых хлопковых дел, беру на себя смелость заявлять со всей ответственностью, что перечисленные мною в начале моего повествования мои коллеги, которые работали вместе со мною в следственной группе, не допускали незаконных методов ведения следствия, которые можно было бы квалифицировать с точки зрения уголовного кодекса. Хотя, конечно, на всех нас писали жалобы. И не столько эти жалобы писали наши арестованные, сколько их родственники. По крайней мере, родные моего подследственного Урунова в этом преуспели. Жалоба, поданная в Москву от имени бабушки Урунова, о которой я уже выше упоминал, произвела на меня неизгладимое впечатление. Скажу, что ни до того, ни после, за все мои 12 лет работы следователем в прокуратуре, ничего более «масштабного» о том, какой я нехороший человек, написано не было.
Кстати, не могу не отметить разницу в поведении на следствии фигурантов нашего дела – сотрудников МВД, в зависимости от того, ранее они служили оперативниками ОБХСС, которых судя по его публикации, недолюбливал и считал продажными и изобличитель допущенных группой Гдляна нарушений - Ильюхин, или же следователями. Тот же, бывший начальник следственного управления МВД Калустьян Саркис Вартанович оставил о себе в моей памяти самые позитивные воспоминания применительно к его достойному поведению на следствии.
Сразу после его ареста, он занял позицию отказа от дачи показаний (такое право дает процессуальный кодекс), и придерживался ее на протяжении всего следствия по его делу. В то же время, применительно к нам - следователям, вел себя выдержанно, достойно. Отрадно, что он один раз отступил от своей позиции, не давать никаких показаний по делу, и, согласился дать мне показания о личности моего подследственного Урунова, в которых Калустьян не скрывал своего негативного отношения к последнему, к поведению Урунова, и методам его работы в период службы в ОБСС МВД под патронатом своего тестя Яхъяева.
Применительно к Калустьяну, когда он уже приходил для производства следственных действий из дому, со свободы, так как через полгода его содержания под стражей Генеральная прокуратура СССР отказала в дальнейшем продлении этого срока, в моей памяти остался такой эпизод. В то время на каком-то самом высоком уровне предстоял матч между армянской и греческой командами по какому-то виду спорта, наверное, баскетболу. И у Калустьяна со следователем нашей группы Георгиади Александром (греком по национальности) возник спор, чьи земляки победят. Они поспорили на бутылку водки. Я был рефери в этом споре. В итоге, победили греки. После этого Саркис Вартанович принес бутылку, но не водки, а, конечно же, армянского коньяка.
Сказал, что ему – подследственному, нельзя выпивать со следователями, чтобы мы сделали это сами. Мы так и сделали, распив коньяк в гостинице, где я с Георгиади в течение двух лет проживал в одном номере. При этом, мы не побоялись принять эту бутылку, так как понимали, что Калустьяну в силу его человеческой порядочности и в голову не могло прийти впоследствии заявлять, что этим самым он передал нам взятку. Естественно, выпили ее в первую очередь, за здоровье Калустьяна. Тем более, что на момент этого спора, ни я, ни Георгиади не являлись следователями применительно к делу Калустьяна.
Следствие по его делу находилось в производстве нашего коллеги Шитова Валерия, но, так как ранее дело было одно, и мы все друг друга знали, то и здоровались, общались, в том числе и с подследственными, которые были нормальными людьми. Чем закончилось следствие в отношении Калустьяна я не могу сказать, так как я вернулся в Беларусь до того. Я не исключаю, что оно было прекращено за недоказанностью вины. Так же достойно применительно к расследующим его дело следователям себя вел и бывший заместитель Калустьяна Султанов У.
По - другому вели себя представители ОБХСС Юлдашев Ю. и Урунов А. О Юлдашеве я ничего писать не буду, учитывая, что он тогда был уже в достаточно преклонном возрасте, в связи с чем простим старику те фокусы, которые он выкидывал. Об Урунове я уже много чего написал. Для объективности должен сказать, что применительно к бывшему заместителю начальника УБХСС МВД Нарижному Н. я также не могу вспомнить чего-то такого, чтобы высказаться о его недостойном поведении в ходе следствия.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-05-29 04:17 pm (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Криминал (https://www.livejournal.com/category/kriminal/?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
Титов Евгений Михайлович. Работник МВД
Date: 2025-05-29 04:27 pm (UTC)Несколько слов о защите моей диссертации и той обстановке, которая сложилась накануне её защиты.
Дело в том, что к этому моменту в совершенно секретном сборнике трудов в Высшей школе МВД СССР я опубликовал статью о методах и способах выявления приписок в хлопководческой отрасли. В своей работе я опирался на экономические показатели, сосредоточенные в отраслях народного хозяйства, связанных с производством, переработкой и транспортировкой хлопка-сырца. В статье раскрывались причины масштабных приписок, хищений и взяточничества в республике. Ссылаясь на труды Карла Маркса о причинах асоциальных поступков, которые связаны с наличием в сознании людей понятий, присущих прежнему социально-экономическому укладу феодального общества, я стал объяснять наличие в сознании населения понятий, присущих прежнему, которые влияли и на приписки в хлопководстве. Причины объяснялись недостаточной зрелостью населения, проживающего в республиках Средней Азии.
Дело в том, что к социалистическому способу производства и формированию соответствующего мировоззрения общество перешло от феодального и родового общинного строя насильственным путем, минуя капиталистическую стадию социального развития. В силу этих обстоятельств я попытался обосновать, что к этому народу нельзя подходить с меркой, присущей социалистическому способу производства и мышлению, которое соответствует этой эпохе при распределении произведенной им продукции. Эти люди просто не могли прийти домой, не принеся с собой что-нибудь с производства, не сделать подарок своему начальнику, не взять подношение. Такие действия, в силу ментальности, не считались противоправными деяниями.
Унося с предприятия произведенную ими продукцию, люди не всегда понимали, что этого делать нельзя. Не считали также преступлением и приписки несуществующего количества хлопка, тем более, если об этом просило вышестоящее руководство. В сознании населения исторически укоренились другие понятия по отношению к собственности частных лиц: за кражу частного имущества в эпоху феодализма в этих регионах отрубали руку, воровство считалось большим грехом. Об этом свидетельствовала накопленная статистика о преступности. Осуждённых за кражи личного имущества из числа коренного населения было в 20 раз меньше по сравнению с другими национальностями, проживающими на территории Узбекистана, тогда как за хищения общественной или государственной собственности соотношение в статистике было обратным.
Признаки наличия в сознании людей феодального прошлого и кланово–родового сознания я объяснял на примерах бытовых отношений и традиций: наличие калыма, выкуп невесты, постройка жилых домов с глухими фасадами на улицу, отсутствие в промышленности рабочих узбекской национальности (всего 3%, а в строительных организациях - 11%). В статье я обратил внимание на то, что коренное население предпочитает заниматься торговлей на рынках и в магазинах, приготовлением плова, шашлыка, самсы, лагмана и других блюд на улицах и в чайханах. В те далекие годы, во всех магазинах и предприятиях общественного питания и продавцы были молодыми здоровыми мужчинами. Существовала масса других бытовых отношений в обществе, которые свидетельствовали о психологии, присущей феодальному обществу.
Первым мою статью, поскольку она была под грифом “Секретно”, прочитал начальник УБХСС Узбекистана Симонов М.А. После обнаружения в ней методических рекомендаций по выявлению фактов приписок и связанных с ними хищений, он, опасаясь за свою судьбу, поднял тревогу и подключил все возможные рычаги для признания моей статьи порочащей узбекский народ. Если бы в этом сборнике не находилась статья начальника ГУБХСС МВД СССР Перевозника П.Ф., то она была бы изъята. Симонов М.А. через Ахмедова Г.А., начальника юридического отдела Верховного Совета Уз.ССР, подключил Насриддинову Я.С. ( о чем я упоминал выше), чтобы она расправилась со мной, используя свое служебное положение. Она позвонила Министру внутренних дел СССР Щелокову Н.А., который поручил политуправлению МВД создать комиссию по проверке моей статьи на политическую толерантность.