![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jlm_taurus"..Как мне впоследствии рассказал мой старый друг директор Гипробума Л. П. Зарин, на состоявшемся в свое время в институте общем собрании партийцев большинство проголосовало за исключение Орлова из Партии.
Однако, первый Секретарь Райкома Михаил Иванович Салтыков, лично знавший Орлова еще со студенческих лет, весьма скептически отнесся к статейке Лосева, и вызванный им для личных объяснений Орлов пояснил: «Целлюлоза вырабатывается у нас, как и других государствах, на крупных заводах. Строительство такого завода длится от 3-х до 5-ти лет и обходится примерно в 100 млн. рублей.
Между тем в случае войны противнику при современном состоянии авиации ничего не стоит разбомбить и уничтожить такой завод в течение 1 – 2 часов. А целлюлоза – это не только полуфабрикат для производства бумаги: из нее вырабатывают порох и другие взрывчатые вещества. И вот он, Орлов, лично занялся проектированием строительства десяти небольших упрощенных целлюлозных заводов, спрятанных в лесах и недоступных вражеской авиации. Он уже сконструировал для них упрощенное оборудование, наметил районы строительства и с помощью инженера-экономиста Матвеева составил ориентировочные сметы строительства и калькуляции себестоимости будущей целлюлозы.»
Секретарь райкома Салтыков написал об этой работе Орлова, новому Наркому Лесной промышленности тов. Рыжову Михаилу Ивановичу, назначенному после ареста С. С. Лобова.
Все изложенное выше, начиная от последствий, которые повлекла за собой для Орлова клеветническая газетная статейка Лосева – Мошонкина и кончая письмом Салтыкова на имя Наркома Лесной промышленности М. И. Рыжова, я записал вкратце со слов Зарина, а неожиданный, почти фантастический, конец этой истории разыгрался почти на моих глазах, и уже не Зарин мне, а я Зарину впоследствии рассказал об этом.
Неожиданно приехал в Сегежу назначенный ГУЛАГом в качестве заместителя начальника строительства Борис Моисеевич Шнеерсон – врач войск НКВД, работавший до назначения к нам заместителем начальника Хозуправления НКВД. Хозяйственное управление НКВД было крупной организацией: в его ведении находились принадлежащие НКВД дома, совхозы, магазины, санатории, различные мастерские и прочее имущество. При Ягоде начальником Хозуправления НКВД был зам. наркома тов. Жуковский. Шнеерсон в свое время по окончании мединститута был направлен врачом в какой-то пограничный отряд, а затем был переведен в Москву и назначен заместителем Жуковского. После падения Ягоды через некоторое время был ликвидирован и Жуковский, а его заместитель Шнеерсон откомандирован из центрального аппарата НКВД в Сегеж на должность зам. начальника строительства.
Это назначение рассматривалось нами, да по-видимому и самим Шнеерсоном, как своего рода ссылка, и притом не совсем целесообразная, поскольку в строительном деле Шнеерсон был стопроцентным новичком. Явился он в Сегежу не один, а с женою – молодой красивой женщиной. Детей у них не было, и Шнеерсону отвели квартиру в одном из вновь построенных каменных домов нашего будущего образцового социалистического города.
Через несколько дней он явился ко мне в Плановый отдел и начал с того, что он совершенно не знает строительного дела, а Пемов посоветовал ему обратиться ко мне, также не знавшему строительного дела, а теперь уже «искушенному» строителю. Пришлось мне вкратце рассказать Шнеерсону всю свою горестную историю и успокоить его насчет возможности в условиях Сегежи быстро ознакомиться не только со строительным делом, но и с начинающимися монтажными работами. Посоветовал я ему ознакомиться с экономической частью проекта и ген-сметою нашего строительства и теснее связаться с нашими замечательными старшими прорабами Чусовым и Чебкасовым с их молодыми помощниками Косуловым и другими.
Нужно отдать справедливость Шнеерсону, он времени зря не терял и в сравнительно короткий срок неплохо ознакомился с нашим строительством, чему усиленно содействовал Пемов, постепенно отходивший от оперативной работы и все свое внимание отдававший строительству для себя лично особняка, вернее сказать – не особняка, а прекрасной барской усадьбы, с двухэтажным очень красивым домом с парком, оранжереей и чудесными пихтовыми аллеями. Отлично помню, как лихо и шумно мы отпраздновали новоселье Пемова ( С 10 ноября 1935 года — заместитель начальника Сегежстроя и помощник начальника управления Беломоро-Балтийского ИТЛ НКВД. С 1 августа 1937 года — временно исполняющий должность начальника управления Сегежстроя НКВД), и как я незаметно для других удалился так как выпил не в меру и повёл себя не совсем корректно.
Через несколько дней после этого пиршества был арестован 3-ей частью мой заместитель Карасик. От меня потребовали его характеристику, и я дал о нем самый лучший отзыв, как с деловой, так и с политической стороны. Его скоро выпустили, но по требованию 3-й части сняли с должности заместителя и оставили в роли рядового экономиста. Почему? Не знаю, но мне все же удалось сохранить за ним прежний оклад, и Карасик успокоился.
Мне пришлось поехать в Москву для утверждения в ГУЛАГе нашего плана строительно-монтажных работ на 1938 год, решающий год в ходе работ по Сооружению Сегежского комбината. Со мною вместе выехал и Шнеерсон.
Отлично помню, как мы со Шнеерсоном поздней ночью терпеливо дожидались приема нас Начальником ГУЛАГа, тов. Плинером и немилосердно до одури курили. Было уже около двух часов ночи, когда из приемной Плинера неожиданно вышел Главный инженер Гипробума Георгий Михайлович Орлов, бледный и возбужденный. Увидев меня, он, не обращая никакого внимания на Шнеерсона, схватил меня за руку, отвел в дальний угол и спросил меня, слышал ли я что-нибудь о его работе по проектированию упрощенных целлюлозных заводов. Я ответил: «Очень хорошо помню клеветническую статью Лосева: о последовавших за нею крупных для Вас неприятностей мне рассказал Зарин; он же мне рассказал, что М. И. Салтыков доложил Наркому Лесной промышленности М. И. Рыжову о Вашем предложении запроектировать и построить на случай войны упрощенных целлюлозных заводов, спрятанных в лесах, а что было дальше не знаю.»
И Орлов мне рассказал, что сегодня утром он явился к М. И. Рыжову по его вызову: тот немедленно вызвал машину и повез Орлова куда-то, а куда – не сказал. Доехали до «большого дома» на площади Дзержинского, вошли, поднялись на 3-й этаж, попали в приемную, на дверях которой была прибита дощечка: «Н. И. Ежов, Народный Комиссар Внутренних Дел, Генеральный Комиссар Государственной Безопасности.»
Рыжов оставил Орлова в приемной, а сам направился в кабинет Н. И. Ежова. Минут через 10 туда же был вызван и Орлов, и Ежов ему заявил, что он приветствует идею строительства упрощенных мелких целлюлозных заводов и считает целесообразным предложение Орлова: проектирование этих заводов возложить на Гипробум, а строительство их – на НКВД, но с одной существенной поправкой: сам Орлов переходит на работу в ГУЛАГ и принимает на себя полную ответственность за осуществление этих строительств в короткие сроки. Такого поворота Орлов не ожидал и заявил, что он не администратор и не строитель, а только проектировщик; в Гипробуме сейчас ведется проектирование таких крупных и сложных строительств, как Архангельский и Соликамский целлюлозно-бумажные комбинаты на очень высоком техническом уровне, и ему, Орлову, как сравнительно молодому инженеру, было бы очень тяжело отойти от этих строительств.
Ежов ответил, что он немедленно войдет в Правительство с предложением о передаче и этих строительств ГУЛАГу НКВД, и у Вас, тов. Орлов, кроме строительства малюток, будут и эти два крупных строительства. «В ГУЛАГе будет организован Целлюлозно-бумажный отдел, и с сего дня Вы являетесь начальником этого отдела. К Вам перейдет и окончание строительства Сегежского комбината. Что касается лично Вас, товарищ Орлов, то Вам будет немедленно выделена персональная машина, будет предоставлена отдельная хорошая квартира со всеми удобствами, перевезете семью, подберете себе сотрудников по собственному выбору с оформлением их через отдел кадров НКВД и начинайте работать. Желаю Вам успеха, а в случае недоразумений обращайтесь ко мне.»
Я поздравил Орлова, пожелал ему всяческих успехов, но предупредил, что сегодня он именинник, поскольку он доброжелательно принят самим Ежовым, но я, к сожалению, хорошо знаю и гулаговскую атмосферу и предупреждаю его, что он должен немедленно реализовать все обещанные Ежовым дары – в противном случае он встретит много препятствий, зависти и недоброжелательства.
Орлов в свою очередь попросил меня зайти к нему завтра и помочь ему составить Положение о целлюлозно-бумажном отделе ГУЛАГа и т. п. Мой начальник Шнеерсон не стал дожидаться окончания моей беседы с Орловым и ушел. Я еще успел побывать у Плинера, он утвердил привезенный мною план Сегежстроя, и спросил меня, знаю ли я Орлова, и что он собою представляет.
Я ему честно рассказал все то, хорошее, что я знал об Орлове, о его крупных организаторских способностях, о его прямоте и честности, о его глубоких знаниях целлюлозно-бумажного производства и кстати о том, что Орлов участвовал в выборе площадки для строительства Сегежского комбината и был нашим консультантом при составлении технического проекта. Плинер ушел, а я устроился в кресле и крепко уснул. Разбудила меня утром второго дня уборщица, а вскоре появился и Орлов.
Для вновь организованного в составе ГУЛАГа Целлюлозно-бумажного отдела отвели в III этаже небольшое помещение из двух комнат. Своим ближайшим помощником и заместителем Орлов избрал и утвердил через Плинера известного в бумажной промышленности инженера Баранова Николая Александровича.
Я быстро набросал текст Положения о Целлюлозно-бумажном отделе ГУЛАГа и примерные штаты этого отдела, представил Орлову начальника Сегежстроя тов. Шнеерсона, а сам поспешил в обратный путь, так как Шнеерсон задержался в Москве по личным делам.
Как и всегда, по пути из Москвы я остановился в Ленинграде. Анна Ефремовна очень обрадовалась моему сообщению о назначении Г. М. Орлова начальником Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа и выразила надежду, что он освободит меня от работы в Сегеже, но я заявил, что с такой просьбой я никогда к нему не обращусь так как твердо решил оставаться в Сегеже до конца строительства.
Как и всегда, я и в этот свой приезд в Ленинград отправился в Гипробум, рассказал Зарину о назначении Орлова, и Зарин заявил мне, что он легко добьется от Орлова моего перевода из Сегежи в Гипробум, но я и Зарину заявил, что решил остаться в Сегеже до конца строительства: столько потратил труда и нервов на освоение строительного дела, что уходить оттуда сейчас в самый интересный период завершения строительства не считаю возможным и даже думать об этом не хочу.
Наступил месяц март, ушли в прошлое круглосуточные полярные ночи и приближались полярные дни, когда солнышко со средины апреля до конца августа светит круглые сутки, и я внес рационализаторское предложение: отменить на лето изнурительный 10-часовой рабочий день заключенных, как малопроизводительный и вместо него ввести 16-часовой, разбитый на две смены по 8 часов в каждую, т. е. на общепризнанный наиболее производительный рабочий режим. От этого выиграют темпы строительства и сами заключенные. Мое предложение одобрило все начальство: и Шнеерсон, и Малютин, и Гольман, и начальник строительных работ, и прорабы. Но 3-я часть воспротивилась: «Для заключенных установлен 10-часовой рабочий день, и никакие отступления от этого правила не могут быть допущены.»
Таким образом, мое предложение провалилось, и сам я попал в поле зрения 3-ей части, как якобы противник лагерного режима, что по тому времени не сулило ничего хорошего.
Когда я после выздоровления вышел на работу, я сразу почувствовал, что обстановка в нашем Плановом отделе резко изменилась. Те мои товарищи и друзья – заключенные, с которыми у меня сложились самые близкие, самые душевные отношения встретили меня с каким-то явным смущением, а когда я предложил им собраться ко мне вечерком, Белоненко как бы от имени всех заявил: «Вы же знаете, Моисей Самуилович, что у нас отняли круглосуточные пропуска, и что мы с работы обязаны являться в свои бараки.» При этом он посмотрел на меня так выразительно, что я сразу почувствовал, что-то новое и недоброе, чего я никак не мог понять, и о чем расспрашивать было нельзя.
Через некоторое время все встали, попрощались со мною и разошлись: все, кроме одного – бывшего офицера Адамова, осужденного не по политической статье, а за какую-то приписанную ему мелкую растрату, а потому чувствовавшего себя в заключении достаточно независимым – тем более, что срок его заключения в лагерях уже приближался к концу.
Когда все разошлись, Адамов спросил, почему так скоропалительно и так поспешно уехал в отпуск Алексей Алексеевич Кушев и не сообщил ли он Вам того, что я просил его Вам передать.
Я ответил, что Кушев уехал в отпуск с моего ведома и разрешения и ничего от Вашего имени мне не сказал. - В таком случае знайте, что Кушев трус и подлец – больше того, он Ваш враг! А я – дурак, что постеснялся Вас беспокоить во время Вашей болезни и доверился этой сволочи. Помяните мое слово: Кушев на стройку не вернется, а если вернется, я ему публично набью морду.
Я ничего не понял и попросил не в меру взволнованного Адамова рассказать мне, что случилось, и почему он так возмущается отъездом Кушева.
Адамов рассказал, что его вызвали в 3-ю часть и предложили дать показания против начальника Планового отдела Айзенштадта, а именно: Айзенштадт не только пьянствует сам, но спаивает и работников Планового отдела, вольнонаемных, а в особенности заключенных, которые каждый вечер собираются к нему, пьют водку, распевают контрреволюционные песни, скандалят и беспокоят соседей.
Адамов показал, что в первое время после приезда на стройку Айзенштадт действительно приглашал к себе после работы сотрудников, угощал их ужином, заводил радиоприемник, но пьянства и скандалов никаких не было, да и быть не могло, так как Айзенштадт и сам не пьет и другим пить не дает. А в последствии, после введения в лагерях более строго режима и эти посещения закончились: на работу в Плановый отдел Айзенштадт приходит первым рано утром и уходит последним поздней ночью.
Несмотря на угрозы работников 3-ей части, Адамов категорически отказался дать им какие-либо другие показания. Обо всем этом Адамов в свое время рассказал «старому другу» А. А. Кушеву с просьбой поставить меня в известность, но тот испугался за себя, мне ничего не рассказал и уехал очевидно с тем, чтобы больше не возвращаться.
Я предложил Адамову остаться на некоторое время в Плановом отделе в качестве вольнонаемного с тем, чтобы уехать из Сегежи с «чистым» паспортом, и он согласился. Конечно, по своим знаниям и подготовке он не мог заменить Кушева, но он был человек добросовестный, трудолюбивый, все мы охотно ему помогали; с работой он справлялся, и через некоторое время, получив «чистый» паспорт, он уехал, тепло провожаемый всеми работниками Планового отдела. Я на всякий случай дал ему и свой домашний Ленинградский адрес с просьбой в случае надобности написать мне: может быть понадобиться ему по части трудоустройства. Он поблагодарил, но ни одного письма не написал: по-видимому, устроился.
Как-то сами собою прекратились мои веселые воскресники и прогулки верхом, то – ли от наступившей жары, то – ли по другой неведомой мне причине, но при всех условиях не по моей вине: как одинокий на строительстве бессемейный человек, я очень дорожил этими воскресниками и от души радовался гостям, но они почему-то прекратили свои посещения.
Как криминалист в далеком прошлом, как человек, сумевший еще в молодые годы одолеть такой тяжелый труд, как освоение «Системы Логики» знаменитого Джона Стюарта Милля, я прекрасно понимал, что не бывает в жизни беспричинных явлений, и, следовательно, неожиданно наступившая обстановка моей изоляции (ко мне никто не приходит и меня никто к себе не приглашает) является следствием какого-то мне неизвестного обстоятельства.
Начал я перебирать в уме все возможные варианты причин моей изоляции, но ничего путного мне не приходило в голову, и все варианты сами собой отпадали.
Я и решил обратиться к самому верному и самому разумному из моих заключенных друзей – Федору Николаевичу Белоненко, вызвал его к себе в кабинет и коротко рассказал ему о том, что я внезапно очутился в полной изоляции среди командного состава и не могу понять причины. Немногословный Белоненко сразу ответил: «Это дело рук 3-ей части: они не могут Вам простить своего конфуза с Адамовым и теперь подкапываются под Вас и пришивают Вам контрреволюцию. Вот и все Ваши друзья решили остаться от Вас в стороне – как бы их самих не заподозрили…»
Через несколько часов зашел ко мне Менделевич, поговорил о том – о сем, и вдруг, прервав самого себя, сказал: «Смотрю на Вас, Моисей Самуилович, и удивляюсь, как это Вы до сих пор еще не знаете, что такое лагерь. Вы ведь знаете, как все мы к Вам относимся, любим Вас и уважаем, в частности я лично. Но вот представьте себе такой случай: вызовет меня 3-я часть и потребует от меня показаний против Вас. Конечно, я таких показаний не дам. Меня будут пугать, грозить, но я все же не сдамся; а вот вызовут второй раз, да прихлопнут – и я подпишу все, что от меня потребуют. Таков лагерь и таковы лагерные законы!»
Я понял, что Менделевича уже вызывали…
***
...старшая сестра Васильева – очень культурная хорошая женщина; приехала, как говорится, для того, чтобы морально поддержать своего незадачливого братца. По специальности она была машинисткой и привезла с собою «Ремингтон», рассчитывая работой на машинке обеспечить себе и брату средства к жизни. Оказалось, однако, что в Сегеже никто не нуждался в машинописной работе, и ей пришлось поступить машинисткой в 3-ю часть.
Вскоре она обратилась ко мне, как к юристу, с просьбой обжаловать приговор Суда по делу ее брата, но я объяснил ей, что 1) срок для обжалования уже пропущен и 2) для обжалования приговора необходимо иметь полный протокол судебного заседания. Она очень огорчилась и больше ко мне не обращалась.
А вот в эти тяжелые для меня дни она явилась ко мне и предупредила, что 3-я часть разрабатывает дело по обвинению меня в контрреволюционной пропаганде. «Уже допрошены многие заключенные и немало вольнонаемных. В тех показаниях, с которыми мне удалось познакомиться, нет ничего для Вас плохого и даже наоборот – много хорошего, но были и такие показания, которые ко мне не попали, и их содержания, я, конечно, не знаю. Но зато знаю другое: начальство 3-ей части определенно настроено против Вас и нисколько этого не скрывает.»
Я горячо поблагодарил эту достойную женщину и в свою очередь посоветовал ей никому, даже родному брату, не рассказывать ни о нашей встрече, ни о делах 3-ей части.
На второй или третий день после встречи с Васильевой я был на очередном докладе у Шнеерсона и рассказал ему о том, что мною вновь заинтересовалась 3-я часть и всеми доступными ей средствами стремится пришить мне «дело» в кавычках. Хотя я уверен в безнадежности их попыток, но я отнюдь не намерен терпеть этого издевательства и прошу его, как начальника строительства, положить этому конец и уволить меня от работы. «Вот Вам и мое заявление.»
Шнеерсон ответил, что ему все известно, он отлично понимает меня, но 3-я часть ему не подчинена, и командовать ее он не вправе; освободить меня от работы он не считает возможным, а тем более в настоящее время, когда строительство вступило в решающую стадию.
В свою очередь я заявил Шнеерсону, что при создавшихся условиях, когда о преследовании меня 3-ей частью знают все, в том числе и работники Планового отдела, я уже и физически, и морально не в силах справляться со своей работой, и в интересах не только моих, но и самого строительства, было бы полезно освободить меня от работы. И это тем более, что в недалеком будущем истекают сроки заключения таких крупных инженеров и экономистов, как Розенберг, Розовский, Белоненко и Менделевич – любой из них с успехом заменит меня на посту Начальника Планового отдела Сегежстроя, а уж я как-нибудь устроюсь.
- Неужели Вы боитесь 3-ей части?
- Я-то никак не боюсь, но начальство как будто боится…
- Как это так? Какое начальство?
- Да вот: начальник строительства доктор Шнеерсон, зам. начальника подполковник Гольман и все другие…
- Ну, это вздор!
- Нет, не вздор, и я могу это доказать.
- А чем Вы докажете?
- А хотя бы тем, что никто из Вас палец о палец не ударил, чтобы прекратить эту гнусную травлю: все спрятались и чего-то выжидают, а я ждать не могу, не хочу и не буду.
- А что Вы намерены сделать?
- Прежде всего добиться увольнения.
- Это Вам не удастся, да этого делать и не нужно. Полагается Вам двухмесячный отпуск, поезжайте, отдохните, полечитесь, а вернувшись, поработаете с годик, пустим с Вами комбинат, и Вы будете свободны, да еще и орден получите.
Так я и ушел от Шнеерсона, ничего не добившись, а через день или два послал ему через регистратуру официальное заявление об увольнении ввиду сложившейся для меня на строительстве тяжелой обстановки и крайнего переутомления.
Заявление вернулось ко мне с резолюцией: «В просьбе об увольнении отказать; предоставить т. Айзенштадту очередной двухмесячный отпуск.»
От Шнеерсона я зашел в расположенный на этой же площадке кабинет Гольмана. У него в это время находился Клинин, прежний начальник 3-ей части, а в это время работавший начальником отдела Общего снабжения.
- На крупных строительствах НКВД, как правило, снабжение осуществлялось двумя отделами: 1) отделом Материально-технического снабжения строительства строительными материалами и строй оборудованием и 2) отделом Общего снабжения, ведавшим обеспечением лагеря и вольнонаемного состава продовольствием, обмундирование и предметами домашнего обихода.
Мое появление в кабинете Гольмана оказалось для обоих собеседников неожиданным, и судя по тому, что их беседа тут же прервалась, я сразу догадался, что речь шла обо мне. Впрочем, экспансивный Гольман тут же выдал себя; обратившись ко мне, он спросил: «А что, Моисей Самуилович, Вы все еще добиваетесь увольнения?»
- Добиваюсь и добьюсь: в этом Вы должны быть уверены.
- А в чем же дело?
- Да Вы –то лучше меня знаете; Ваши друзья из 3-ей части Вас обо всем информировали, и у меня сложилось такое впечатление, что Вы не сомневаетесь ни в их честности, ни в моей виновности.
- Как Вам не стыдно, уважаемый Моисей Самуилович, говорить такие глупости!!! Вы же ведь отлично знаете, как я и все мы ценим и уважаем Вас и Вашу работу.
- Да, ценили и уважали, а теперь цените и уважаете 3-ю часть и ее гнусные приемы. О том, что я в свое время сумел добиться аннулирования американского патента на многослойные мешки и тем открыл возможность проектирования и строительства Сегежского комбината, Вы, конечно, уже забыли так же, как забыли и о том, что я сумел организовать образцовое планирование и учет строительных и монтажных работ, высоко оцененные ГУЛАГом. Вы-то забыли, но я ничего не забыл и не забуду. Ходить под 3-ей частью я не намерен, а так как «один в поле не воин», то я обо всех гнусностях 3-ей части уже кой –кому в Москву написал и думаю, что развязка близка.
(Конечно, я никому в Москву не писал, но эта случайно вырвавшаяся у меня фраза произвела на моих собеседников оглушительное впечатление, и, конечно, они решили, что речь идет об Орлове, занимавшем в то время должность Начальника Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа НКВД.) О моих дружеских отношениях с Г. М. Орловым знало все начальство Сегежстроя, в том числе, конечно, и работники 3-ей части. Ни минуты не сомневаюсь в том, что либо Гольман, либо Климкин, либо оба вместе предупредили начальника 3-ей части о моем демарше и порекомендовали ему прекратить возбужденное против меня дело.
Через день или два т. Васильева принесла мне заказанную ей машинописную работу и с радостью сообщила мне, что дело обо мне 3-я часть прекратила, но не только прекратила, но изорвала и сожгла, так что никаких следов от него не осталось.
Вскоре явился ко мне на работу и сам начальник 3-ей части. Фамилию этого героя я уже не помню, но вид у него был самый жалкий. Как и следовало ожидать, он начал с заверения о том, что до него дошли слухи о якобы возбужденном против меня 3-ей частью обвинении в контрреволюционных высказываниях. Это – чистейшая выдумка – никакого дела против Вас нет и не было, но он честно считает себя обязанным предупредить меня о том, что у меня на строительстве, кроме друзей, есть и немало врагов.
Я с нескрываемой иронией поблагодарил его за информацию и как бы мимоходом сказал: «Уезжаю в отпуск, но из системы НКВД уходить не собираюсь, и работать буду там, куда назначит ГУЛАГ, вернее Георгий Михайлович Орлов. Сегежстрой меня интересует по-прежнему, связи с ним я не порву, и мои товарищи по работе, вольнонаемные и заключенные, могут быть спокойны – в обиду я их не дам. Советую и Вам это учесть, а не примете моего совета – пеняйте на себя – я Вас честно предупредил.»
На этот раз я говорил уже чистую правду, говорил громко, говорил так, чтобы меня слушали мои товарищи по работе, мои настоящие друзья, и я не сомневался в том, что каждое слово до них доходило.
Незадачливый начальник 3-ей части выслушал меня, торжественно обещал, что все будет сделано «так как мы договорились», откланялся и ушел.
В тот же день я отправился к Шнеерсону, оформил причитавшийся мне двухмесячный отпуск и на его прямой вопрос о моих дальнейших намерениях честно ответил: «Поступлю так, как решит Орлов.»- А при чем тут Орлов?
- Орлов и Колотилов – основные виновники того, что я против своей воли попал в Проектное Бюро Сегежстроя, а в последствии на самое строительство. Колотилов теперь не у дел, а Орлов – Начальник Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа. Когда Ваша 3-я часть затеяла дело против меня, ни Вы, ни Гольман мне не помогали, а Орлов помог – вернее не он, а лишь упоминание о нем.
Не думайте, Борис Моисеевич, что мне легко расставаться со строительством. Я приехал сюда, совершенно не зная ни строительного дела, ни монтажных работ. Благодаря Сегеже и в частности Алмазову, а еще более благодаря моим невольным сотрудникам я освоил в какой-то степени и то, и другое. Кроме того, я ведь старый бумажник с дореволюционным стажем и рад за нашу бумажную промышленность, которая в скором времени получит без всяких трудов и затрат такое крупное образцовое предприятие, как наш комбинат, в проектировании и строительстве которого мне пришлось участвовать не в качестве пешки.
в самом мирном тоне закончилась наша беседа со Шнеерсоном. Я пожелал ему здоровья и удачи, просил передать мой самый сердечный привет его жене и заверил его в том, что куда бы ни направил меня Орлов, я навсегда останусь верен Сегежстрою и готов помогать строительству всеми доступными мне средствами.
Это свое обещание я честно выполнил. Приезжавшие в Ленинград по делам Сегежстроя работники часто обращались ко мне за помощью, и я делал для них все возможное. Чаще всех обращался ко мне Гольман, и мне приходилось ездить с ним по Ленинградским заводам и организациям и выколачивать от них те или иные части оборудования для строительства, ту или иную документацию и т. д. и т. п.
Анна Ефремовна и наши сыновья очень были недовольны тем, что я продолжал заниматься делами строительства и категорически возражали против моего возвращения в Сегежу, а я все еще колебался… До пуска комбината оставался всего лишь один год; на проектирование Сегежского комбината и на работу по его строительству я затратил в общем три года, освоил и проектирование, и строительно-монтажные работы, тесно сблизился с работниками строительства, вольными и невольными, удачно расправился и с 3-ей частью, которая теперь из страха перед Орловым не посмеет и пальцем задеть моих товарищей по работе, вольных и невольных.
Отсюда и логический вывод: нужно действительно обратиться к Орлову, как я и предупредил Шнеерсона. Как Орлов решит, так и я поступлю, а времени до конца моего двухмесячного отпуска оставалось еще более чем достаточно.
Спустя некоторое время, я от нечего делать отправился в Гипробум с целью навестить моих старых друзей и в частности директора Гипробума Людвига Павловича Зарина, который в свое время энергично, но – увы – безуспешно воевал против откомандирования меня в Проектное Бюро Сегежстроя. Был я принят гипробумавцами самым лучшим образом, в особенности старыми работниками Института, такими, как Кулев, Клепов, Арефьев, Борисов, Шелепенков и многие другие. О моем появлении в стенах Гипробума узнал вскоре и Зарин, который самым бесцеремонным образом вырвал меня из толпы окруживших меня инженеров и отвел к себе в кабинет для серьезной, как он выразился, беседы. Он начал с того, что Гипробум почти полностью работает в настоящее время на Целлюлозно-бумажный отдел ГУЛАГа: составляются рабочие чертежи пяти упрощенных целлюлозных заводов – а также Архангельского и Соликамского комбинатов; Орлов напирает на Гипробум во всю свою мощь, совершенно не считаясь с реальными возможностями Института.
Я в свою очередь рассказал Зарину о своих неприятностях на Сегежстрое и о принятом мною решении обратиться к Орлову с просьбой освободить меня от работы на строительстве. Зарин обрадовался и тут же протелеграфировал Орлову просьбу перевести Айзенштадта на работу в Гипробум. Через 2 – 3 дня поступило распоряжение Орлова на имя Шнеерсона о немедленном откомандировании Айзенштадта в распоряжение Гипробума, и в моей трудовой книжке появилась следующая запись от 04.XI.1938 года: «Зачислен помощником Главного инженера Гипробума в порядке перевода с Сегежстроя НКВД.»
Сопоставляя эту запись с предыдущей записью от 25.XI.1935 года об откомандировании меня из того же Гипробума в распоряжение ГУЛАГа НКВД для работы по проектированию и строительству Сегежского ЦБК, я должен констатировать, что моя вынужденная работа в системе ГУЛАГа НКВД длилась без малого три года. Нелегкие это были годы, но вспоминая о них в настоящее время, я должен честно признаться, что они дали мне в частности познания жизни и людей много больше того, что я узнал за предшествовавшие им десятки лет
Самое назначение меня в Гипробуме на должность помощника Главного инженера являлось чистейшей фикцией и было произведено Зариным в целях сохранения за мною 2000 рублей зарплаты, которые я получал в Сегеже. Фактически я же работал начальником Планово-производственного отдела Института, и когда Зарину после длительных хлопот удалось добиться установления для начальника Планового отдела ставки в размере 2000 рублей, я был уже и формально назначен на должность начальника Планового отдела Гипробума.
Необходимо упомянуть и о том, что при откомандировании меня с Сегежстроя в Гипробум Орлов потребовал от Зарина, чтобы по всем вопросам планирования и финансирования изыскательских и проектных работ, выполняемых Гипробумом для Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа, командировывать к нему тов. Айзенштадта, которого хорошо знают работники ГУЛАГа. Так как Гипробум, как я уже упоминал, был в основном загружен работой именно по объектам, находившимся в ведении Орлова, как Начальника Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа НКВД, а финансово-плановые работники Орлова были им подобраны не совсем удачно, то на проведение всех этих вопросов мне приходилось затрачивать немало усилий и достаточно много времени.
Приходилось некоторые вопросы планирования и финансирования наших работ проводить по просьбе Орлова и через Госплан СССР; правда, это случалось не так уже часто, но в Госплане отдельные работники меня уже знали. В одно из таких посещений Госплана я встретился с незнакомым мне человеком в форме НКВД, явно прислушивавшимся к моей беседе с работником Госплана. Покончив со своим делом и попрощавшись со своим собеседником, я отправился к выходу, но в коридоре ко мне подошел тот же незнакомец из НКВД, вежливо извинился и назвал свою фамилию: «Берензон.»
Я назвал себя и только в тот момент понял, что предо мною знаменитый Берензон – Начальник Планово-финансового Управления НКВД СССР, один из старейших работников НКВД, начавший свою службу еще при Дзержинском, продолжавший ее при Менжинском, докатившийся до Ягоды, Ежова и Берия, но все же сохранивший свою самостоятельность и принципиальность. Даже столь много претерпевший от усердия НКВД Иван Михайлович Колотилов с глубоким уважением отзывался о Берензоне, о его честности, прямоте и принципиальности.
Случайно познакомившись со мною в Госплане, Берензон спросил, не тот ли я «знаменитый» юрист Айзенштадт, который сумел аннулировать американский патент на бумажные мешки, а потом упорно отказывался от назначения в Проектное Бюро Сегежстроя. Я ответил, что знаменитым я никогда не был, но американский патент мне действительно удалось опорочить, хотя и с большим трудом.
- А почему Вы так долго и упорно отказывались от перехода в Проектное Бюро Сегежстроя?
- По семейным обстоятельствам.
На этом закончилась моя первая случайная встреча со знаменитым Берензоном.
***
...инженер Пятышев явился ко мне и рассказал, что его вызывают в Ленинградскую Прокуратуру в качестве эксперта по делу арестованных при Ежове директора Сясьского комбината Балмасова и Главного инженера комбината Мелешкина, и он Пятышев, не знает, как себя держать при допросе в Прокуратуре: «Не ловушка ли это для него самого?!»
Я его успокоил и сказал: «Ежовские времена прошли, опасаться Вам нечего; вызывают Вас в Прокуратуру, как эксперта; потребуйте предъявления Вам всех материалов по делу и дайте объективное заключение по совести и по Вашему разумению, как специалист, и как человек, хорошо знающий и Балмасова и Мелешкина. Я их дела не знаю, возможно, что от них вынудили несусветные признания, но пусть это Вас не смущает – Вы эксперт и должны разобраться в деле с полной объективностью.»
Прошло дней 5 – 6, и Пятышев мне рассказал, что Балмасов и Мелешкин в ежовскую эпоху на допросах в НКВД наговорили на себя черт знает что, впутали Бутылкина, Мельцера, Грингофа и многих других работников Сясьского комбината, причем в одном показании Балмасов заявил, что во вредительство втянул его Бутылкин, а в другом – наоборот – что он, Балмасов втянул Бутылкина во вредительство. На допросах же в Прокуратуре Балмасов и Мелешкин оба заявили, что данные ими показания вынуждены от них следователями НКВД путем побоев и истязаний, и от этих показаний оба они категорически отказываются. Кончилось это дело полной реабилитацией Балмасова и Мелешкина.
Берия в тот период приобрел славу «освободителя», и многие обездоленные семьи видели в нем своего спасителя. Подумал и я о том, что наступила пора взяться за реабилитацию арестованных при Ежове Бутылкина, Горячева, Мельцера, Грингофа и других работников Краснокамского комбината и обратился к Г. М. Орлову с просьбой взять на себя экспертизу по Краснокамскому «вредительству»; Орлов согласился сразу, но в это время обстановка резко изменилась: Берия уже сбросил с себя маску освободителя и по части беззакония и жесточайших репрессий явно обогнал Ежова.
Однако, первый Секретарь Райкома Михаил Иванович Салтыков, лично знавший Орлова еще со студенческих лет, весьма скептически отнесся к статейке Лосева, и вызванный им для личных объяснений Орлов пояснил: «Целлюлоза вырабатывается у нас, как и других государствах, на крупных заводах. Строительство такого завода длится от 3-х до 5-ти лет и обходится примерно в 100 млн. рублей.
Между тем в случае войны противнику при современном состоянии авиации ничего не стоит разбомбить и уничтожить такой завод в течение 1 – 2 часов. А целлюлоза – это не только полуфабрикат для производства бумаги: из нее вырабатывают порох и другие взрывчатые вещества. И вот он, Орлов, лично занялся проектированием строительства десяти небольших упрощенных целлюлозных заводов, спрятанных в лесах и недоступных вражеской авиации. Он уже сконструировал для них упрощенное оборудование, наметил районы строительства и с помощью инженера-экономиста Матвеева составил ориентировочные сметы строительства и калькуляции себестоимости будущей целлюлозы.»
Секретарь райкома Салтыков написал об этой работе Орлова, новому Наркому Лесной промышленности тов. Рыжову Михаилу Ивановичу, назначенному после ареста С. С. Лобова.
Все изложенное выше, начиная от последствий, которые повлекла за собой для Орлова клеветническая газетная статейка Лосева – Мошонкина и кончая письмом Салтыкова на имя Наркома Лесной промышленности М. И. Рыжова, я записал вкратце со слов Зарина, а неожиданный, почти фантастический, конец этой истории разыгрался почти на моих глазах, и уже не Зарин мне, а я Зарину впоследствии рассказал об этом.
Неожиданно приехал в Сегежу назначенный ГУЛАГом в качестве заместителя начальника строительства Борис Моисеевич Шнеерсон – врач войск НКВД, работавший до назначения к нам заместителем начальника Хозуправления НКВД. Хозяйственное управление НКВД было крупной организацией: в его ведении находились принадлежащие НКВД дома, совхозы, магазины, санатории, различные мастерские и прочее имущество. При Ягоде начальником Хозуправления НКВД был зам. наркома тов. Жуковский. Шнеерсон в свое время по окончании мединститута был направлен врачом в какой-то пограничный отряд, а затем был переведен в Москву и назначен заместителем Жуковского. После падения Ягоды через некоторое время был ликвидирован и Жуковский, а его заместитель Шнеерсон откомандирован из центрального аппарата НКВД в Сегеж на должность зам. начальника строительства.
Это назначение рассматривалось нами, да по-видимому и самим Шнеерсоном, как своего рода ссылка, и притом не совсем целесообразная, поскольку в строительном деле Шнеерсон был стопроцентным новичком. Явился он в Сегежу не один, а с женою – молодой красивой женщиной. Детей у них не было, и Шнеерсону отвели квартиру в одном из вновь построенных каменных домов нашего будущего образцового социалистического города.
Через несколько дней он явился ко мне в Плановый отдел и начал с того, что он совершенно не знает строительного дела, а Пемов посоветовал ему обратиться ко мне, также не знавшему строительного дела, а теперь уже «искушенному» строителю. Пришлось мне вкратце рассказать Шнеерсону всю свою горестную историю и успокоить его насчет возможности в условиях Сегежи быстро ознакомиться не только со строительным делом, но и с начинающимися монтажными работами. Посоветовал я ему ознакомиться с экономической частью проекта и ген-сметою нашего строительства и теснее связаться с нашими замечательными старшими прорабами Чусовым и Чебкасовым с их молодыми помощниками Косуловым и другими.
Нужно отдать справедливость Шнеерсону, он времени зря не терял и в сравнительно короткий срок неплохо ознакомился с нашим строительством, чему усиленно содействовал Пемов, постепенно отходивший от оперативной работы и все свое внимание отдававший строительству для себя лично особняка, вернее сказать – не особняка, а прекрасной барской усадьбы, с двухэтажным очень красивым домом с парком, оранжереей и чудесными пихтовыми аллеями. Отлично помню, как лихо и шумно мы отпраздновали новоселье Пемова ( С 10 ноября 1935 года — заместитель начальника Сегежстроя и помощник начальника управления Беломоро-Балтийского ИТЛ НКВД. С 1 августа 1937 года — временно исполняющий должность начальника управления Сегежстроя НКВД), и как я незаметно для других удалился так как выпил не в меру и повёл себя не совсем корректно.
Через несколько дней после этого пиршества был арестован 3-ей частью мой заместитель Карасик. От меня потребовали его характеристику, и я дал о нем самый лучший отзыв, как с деловой, так и с политической стороны. Его скоро выпустили, но по требованию 3-й части сняли с должности заместителя и оставили в роли рядового экономиста. Почему? Не знаю, но мне все же удалось сохранить за ним прежний оклад, и Карасик успокоился.
Мне пришлось поехать в Москву для утверждения в ГУЛАГе нашего плана строительно-монтажных работ на 1938 год, решающий год в ходе работ по Сооружению Сегежского комбината. Со мною вместе выехал и Шнеерсон.
Отлично помню, как мы со Шнеерсоном поздней ночью терпеливо дожидались приема нас Начальником ГУЛАГа, тов. Плинером и немилосердно до одури курили. Было уже около двух часов ночи, когда из приемной Плинера неожиданно вышел Главный инженер Гипробума Георгий Михайлович Орлов, бледный и возбужденный. Увидев меня, он, не обращая никакого внимания на Шнеерсона, схватил меня за руку, отвел в дальний угол и спросил меня, слышал ли я что-нибудь о его работе по проектированию упрощенных целлюлозных заводов. Я ответил: «Очень хорошо помню клеветническую статью Лосева: о последовавших за нею крупных для Вас неприятностей мне рассказал Зарин; он же мне рассказал, что М. И. Салтыков доложил Наркому Лесной промышленности М. И. Рыжову о Вашем предложении запроектировать и построить на случай войны упрощенных целлюлозных заводов, спрятанных в лесах, а что было дальше не знаю.»
И Орлов мне рассказал, что сегодня утром он явился к М. И. Рыжову по его вызову: тот немедленно вызвал машину и повез Орлова куда-то, а куда – не сказал. Доехали до «большого дома» на площади Дзержинского, вошли, поднялись на 3-й этаж, попали в приемную, на дверях которой была прибита дощечка: «Н. И. Ежов, Народный Комиссар Внутренних Дел, Генеральный Комиссар Государственной Безопасности.»
Рыжов оставил Орлова в приемной, а сам направился в кабинет Н. И. Ежова. Минут через 10 туда же был вызван и Орлов, и Ежов ему заявил, что он приветствует идею строительства упрощенных мелких целлюлозных заводов и считает целесообразным предложение Орлова: проектирование этих заводов возложить на Гипробум, а строительство их – на НКВД, но с одной существенной поправкой: сам Орлов переходит на работу в ГУЛАГ и принимает на себя полную ответственность за осуществление этих строительств в короткие сроки. Такого поворота Орлов не ожидал и заявил, что он не администратор и не строитель, а только проектировщик; в Гипробуме сейчас ведется проектирование таких крупных и сложных строительств, как Архангельский и Соликамский целлюлозно-бумажные комбинаты на очень высоком техническом уровне, и ему, Орлову, как сравнительно молодому инженеру, было бы очень тяжело отойти от этих строительств.
Ежов ответил, что он немедленно войдет в Правительство с предложением о передаче и этих строительств ГУЛАГу НКВД, и у Вас, тов. Орлов, кроме строительства малюток, будут и эти два крупных строительства. «В ГУЛАГе будет организован Целлюлозно-бумажный отдел, и с сего дня Вы являетесь начальником этого отдела. К Вам перейдет и окончание строительства Сегежского комбината. Что касается лично Вас, товарищ Орлов, то Вам будет немедленно выделена персональная машина, будет предоставлена отдельная хорошая квартира со всеми удобствами, перевезете семью, подберете себе сотрудников по собственному выбору с оформлением их через отдел кадров НКВД и начинайте работать. Желаю Вам успеха, а в случае недоразумений обращайтесь ко мне.»
Я поздравил Орлова, пожелал ему всяческих успехов, но предупредил, что сегодня он именинник, поскольку он доброжелательно принят самим Ежовым, но я, к сожалению, хорошо знаю и гулаговскую атмосферу и предупреждаю его, что он должен немедленно реализовать все обещанные Ежовым дары – в противном случае он встретит много препятствий, зависти и недоброжелательства.
Орлов в свою очередь попросил меня зайти к нему завтра и помочь ему составить Положение о целлюлозно-бумажном отделе ГУЛАГа и т. п. Мой начальник Шнеерсон не стал дожидаться окончания моей беседы с Орловым и ушел. Я еще успел побывать у Плинера, он утвердил привезенный мною план Сегежстроя, и спросил меня, знаю ли я Орлова, и что он собою представляет.
Я ему честно рассказал все то, хорошее, что я знал об Орлове, о его крупных организаторских способностях, о его прямоте и честности, о его глубоких знаниях целлюлозно-бумажного производства и кстати о том, что Орлов участвовал в выборе площадки для строительства Сегежского комбината и был нашим консультантом при составлении технического проекта. Плинер ушел, а я устроился в кресле и крепко уснул. Разбудила меня утром второго дня уборщица, а вскоре появился и Орлов.
Для вновь организованного в составе ГУЛАГа Целлюлозно-бумажного отдела отвели в III этаже небольшое помещение из двух комнат. Своим ближайшим помощником и заместителем Орлов избрал и утвердил через Плинера известного в бумажной промышленности инженера Баранова Николая Александровича.
Я быстро набросал текст Положения о Целлюлозно-бумажном отделе ГУЛАГа и примерные штаты этого отдела, представил Орлову начальника Сегежстроя тов. Шнеерсона, а сам поспешил в обратный путь, так как Шнеерсон задержался в Москве по личным делам.
Как и всегда, по пути из Москвы я остановился в Ленинграде. Анна Ефремовна очень обрадовалась моему сообщению о назначении Г. М. Орлова начальником Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа и выразила надежду, что он освободит меня от работы в Сегеже, но я заявил, что с такой просьбой я никогда к нему не обращусь так как твердо решил оставаться в Сегеже до конца строительства.
Как и всегда, я и в этот свой приезд в Ленинград отправился в Гипробум, рассказал Зарину о назначении Орлова, и Зарин заявил мне, что он легко добьется от Орлова моего перевода из Сегежи в Гипробум, но я и Зарину заявил, что решил остаться в Сегеже до конца строительства: столько потратил труда и нервов на освоение строительного дела, что уходить оттуда сейчас в самый интересный период завершения строительства не считаю возможным и даже думать об этом не хочу.
Наступил месяц март, ушли в прошлое круглосуточные полярные ночи и приближались полярные дни, когда солнышко со средины апреля до конца августа светит круглые сутки, и я внес рационализаторское предложение: отменить на лето изнурительный 10-часовой рабочий день заключенных, как малопроизводительный и вместо него ввести 16-часовой, разбитый на две смены по 8 часов в каждую, т. е. на общепризнанный наиболее производительный рабочий режим. От этого выиграют темпы строительства и сами заключенные. Мое предложение одобрило все начальство: и Шнеерсон, и Малютин, и Гольман, и начальник строительных работ, и прорабы. Но 3-я часть воспротивилась: «Для заключенных установлен 10-часовой рабочий день, и никакие отступления от этого правила не могут быть допущены.»
Таким образом, мое предложение провалилось, и сам я попал в поле зрения 3-ей части, как якобы противник лагерного режима, что по тому времени не сулило ничего хорошего.
Когда я после выздоровления вышел на работу, я сразу почувствовал, что обстановка в нашем Плановом отделе резко изменилась. Те мои товарищи и друзья – заключенные, с которыми у меня сложились самые близкие, самые душевные отношения встретили меня с каким-то явным смущением, а когда я предложил им собраться ко мне вечерком, Белоненко как бы от имени всех заявил: «Вы же знаете, Моисей Самуилович, что у нас отняли круглосуточные пропуска, и что мы с работы обязаны являться в свои бараки.» При этом он посмотрел на меня так выразительно, что я сразу почувствовал, что-то новое и недоброе, чего я никак не мог понять, и о чем расспрашивать было нельзя.
Через некоторое время все встали, попрощались со мною и разошлись: все, кроме одного – бывшего офицера Адамова, осужденного не по политической статье, а за какую-то приписанную ему мелкую растрату, а потому чувствовавшего себя в заключении достаточно независимым – тем более, что срок его заключения в лагерях уже приближался к концу.
Когда все разошлись, Адамов спросил, почему так скоропалительно и так поспешно уехал в отпуск Алексей Алексеевич Кушев и не сообщил ли он Вам того, что я просил его Вам передать.
Я ответил, что Кушев уехал в отпуск с моего ведома и разрешения и ничего от Вашего имени мне не сказал. - В таком случае знайте, что Кушев трус и подлец – больше того, он Ваш враг! А я – дурак, что постеснялся Вас беспокоить во время Вашей болезни и доверился этой сволочи. Помяните мое слово: Кушев на стройку не вернется, а если вернется, я ему публично набью морду.
Я ничего не понял и попросил не в меру взволнованного Адамова рассказать мне, что случилось, и почему он так возмущается отъездом Кушева.
Адамов рассказал, что его вызвали в 3-ю часть и предложили дать показания против начальника Планового отдела Айзенштадта, а именно: Айзенштадт не только пьянствует сам, но спаивает и работников Планового отдела, вольнонаемных, а в особенности заключенных, которые каждый вечер собираются к нему, пьют водку, распевают контрреволюционные песни, скандалят и беспокоят соседей.
Адамов показал, что в первое время после приезда на стройку Айзенштадт действительно приглашал к себе после работы сотрудников, угощал их ужином, заводил радиоприемник, но пьянства и скандалов никаких не было, да и быть не могло, так как Айзенштадт и сам не пьет и другим пить не дает. А в последствии, после введения в лагерях более строго режима и эти посещения закончились: на работу в Плановый отдел Айзенштадт приходит первым рано утром и уходит последним поздней ночью.
Несмотря на угрозы работников 3-ей части, Адамов категорически отказался дать им какие-либо другие показания. Обо всем этом Адамов в свое время рассказал «старому другу» А. А. Кушеву с просьбой поставить меня в известность, но тот испугался за себя, мне ничего не рассказал и уехал очевидно с тем, чтобы больше не возвращаться.
Я предложил Адамову остаться на некоторое время в Плановом отделе в качестве вольнонаемного с тем, чтобы уехать из Сегежи с «чистым» паспортом, и он согласился. Конечно, по своим знаниям и подготовке он не мог заменить Кушева, но он был человек добросовестный, трудолюбивый, все мы охотно ему помогали; с работой он справлялся, и через некоторое время, получив «чистый» паспорт, он уехал, тепло провожаемый всеми работниками Планового отдела. Я на всякий случай дал ему и свой домашний Ленинградский адрес с просьбой в случае надобности написать мне: может быть понадобиться ему по части трудоустройства. Он поблагодарил, но ни одного письма не написал: по-видимому, устроился.
Как-то сами собою прекратились мои веселые воскресники и прогулки верхом, то – ли от наступившей жары, то – ли по другой неведомой мне причине, но при всех условиях не по моей вине: как одинокий на строительстве бессемейный человек, я очень дорожил этими воскресниками и от души радовался гостям, но они почему-то прекратили свои посещения.
Как криминалист в далеком прошлом, как человек, сумевший еще в молодые годы одолеть такой тяжелый труд, как освоение «Системы Логики» знаменитого Джона Стюарта Милля, я прекрасно понимал, что не бывает в жизни беспричинных явлений, и, следовательно, неожиданно наступившая обстановка моей изоляции (ко мне никто не приходит и меня никто к себе не приглашает) является следствием какого-то мне неизвестного обстоятельства.
Начал я перебирать в уме все возможные варианты причин моей изоляции, но ничего путного мне не приходило в голову, и все варианты сами собой отпадали.
Я и решил обратиться к самому верному и самому разумному из моих заключенных друзей – Федору Николаевичу Белоненко, вызвал его к себе в кабинет и коротко рассказал ему о том, что я внезапно очутился в полной изоляции среди командного состава и не могу понять причины. Немногословный Белоненко сразу ответил: «Это дело рук 3-ей части: они не могут Вам простить своего конфуза с Адамовым и теперь подкапываются под Вас и пришивают Вам контрреволюцию. Вот и все Ваши друзья решили остаться от Вас в стороне – как бы их самих не заподозрили…»
Через несколько часов зашел ко мне Менделевич, поговорил о том – о сем, и вдруг, прервав самого себя, сказал: «Смотрю на Вас, Моисей Самуилович, и удивляюсь, как это Вы до сих пор еще не знаете, что такое лагерь. Вы ведь знаете, как все мы к Вам относимся, любим Вас и уважаем, в частности я лично. Но вот представьте себе такой случай: вызовет меня 3-я часть и потребует от меня показаний против Вас. Конечно, я таких показаний не дам. Меня будут пугать, грозить, но я все же не сдамся; а вот вызовут второй раз, да прихлопнут – и я подпишу все, что от меня потребуют. Таков лагерь и таковы лагерные законы!»
Я понял, что Менделевича уже вызывали…
***
...старшая сестра Васильева – очень культурная хорошая женщина; приехала, как говорится, для того, чтобы морально поддержать своего незадачливого братца. По специальности она была машинисткой и привезла с собою «Ремингтон», рассчитывая работой на машинке обеспечить себе и брату средства к жизни. Оказалось, однако, что в Сегеже никто не нуждался в машинописной работе, и ей пришлось поступить машинисткой в 3-ю часть.
Вскоре она обратилась ко мне, как к юристу, с просьбой обжаловать приговор Суда по делу ее брата, но я объяснил ей, что 1) срок для обжалования уже пропущен и 2) для обжалования приговора необходимо иметь полный протокол судебного заседания. Она очень огорчилась и больше ко мне не обращалась.
А вот в эти тяжелые для меня дни она явилась ко мне и предупредила, что 3-я часть разрабатывает дело по обвинению меня в контрреволюционной пропаганде. «Уже допрошены многие заключенные и немало вольнонаемных. В тех показаниях, с которыми мне удалось познакомиться, нет ничего для Вас плохого и даже наоборот – много хорошего, но были и такие показания, которые ко мне не попали, и их содержания, я, конечно, не знаю. Но зато знаю другое: начальство 3-ей части определенно настроено против Вас и нисколько этого не скрывает.»
Я горячо поблагодарил эту достойную женщину и в свою очередь посоветовал ей никому, даже родному брату, не рассказывать ни о нашей встрече, ни о делах 3-ей части.
На второй или третий день после встречи с Васильевой я был на очередном докладе у Шнеерсона и рассказал ему о том, что мною вновь заинтересовалась 3-я часть и всеми доступными ей средствами стремится пришить мне «дело» в кавычках. Хотя я уверен в безнадежности их попыток, но я отнюдь не намерен терпеть этого издевательства и прошу его, как начальника строительства, положить этому конец и уволить меня от работы. «Вот Вам и мое заявление.»
Шнеерсон ответил, что ему все известно, он отлично понимает меня, но 3-я часть ему не подчинена, и командовать ее он не вправе; освободить меня от работы он не считает возможным, а тем более в настоящее время, когда строительство вступило в решающую стадию.
В свою очередь я заявил Шнеерсону, что при создавшихся условиях, когда о преследовании меня 3-ей частью знают все, в том числе и работники Планового отдела, я уже и физически, и морально не в силах справляться со своей работой, и в интересах не только моих, но и самого строительства, было бы полезно освободить меня от работы. И это тем более, что в недалеком будущем истекают сроки заключения таких крупных инженеров и экономистов, как Розенберг, Розовский, Белоненко и Менделевич – любой из них с успехом заменит меня на посту Начальника Планового отдела Сегежстроя, а уж я как-нибудь устроюсь.
- Неужели Вы боитесь 3-ей части?
- Я-то никак не боюсь, но начальство как будто боится…
- Как это так? Какое начальство?
- Да вот: начальник строительства доктор Шнеерсон, зам. начальника подполковник Гольман и все другие…
- Ну, это вздор!
- Нет, не вздор, и я могу это доказать.
- А чем Вы докажете?
- А хотя бы тем, что никто из Вас палец о палец не ударил, чтобы прекратить эту гнусную травлю: все спрятались и чего-то выжидают, а я ждать не могу, не хочу и не буду.
- А что Вы намерены сделать?
- Прежде всего добиться увольнения.
- Это Вам не удастся, да этого делать и не нужно. Полагается Вам двухмесячный отпуск, поезжайте, отдохните, полечитесь, а вернувшись, поработаете с годик, пустим с Вами комбинат, и Вы будете свободны, да еще и орден получите.
Так я и ушел от Шнеерсона, ничего не добившись, а через день или два послал ему через регистратуру официальное заявление об увольнении ввиду сложившейся для меня на строительстве тяжелой обстановки и крайнего переутомления.
Заявление вернулось ко мне с резолюцией: «В просьбе об увольнении отказать; предоставить т. Айзенштадту очередной двухмесячный отпуск.»
От Шнеерсона я зашел в расположенный на этой же площадке кабинет Гольмана. У него в это время находился Клинин, прежний начальник 3-ей части, а в это время работавший начальником отдела Общего снабжения.
- На крупных строительствах НКВД, как правило, снабжение осуществлялось двумя отделами: 1) отделом Материально-технического снабжения строительства строительными материалами и строй оборудованием и 2) отделом Общего снабжения, ведавшим обеспечением лагеря и вольнонаемного состава продовольствием, обмундирование и предметами домашнего обихода.
Мое появление в кабинете Гольмана оказалось для обоих собеседников неожиданным, и судя по тому, что их беседа тут же прервалась, я сразу догадался, что речь шла обо мне. Впрочем, экспансивный Гольман тут же выдал себя; обратившись ко мне, он спросил: «А что, Моисей Самуилович, Вы все еще добиваетесь увольнения?»
- Добиваюсь и добьюсь: в этом Вы должны быть уверены.
- А в чем же дело?
- Да Вы –то лучше меня знаете; Ваши друзья из 3-ей части Вас обо всем информировали, и у меня сложилось такое впечатление, что Вы не сомневаетесь ни в их честности, ни в моей виновности.
- Как Вам не стыдно, уважаемый Моисей Самуилович, говорить такие глупости!!! Вы же ведь отлично знаете, как я и все мы ценим и уважаем Вас и Вашу работу.
- Да, ценили и уважали, а теперь цените и уважаете 3-ю часть и ее гнусные приемы. О том, что я в свое время сумел добиться аннулирования американского патента на многослойные мешки и тем открыл возможность проектирования и строительства Сегежского комбината, Вы, конечно, уже забыли так же, как забыли и о том, что я сумел организовать образцовое планирование и учет строительных и монтажных работ, высоко оцененные ГУЛАГом. Вы-то забыли, но я ничего не забыл и не забуду. Ходить под 3-ей частью я не намерен, а так как «один в поле не воин», то я обо всех гнусностях 3-ей части уже кой –кому в Москву написал и думаю, что развязка близка.
(Конечно, я никому в Москву не писал, но эта случайно вырвавшаяся у меня фраза произвела на моих собеседников оглушительное впечатление, и, конечно, они решили, что речь идет об Орлове, занимавшем в то время должность Начальника Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа НКВД.) О моих дружеских отношениях с Г. М. Орловым знало все начальство Сегежстроя, в том числе, конечно, и работники 3-ей части. Ни минуты не сомневаюсь в том, что либо Гольман, либо Климкин, либо оба вместе предупредили начальника 3-ей части о моем демарше и порекомендовали ему прекратить возбужденное против меня дело.
Через день или два т. Васильева принесла мне заказанную ей машинописную работу и с радостью сообщила мне, что дело обо мне 3-я часть прекратила, но не только прекратила, но изорвала и сожгла, так что никаких следов от него не осталось.
Вскоре явился ко мне на работу и сам начальник 3-ей части. Фамилию этого героя я уже не помню, но вид у него был самый жалкий. Как и следовало ожидать, он начал с заверения о том, что до него дошли слухи о якобы возбужденном против меня 3-ей частью обвинении в контрреволюционных высказываниях. Это – чистейшая выдумка – никакого дела против Вас нет и не было, но он честно считает себя обязанным предупредить меня о том, что у меня на строительстве, кроме друзей, есть и немало врагов.
Я с нескрываемой иронией поблагодарил его за информацию и как бы мимоходом сказал: «Уезжаю в отпуск, но из системы НКВД уходить не собираюсь, и работать буду там, куда назначит ГУЛАГ, вернее Георгий Михайлович Орлов. Сегежстрой меня интересует по-прежнему, связи с ним я не порву, и мои товарищи по работе, вольнонаемные и заключенные, могут быть спокойны – в обиду я их не дам. Советую и Вам это учесть, а не примете моего совета – пеняйте на себя – я Вас честно предупредил.»
На этот раз я говорил уже чистую правду, говорил громко, говорил так, чтобы меня слушали мои товарищи по работе, мои настоящие друзья, и я не сомневался в том, что каждое слово до них доходило.
Незадачливый начальник 3-ей части выслушал меня, торжественно обещал, что все будет сделано «так как мы договорились», откланялся и ушел.
В тот же день я отправился к Шнеерсону, оформил причитавшийся мне двухмесячный отпуск и на его прямой вопрос о моих дальнейших намерениях честно ответил: «Поступлю так, как решит Орлов.»- А при чем тут Орлов?
- Орлов и Колотилов – основные виновники того, что я против своей воли попал в Проектное Бюро Сегежстроя, а в последствии на самое строительство. Колотилов теперь не у дел, а Орлов – Начальник Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа. Когда Ваша 3-я часть затеяла дело против меня, ни Вы, ни Гольман мне не помогали, а Орлов помог – вернее не он, а лишь упоминание о нем.
Не думайте, Борис Моисеевич, что мне легко расставаться со строительством. Я приехал сюда, совершенно не зная ни строительного дела, ни монтажных работ. Благодаря Сегеже и в частности Алмазову, а еще более благодаря моим невольным сотрудникам я освоил в какой-то степени и то, и другое. Кроме того, я ведь старый бумажник с дореволюционным стажем и рад за нашу бумажную промышленность, которая в скором времени получит без всяких трудов и затрат такое крупное образцовое предприятие, как наш комбинат, в проектировании и строительстве которого мне пришлось участвовать не в качестве пешки.
в самом мирном тоне закончилась наша беседа со Шнеерсоном. Я пожелал ему здоровья и удачи, просил передать мой самый сердечный привет его жене и заверил его в том, что куда бы ни направил меня Орлов, я навсегда останусь верен Сегежстрою и готов помогать строительству всеми доступными мне средствами.
Это свое обещание я честно выполнил. Приезжавшие в Ленинград по делам Сегежстроя работники часто обращались ко мне за помощью, и я делал для них все возможное. Чаще всех обращался ко мне Гольман, и мне приходилось ездить с ним по Ленинградским заводам и организациям и выколачивать от них те или иные части оборудования для строительства, ту или иную документацию и т. д. и т. п.
Анна Ефремовна и наши сыновья очень были недовольны тем, что я продолжал заниматься делами строительства и категорически возражали против моего возвращения в Сегежу, а я все еще колебался… До пуска комбината оставался всего лишь один год; на проектирование Сегежского комбината и на работу по его строительству я затратил в общем три года, освоил и проектирование, и строительно-монтажные работы, тесно сблизился с работниками строительства, вольными и невольными, удачно расправился и с 3-ей частью, которая теперь из страха перед Орловым не посмеет и пальцем задеть моих товарищей по работе, вольных и невольных.
Отсюда и логический вывод: нужно действительно обратиться к Орлову, как я и предупредил Шнеерсона. Как Орлов решит, так и я поступлю, а времени до конца моего двухмесячного отпуска оставалось еще более чем достаточно.
Спустя некоторое время, я от нечего делать отправился в Гипробум с целью навестить моих старых друзей и в частности директора Гипробума Людвига Павловича Зарина, который в свое время энергично, но – увы – безуспешно воевал против откомандирования меня в Проектное Бюро Сегежстроя. Был я принят гипробумавцами самым лучшим образом, в особенности старыми работниками Института, такими, как Кулев, Клепов, Арефьев, Борисов, Шелепенков и многие другие. О моем появлении в стенах Гипробума узнал вскоре и Зарин, который самым бесцеремонным образом вырвал меня из толпы окруживших меня инженеров и отвел к себе в кабинет для серьезной, как он выразился, беседы. Он начал с того, что Гипробум почти полностью работает в настоящее время на Целлюлозно-бумажный отдел ГУЛАГа: составляются рабочие чертежи пяти упрощенных целлюлозных заводов – а также Архангельского и Соликамского комбинатов; Орлов напирает на Гипробум во всю свою мощь, совершенно не считаясь с реальными возможностями Института.
Я в свою очередь рассказал Зарину о своих неприятностях на Сегежстрое и о принятом мною решении обратиться к Орлову с просьбой освободить меня от работы на строительстве. Зарин обрадовался и тут же протелеграфировал Орлову просьбу перевести Айзенштадта на работу в Гипробум. Через 2 – 3 дня поступило распоряжение Орлова на имя Шнеерсона о немедленном откомандировании Айзенштадта в распоряжение Гипробума, и в моей трудовой книжке появилась следующая запись от 04.XI.1938 года: «Зачислен помощником Главного инженера Гипробума в порядке перевода с Сегежстроя НКВД.»
Сопоставляя эту запись с предыдущей записью от 25.XI.1935 года об откомандировании меня из того же Гипробума в распоряжение ГУЛАГа НКВД для работы по проектированию и строительству Сегежского ЦБК, я должен констатировать, что моя вынужденная работа в системе ГУЛАГа НКВД длилась без малого три года. Нелегкие это были годы, но вспоминая о них в настоящее время, я должен честно признаться, что они дали мне в частности познания жизни и людей много больше того, что я узнал за предшествовавшие им десятки лет
Самое назначение меня в Гипробуме на должность помощника Главного инженера являлось чистейшей фикцией и было произведено Зариным в целях сохранения за мною 2000 рублей зарплаты, которые я получал в Сегеже. Фактически я же работал начальником Планово-производственного отдела Института, и когда Зарину после длительных хлопот удалось добиться установления для начальника Планового отдела ставки в размере 2000 рублей, я был уже и формально назначен на должность начальника Планового отдела Гипробума.
Необходимо упомянуть и о том, что при откомандировании меня с Сегежстроя в Гипробум Орлов потребовал от Зарина, чтобы по всем вопросам планирования и финансирования изыскательских и проектных работ, выполняемых Гипробумом для Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа, командировывать к нему тов. Айзенштадта, которого хорошо знают работники ГУЛАГа. Так как Гипробум, как я уже упоминал, был в основном загружен работой именно по объектам, находившимся в ведении Орлова, как Начальника Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа НКВД, а финансово-плановые работники Орлова были им подобраны не совсем удачно, то на проведение всех этих вопросов мне приходилось затрачивать немало усилий и достаточно много времени.
Приходилось некоторые вопросы планирования и финансирования наших работ проводить по просьбе Орлова и через Госплан СССР; правда, это случалось не так уже часто, но в Госплане отдельные работники меня уже знали. В одно из таких посещений Госплана я встретился с незнакомым мне человеком в форме НКВД, явно прислушивавшимся к моей беседе с работником Госплана. Покончив со своим делом и попрощавшись со своим собеседником, я отправился к выходу, но в коридоре ко мне подошел тот же незнакомец из НКВД, вежливо извинился и назвал свою фамилию: «Берензон.»
Я назвал себя и только в тот момент понял, что предо мною знаменитый Берензон – Начальник Планово-финансового Управления НКВД СССР, один из старейших работников НКВД, начавший свою службу еще при Дзержинском, продолжавший ее при Менжинском, докатившийся до Ягоды, Ежова и Берия, но все же сохранивший свою самостоятельность и принципиальность. Даже столь много претерпевший от усердия НКВД Иван Михайлович Колотилов с глубоким уважением отзывался о Берензоне, о его честности, прямоте и принципиальности.
Случайно познакомившись со мною в Госплане, Берензон спросил, не тот ли я «знаменитый» юрист Айзенштадт, который сумел аннулировать американский патент на бумажные мешки, а потом упорно отказывался от назначения в Проектное Бюро Сегежстроя. Я ответил, что знаменитым я никогда не был, но американский патент мне действительно удалось опорочить, хотя и с большим трудом.
- А почему Вы так долго и упорно отказывались от перехода в Проектное Бюро Сегежстроя?
- По семейным обстоятельствам.
На этом закончилась моя первая случайная встреча со знаменитым Берензоном.
***
...инженер Пятышев явился ко мне и рассказал, что его вызывают в Ленинградскую Прокуратуру в качестве эксперта по делу арестованных при Ежове директора Сясьского комбината Балмасова и Главного инженера комбината Мелешкина, и он Пятышев, не знает, как себя держать при допросе в Прокуратуре: «Не ловушка ли это для него самого?!»
Я его успокоил и сказал: «Ежовские времена прошли, опасаться Вам нечего; вызывают Вас в Прокуратуру, как эксперта; потребуйте предъявления Вам всех материалов по делу и дайте объективное заключение по совести и по Вашему разумению, как специалист, и как человек, хорошо знающий и Балмасова и Мелешкина. Я их дела не знаю, возможно, что от них вынудили несусветные признания, но пусть это Вас не смущает – Вы эксперт и должны разобраться в деле с полной объективностью.»
Прошло дней 5 – 6, и Пятышев мне рассказал, что Балмасов и Мелешкин в ежовскую эпоху на допросах в НКВД наговорили на себя черт знает что, впутали Бутылкина, Мельцера, Грингофа и многих других работников Сясьского комбината, причем в одном показании Балмасов заявил, что во вредительство втянул его Бутылкин, а в другом – наоборот – что он, Балмасов втянул Бутылкина во вредительство. На допросах же в Прокуратуре Балмасов и Мелешкин оба заявили, что данные ими показания вынуждены от них следователями НКВД путем побоев и истязаний, и от этих показаний оба они категорически отказываются. Кончилось это дело полной реабилитацией Балмасова и Мелешкина.
Берия в тот период приобрел славу «освободителя», и многие обездоленные семьи видели в нем своего спасителя. Подумал и я о том, что наступила пора взяться за реабилитацию арестованных при Ежове Бутылкина, Горячева, Мельцера, Грингофа и других работников Краснокамского комбината и обратился к Г. М. Орлову с просьбой взять на себя экспертизу по Краснокамскому «вредительству»; Орлов согласился сразу, но в это время обстановка резко изменилась: Берия уже сбросил с себя маску освободителя и по части беззакония и жесточайших репрессий явно обогнал Ежова.
