jlm_taurus: (Default)
[personal profile] jlm_taurus
Записи из дневника: "...1949 12 июня. Сегодня с утра поехали с оператором Борисом Небылицким в Зеленый театр на репетицию Робсона. Он репетировал с русским оркестром, балалайками и гуслями всякие спиричуэлс и народные песни. Завтра съемка концерта - ажиотаж вокруг страшный. Даже на репетицию пыталась прорваться толпа, но сдержала милиция. Сам он ужасно обаятелен, поет замечательно, много улыбается.

15 сентября. Снимаю Робсона в Ялте. До этого были безумные съемки в Ташкенте, на которые наслоился Первый кинофест. стран Азии и Африки. Приехала делегация из Москвы, в том числе Элик. От страшной жары все москвичи залезли в пруд, а Пырьев бегал по берегу с палкой и загонял их в душные залы смотреть индийские фильмы, дублированные на узбекский язык

1959 Про Робсона: он абсолютная умница, по-настоящему образованный человек, эрудированный, тонко разбирающийся в музыке и хорошо ее знающий. Помешан на народной музыке, на теории пентатоники. На сохранившемся у меня автографе фрагмент сонаты Баха, над которой он что-то мудрил, это он набросал в самолете.

Он не имеет ничего общего с экзотическим негритянским певцом, этаким "большим бэби". Не без хитрецы. Но обаятелен до предела, очень непосредственен в жизни, эмоционален, легко возбудим. Ослепительно смеется. Элегантен от природы. Эсланда умница, интеллигентна, с огромным чувством юмора. Тонко хитра, охраняет его изо всех сил. Очаровательна, красива, вся сделана

1997 Очень была интересная встреча с Робсоном-сыном. Он очень славный. Я ему подарил "Идолов", где про его отца, про встречу Робсона-старшего с приведенным из тюрьмы еврейским поэтом Ициком Фефером и про то, что Робсон только изумился скверному виду своего друга и ничего плохого не подозревал.

Оказалось, что Робсон-младший отлично помнит взволнованный рассказ отца, вернувшегося из Москвы в том далеком 1949 году. Но ни Галкин, ни Матусовский (а за ними и я в своем мемуаре) не могли знать о том, как на самом деле протекала встреча, что поведал певец сыну, и честно написали лишь о рассказе Ицика Фефера Галкину в тюремной больнице - не лучшем месте для откровенной беседы двух узников.

"Отец взял с меня клятву, что я никому не скажу ни слова, - объяснил мне Робсон-сын, - иначе это может дойти до Москвы, и тогда уж наверняка Феферу не снести головы. Дело в том, что отец, конечно, поразился исхудавшему, испуганному своему гостю, который присел на краешек стула. Как только они остались одни, Фефер указал на люстру и завитушки потолка, и отец понял, что тот имеет в виду подслушивающие устройства - как-никак Робсон был не впервые в СССР.

Он спросил, как произошла катастрофа, в которой погиб Михоэлс, тот отвечал, что не знает, а на самом деле молча приставил палец к виску и как бы нажал курок. На клочке бумаги Фефер написал "Михоэлса убил Сталин". Отец был потрясен, но, "играя на микрофон", стал спрашивать Фефера о его работе и семье, на что тот отвечал, что все в порядке, а на пальцах показал решетку... Отец, чтоб унять волнение, что-то рассказал и спросил, готовит ли он сейчас какую-либо книгу, на что тот ответил невнятно (для микрофона), а рукой показал петлю вокруг шеи...

Отец стал его угощать фруктами, что стояли на столе, и написал: "Как вам помочь?" и "Что можно сделать?", на что тот помотал головой и ответил: "Спасибо, груша очень вкусная" или что-то в этом роде, разорвал бумажку и спросил, где туалет. Там он спустил обрывки в унитаз. Вскоре он сказал, что его мучит мигрень, попросил прощения за краткий визит - и отец проводил его до лифта. Вот как это было на самом деле.

Робсон, увидев наяву, что происходит, страшно нервничал, был в шоке. Но его ждал огромный зал и за ним уже пришли (это был я. - В.К.), чтобы ехать на концерт. Отец никому не говорил об этом свидании, опасаясь повредить заключенным и оставшимся их семьям. Я это рассказываю тебе потому, что сейчас об этом можно говорить. Года два назад, когда Тристан Делл из фирмы U.S.S.U. работал над диском с песнями Робсона, я немного коснулся этой темы в аннотации, но у вас, кажется, не продают диск и аннотация не переведена, поэтому никто не знает, как на самом деле проходила встреча с заключенным в отеле "Москва"".

Но на этом рассказ Поля-младшего не кончился, и компакт-диск, который сейчас выпустили в Нью-Йорке к 100-летию певца, имеет к этому рассказу прямое отношение. На другой день после описанного свидания, 14 июня, у Робсона был концерт в зале Чайковского. Он пел на семи языках и каждую песню предварял небольшим вступлением на русском - публика смеялась, аплодировала, ибо Робсон необыкновенно умел находить контакт с залом.

Концерт кончался песней "Ol' Мan River"; и, спев ее, Робсон, чтобы остановить аплодисменты, вышел к рампе, поднял руку и сказал, что споет еще одну песню, которую он посвящает памяти своего дорогого друга Соломона Михоэлса, ранняя смерть которого глубоко его потрясла. Зал замер. Далее он рассказал о глубоких культурных связях американской и советской еврейских общин, о неумирающем языке идиш, на котором он споет песню еврейских партизан "Не говори никогда", боровшихся с фашистами в Варшавском гетто.

"Этой песне меня научил один из выживших в гетто, и там есть такие слова: "Не говори никогда, что ты дошел до конца, не верь, когда мрачные небеса предсказывают тебе горькую участь, твердо надейся, что наступит час, о котором ты мечтаешь, и не теряй надежду никогда, не теряй никогда!""

Не следует забывать о кампании космополитизма, бушевавшей в стране, и что Лубянка вела дела участников недавно разгромленного Еврейского антифашистского комитета. Публика сидела в глубокой тишине, пока одна молодая женщина не вскочила и не начала аплодировать. За ней поднялся весь зал, и Робсон долго не мог начать петь.

Когда в Москве, работая над серией "Великие музыканты мира", американцы разыскали запись концерта, который тогда транслировался по всей стране, они не услышали ни одного слова, сказанного Робсоном о Михоэлсе и о содержании песни Варшавского гетто. Сталинская цензура тогда же вырезала всю его вступительную речь. Но песня "Не говори никогда", к счастью, сохранилась, и американские газеты называют ее "самой крупной жемчужиной в короне этого компакт-диска".

Речь певца помнят те, кто был тогда в зале, кто слышал ее по радио, помню ее и я - но много ли нас? Однако сын Робсона, которому отец рассказал о вступлении к последней песне концерта, написал об этой речи в своих заметках. Благородные слова, которые были сказаны полвека назад, теперь преданы бумаге, а рукописи, как известно, не горят...

18 июля. Суматоха, обусловленная кинофестивалем. Инна уже два дня якшается с японцами: интервьюирует, показывает Москву, опекает новичков, извергая на них поток информации, и наставляет несмышленых. Кстати, о последних: одна японская критикесса внушала Инне (впервые попав в СССР!), какие счастливые советские женщины: им не надо бороться за свои права, профсоюзы стоят на страже их интересов, они свободны и независимы и при социализме у них жизнь течет иначе, чем в Японии.

И как их делегацию хорошо тут принимают, но вот только в меню совсем нет фруктов, а они так к ним привыкли, не может ли Генс-сан проводить ее в зеленной магазин, чтобы она прикупила овощей и фруктов? И Инна злорадно поволокла ее по всем овощным магазинам улицы Горького - в разгар лета всюду лежал только "лук зеленый несортовой" с кусками земли. На следующий день японка уже не заикалась о преимуществах наших женщин.

26 октября. Живу в Ташкенте. Вчера прилетел мой герой Алим Ходжаев. Изысканно-интеллигентный узбек, все время скалит зубы. Вчера у него обедал, квартира в привилегированном доме с милиционером в подъезде. Все европейское -телевизор, книги, виски, а плов ели руками из одного блюда. Правда, дали полную сервировку, но я попросил не церемониться. Плов был потрясающий.

Живу в гостинице ЦК, где в столовой все стоит баснословно дешево. Например, второе блюдо: осетрина с гарниром - шестьдесят пять копеек, судак тридцать две копейки! Огромный кусок дыни - четыре копейки. Я решил, что меня разыгрывают. Ан - нет.

14 июля. Вот какая история, долгая и печальная. Мама попросила меня сброшюровать перепечатанные листы ее воспоминаний (1959), и я еще раз перечитал какие-то страницы.

"Было это в 1933 году, жили мы на Разгуляе. В тот день, когда Саша Фадеев привел к нам Николая, у меня на обед была долма. Это маленькие голубцы из баранины, завернутые в виноградные листья. Подавала я эту долму так, как учила меня армянка, долго жившая в Турции - с мацони и корицей.
Увидев долму, Николай упал на колени, целуя мне руки и что-то крича по-болгарски. Оказалось, что такую долму готовят в Болгарии. Он решил, что Саша устроил ему сюрприз и привел в дом, где хозяйка болгарка. С этой долмы и началась наша дружба".

Глава была озаглавлена "Иных уж нет, а те далече". В ней речь идет об А.Фадееве, П.Павленко и Н.Х.Шиварове. В начале тридцатых годов мои родители думали, что Н.Х.Шиваров работает в отделе литературы ЦК, я тоже так запомнил с детства. Он, приходя к нам, часто приносил мне новые детские книжки, которые тогда были дефицитом. "Он получает все новинки по долгу службы", - говорил папа. Думаю, что Фадеев и Павленко знали, где на самом деле работал Шиваров. (Известен эпизод, описанный Н.Я.Мандельштам, когда П.Павленко прятался в шкафу следователя.)

И вот в 1960 году мы с мамой (еще тайно) прочли отпечатанный на папиросной бумаге первый том Н.Я.Мандельштам с главою "Христофорыч". Я помню, как вскрикнула мама, когда, перелистнув страницу, она увидела заглавие "Христофорыч". Прочитав эти несколько страниц, она была потрясена. Я тоже пришел в большое смятение, ибо помнил этого человека у нас в доме, знал дальнейшую его судьбу. "Боже мой, с кем мы дружили! Кто ходил к нам..." сказала мама, обретя дар речи.

Она написала "Иных уж нет" ПРЕЖДЕ, чем прочла правду у Н.Я.Мандельштам. Этим я объясняю ту симпатию, с которой она рассказывает о Шиварове, то есть рассказывает так, как она к нему относилась. Если бы она писала ПОСЛЕ прочтения, она не смогла бы так же рассказать о нем. Но даже после всего, что она узнала, она не стала редактировать главу. "Я не бесстрастный историк, это как бы мои дневниковые записи. Я хочу сохранить свои ощущения тех лет и впечатления от тех людей. Что было - то было".

Они встречались домами - мои родители, Павленко с женой, Фадеев, Шиваров с Люси... То у нас, то у них. Все это было до поры до времени - в 1938 году мои родители разошлись, а Шиваров...

Приведу несколько отрывков из главы "Иных уж нет", имеющих отношение к Н.Х.Шиварову. "Болгарин Николай Христофорович Шиваров, коммунист-подпольщик, по профессии был журналист. В двадцатых годах он бежал в СССР из болгарской тюрьмы, как потом смутно до меня дошло - за какое-то покушение.

Он был высок, красив, несмотря на небольшую лысину и туповатый короткий нос, и очень силен. Он раскалывал грецкий орех, зажав его между средним и указательным пальцами.

В то время, как я знала его, он пользовался огромным успехом у женщин, что не мешало ему нежно любить жену и быть прекрасным семьянином. Я для него была женой товарища, то есть неприкосновенна, но была поверенной его любовных тайн и дружила с его женой Люси, очень хорошенькой блондинкой, великолепным окулистом. Она впоследствии стала профессором, специалисткой в области лечения туберкулеза глаз. Сына Вадима Николай очень любил.

После убийства Кирова Шиваров начал говорить, что хочет уйти с работы и заняться журналистикой. Мы удивлялись - почему, зачем? Он, конечно, знал, почему и зачем, это МЫ не знали. Лишь в 1937 году ему это удалось.

В 1938 году, утром, когда я еще лежу в постели, он входит ко мне в комнату в пальто и в шапке. Визит его для меня полная неожиданность, так как незадолго до этого он был переведен на работу в Свердловск, в газету. - Что случилось, Николай? Он вертит шапку в руках. - Одна добрая душа сообщила мне, что видела ордер на мой арест. Пусть это сделают здесь, чтобы Люси не нужно было таскаться в Свердловск с передачами, мрачно отвечает он".

Он взял с мамы слово, что она будет около Люси, когда это случится... что она заберет к себе Вадика, если возьмут и Люси... что она обратится к помощи Фадеева, чтобы избежать приюта для детей репрессированных... что он надеется на его дружбу... "Его арестовали через четыре дня. Люси оставили в покое. Когда я пришла к Фадееву и сказала о случившемся, он ответил: - Арестован, значит есть за что. Даром, без вины у нас не сажают. Лицо его делается жестким. Губы сжимаются в узкий кружок. Ледяные, светлые глаза смотрят на меня в упор. Он перегибается ко мне через стол и очень отчетливо говорит: - Не советую тебе вспоминать об этом.

Я отвожу глаза. Позорный, унизительный страх охватывает меня. Уйти, унести ноги - вот чего мне хочется. Я боюсь его.
Молча я встаю и ухожу, не прощаясь. Он не окликает меня".

"Поздней ночью в июне 1940 года я услышала осторожный стук в застекленную дверь, выходившую в маленький садик. Неясная женская фигура маячит за стеклом. - Не бойтесь, впустите меня... я от Николая Христофоровича. Измученная, грязная пожилая женщина сидит передо мною.
- Кто вы? - спрашиваю я, со страхом глядя на нее. - Мой сын в заключении вместе с ним. Я прямо с поезда, оттуда... Нет-нет, никакого чаю, не надо ничего. Я привезла вам письмо. Он умер. Убил себя.

Я сохранила текст письма: "Галюша, мой последний день на исходе. И я думаю о тех, кого помянул бы в своей последней молитве, если бы у меня был хоть какой-нибудь божишко. Я думаю и о Вас - забывающей, почти забывшей меня. И, как всегда, я обращаюсь к Вам с просьбой. И даже с несколькими. Во-первых, положенное письмо передать Люси.

Во-вторых, возможно, что через 3-4 недели Вам напишут, будут интересоваться моей судьбой. Расскажите или напишите, что, мол, известно очень немногое: учинил кражу со взломом, достал яд и только. Остального-то и я не знаю. Кражу со взломом пришлось учинить, чтоб не подводить врача, выписавшую люминал (Бочкову), которым первоначально намеревался воспользоваться.

Хотя бы был гнусный, осенний какой-нибудь день, а то белая ночь! Из-за одной такой ночи стоило бы жить. Но не надо жалких слов и восклицаний, правда. Раз не дают жить, то не будем и существовать. Если остался кто-либо, поминающий меня добрым словом, - прощальный привет. Нежнейше обнимаю Вас. Николай. 3.6.40. Вандыш".

Я не плачу. Сухими, остановившимися глазами смотрю я на вестницу смерти. Устало, с простотой, от которой я холодею, она говорит: - Он умер во сне, не каждому выпадает такая легкая смерть. Этими страшными словами я буду утешать завтра Люси".

Я запомнил этот листок, написанный мелким почерком на линованной бумаге. Мама перепечатала его, опустив подпись и место, откуда оно прислано, и засунула в какую-то макулатуру, будто листок рукописи. Подлинник сожгла... Как страшно было тогда хранить такое письмо!

Правильно заметила Инна, а я не обратил внимания: в прощальном письме - ни слова раскаяния в содеянном, ни слова сожаления о прожитой жизни, истина которой открылась ему на пороге смерти....
*****
....."Фонтанный дом" - эти два слова можно часто увидеть под ее стихами. Бывший дворец графа Шереметева - Фонтанный дом - после революции стал филиалом Русского музея и директором его был назначен выдающийся художественный критик Николай Николаевич Пунин. (Мы в институте учились по его учебнику истории искусств.) Когда в 24-м году Анна Ахматова связала с ним свою судьбу, она поселилась во флигеле Шереметевского дома, где жила семья Пуниных - он, его жена Анна Евгеньевна с дочерью Ириной, а потом и внучка Аня - и прожила с ними более тридцати лет, считая эту семью своею. Когда же Пунин ушел от Ахматовой, она осталась с ними, они переезжали с квартиры на квартиру и поддерживали друг друга. Как так? А вот так! Анна Евгеньевна (во всяком случае в последние предвоенные годы) относилась к Анне Андреевне хорошо и, когда та заболела, поместила ее в отдельную палату больницы, где работала врачом.

Одну из комнат во время съемки фильма я восстановил: туда привезли точно такую мебель, что там стояла раньше, а все аксессуары были подлинные занавеси, книги, картины, посуда, письменный прибор и лампы. Это все сохранилось в семье Пуниных. На кресле у окна лежала белая шелковая шаль Анны Андреевны.

Во время войны, в Ташкенте, Ахматова дружила с Еленой Сергеевной Булгаковой. За сыном Елены Сергеевны С.Е. Шиловским была замужем красивая молодая латышка Дзидра. (Позже она работала у нас на студии.) И вот Дзидра мне рассказала, что Ахматова должна была выступать, а у нее было только черное старое и поношенное платье. Дзидра же незадолго перед тем вернулась с родителями-дипломатами из Англии, и в чемодане у нее сохранились какие-то заграничные одежки. Они с Еленой Сергеевной пошли на барахолку, выменяли кофточку на белую шелковую шаль, расшитую гладью, и подарили ее Анне Андреевне.

Ахматова, накинув ее на старое платье, сразу приобрела торжественный вид. Это был единственный ее наряд в те годы. В шали этой она снята с Пастернаком, в ней выступала на злополучном вечере в Колонном зале в конце войны, который вызвал гнев Сталина. Она имела большой успех, и вождь грозно спросил: "Кто организовал успех?!" Так пишут, но я не уверен, что это правда. Шаль хранится в семье Пуниных.

Перед войной в Фонтанном доме сделали Институт Арктики, реанимировав старый лозунг "Война дворцам!" При виде зеркального зала, превращенного в бухгалтерию, мне захотелось плакать. Он рядом с комнатой, где жила А.А., этот знаменитый зал работы Кваренги, где когда-то за зеркалами прятался император Павел и подслушивал, что о нем говорят бальные гости Шереметевых. Я иду мимо будуара Параши Жемчуговой, в котором по-хозяйски расположилось АХО, и мне вспоминается бессмертный "Геркулес": "И кроватей не дам, и умывальников. Полыхаев".

Сотрудникам института были выданы пропуска, а поскольку Пунины и Анна Андреевна продолжали жить во флигеле (до 1952 года) и ходили через ту же проходную, их им выдали тоже. Вот что это такое: "№ 44. Ахматова Анна Андреевна. Должность - жилец."

Жизнь так стремительно несет перемены, что трудно поверить в то, что пишешь: всего лишь в 86-м году позвонила Алла Демидова и полушепотом полусказала, что, наверно, она будет с эстрады читать... "Реквием" Ахматовой.

Не может быть! Я в это время работал над фильмом, и это было для меня крайне важно. "Реквием" был уже опубликован, но чтобы публично?.. А дело было в том, что Владимир Васильев и Владимир Спиваков затеяли первый - после 1917 года - благотворительный концерт в Москве, сбор от которого решили передать на ремонт церкви у Никитских ворот, где венчался Пушкин. И на вечере Сергей Юрский хочет читать (страшно подумать!) стихи Бродского, а вот Алла Демидова Ахматову. В 1986 году в это с трудом верилось. Да и то сказать: после концерта его телевизионную запись не решались показать по ТВ несколько месяцев! (Об этом, кстати, сегодня уже забыли.)

Не буду говорить, что концерт стал не только художественным, но и гражданским событием в жизни нашей. И это первое исполнение "Реквиема" было снято и вошло в наш фильм и, благодаря телевидению, его увидели миллионы во многих странах. Недаром после заключительных строк "Реквиема" в зале стоит долгая тишина, и только постепенно потрясенная публика приходит в себя...

И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слезы, струится подтаявший снег.
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Но вот какая произошла странная история во время работы над картиной. Для эпизода "Реквием" мы снимали фотографии и репрессированных, и их родных, близких - тех, что стояли "под красною, ослепшею стеною" во всех городах страны. Там были и знаменитые люди, и безвестные. Я брал снимки у друзей, у малознакомых, свои семейные фото. Но на другой день после съемки все эти фотографии самым непостижимым образом исчезли. Навсегда. Среди них были единственные экземпляры, и мы не смогли их вернуть родным. Кому понадобились эти несчастные, неизвестные люди? Но они остались в фильме: Я вижу, я слышу, я чувствую вас.

"В этом нет ничего удивительного. Вокруг Ахматовой постоянно были таинственные истории", - сказал Лев Николаевич Гумилев, узнав о пропаже.
Есть интересная фотография - Анна Андреевна помогает делать уроки внучке Пунина - Ане. До конца своих дней Ахматова была к ней очень привязана.
Однажды, после выставки Марка Шагала в Москве, мы с Аней разговорились:
- Вот два крупнейших художника нашего века - Шагал и Ахматова. Революция, войны, Освенцим и Колыма, миллионы погибших под Гитлером и Сталиным - и ничто не коснулось полотен Шагала. Ни боли у него, ни отчаяния, ни проклятия, ни оплакивания! А эта изысканная красавица в шляпах с вуалями, эта таинственная элегантная дама, эта гордая женщина, чьи белые стаи любовных стихов кружат над поколениями читателей, чей синий пожар очей волнует миллионы людей, чья зыбкая тень отражается в дворцовых зеркалах и тоскует в царскосельских аллеях - эта великая женщина, этот великий поэт вобрала в себя весь ужас, обрушившийся на долю ее поколения, и оставила эту страшную жизнь в мировой поэзии.

В последней части фильма, рассказывая о премии Таормина, я привел слова Твардовского: "В ее лирике никогда не было эгоизма личности, декларирующей свою непричастность к судьбам мира и человечества. Ее, так сказать, "камерная" поэзия всегда откликалась на великие и трагические моменты в жизни страны с неожиданной силой гражданственности". Разве можно к этому что-нибудь добавить?

Общаюсь с Арсением Тарковским, он очень заторможен, но все же расспрашивал, когда Андрей был у нас и о чем беседовали. Слушал безучастно. Наверно, я неинтересно говорил, потому что, когда его жена Озерская стала читать принесенную мною английскую рецензию на "Бориса Годунова", он оживился и что-то спросил. Озерская по-прежнему красива.

Рассказала, что с нею в 1953 году заключили договор на перевод "Унесенных ветром", а напечатали только в 1983 году, через тридцать лет! И продавали только в валютном магазине. А на валюту имеют право покупать только иностранцы - а зачем она им на русском языке? Очередной кретинизм.

В столовой за разговором я сказал, что Пунина посадили в 1949 году. - Посадили? За что? - спрашивает Евгений Габрилович. - Как "за что?" За что у нас сажали?
- Нет, но должна же быть какая-то причина, - допытывается он. Я потерял дар речи. Что он - с ума сошел?

27 июня. По ТВ "Застава Ильича" Хуциева. Если еще учесть, что снято 26 лет назад, то замечательно. Ничуть не устарело ни по режиссуре, ни по теме. Пилихина поразительна. У Марлена есть вещи, которые запоминаются на десятилетия - поле в финале "Месяца мая", а здесь - приход отца. В "Искусстве кино" опубликована вся история мордования картины. Ну и ну! 3 июля. Картину решили окрестить "Когда звучат гитары". Пушки, мол, в это время молчат. Предположим.

Потом была вот какая история. Я работал на альманахе "СССР сегодня" (для заграницы), и нужно было снять семью за новогодним ужином, с приходом Деда Мороза, с индейкой и проч. Я спросил Мариса, не согласится ли он на эту съемку - прелестные дети, красавица Маргарита, его мама, элегантная квартира и прочие атрибуты счастливой советской семьи. "Да, пожалуйста, и все мы останемся на пленке, дети потом будут смотреть, почему нет?"

Мы договорились, что индейку мы принесем с собою и, пока будем готовиться к съемке, Инна на кухне ее зажарит; пригласили Деда Мороза с подарками; Марис позвал какую-то пару в гости, и вот мы приехали со всей нашей лохматой. Все не заладилось с самого начала и, хотя елка украшена и дети с бабушкой на месте, но Маргарита еще в театре, Мариса тоже нет. На кухне не работает духовка, и мы с ужасом смотрим на сырую индейку. Приходит хозяин, он чем-то раздражен, ему не до съемки(?!), Инна носится с бледной индейкой - может, зажарить у соседей? Нет, с соседями плохие отношения. Мариса просим сервировать стол, но он не знает, где у жены лежат красивые тарелки, лезет на антресоли. Наш осветитель носится по этажам, ищет, где подключиться, так как забыли вызвать монтера из ЖЭКа.

Приходит Маргарита с подарком для Андриса, у него день рождения, крики восторга, Маргарита долго делает макияж, наконец надевает новое нарядное платье, оно оказывается велико - опять прокол! Все нервничают, и тут звонок в дверь вваливаются Дед Мороз со Снегурочкой и прибаутками, и дети счастливы, хотя Илзе немного испугана длинной бородой. Мы не снимаем, так как осветители не смогли подключить приборы. На кухне шепотом идет перепалка между хозяевами, что они сорвали нам съемку, но мы их успокаиваем, что это чепуха, к черту съемки! И вечер заканчивается заморскими напитками и вкусными закусками к восторгу осветителей и детей, которых никак не могли уложить спать.

А счастливую советскую семью мы сняли через несколько дней в доме Бориса Брунова. Духовка там работала отлично.

Пресса все не может оставить в покое несчастных самоубийц, мало им живых. "Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется", - писала наша любимая Берберова. Газеты пересматривают смерть Есенина, самоубийства, мол, не было, а его повесили. Так им хочется. Про М-го придумали очередную чушь. "Комсомолка" в статье за подписью С.Заворотнова и Т.Ворошиловой "Он стрелял в Троцкого" ничтоже сумняшеся приводит воспоминания Д. Сикейроса о его встрече вместе с М-м и Диего Риверой со Сталиным, на которой поэт был переводчиком. Факт этой встречи до мелочей описан Сикейросом. Ну хорошо, чего с него взять, с Сикейроса? Но любимая газета поэта должна была бы знать, что М-й никаким языком, кроме русского, не владел и в глаза Сталина не видел?

27 июня. Живем на Икше. И, надевая сандалии, вспомнил Эфиопию. Сандалии не чистил уже года три, а они все блестят - так мне начистили их мальчишки на улице Аддис-Абебы. В них, начищенных, я уже два раза колесил по Эфиопии и сколько хожу здесь - они все блестят! Постарались маленькие чистильщики, а я еще упирался. Было это у ворот нашего госпиталя Красного Креста.

Этот госпиталь - единственный наш за границей. Построили его после войны, и мы им все время козыряем. Наша, мол, помощь Эфиопии. Рядом стоят шведский, английский, еще чей-то госпитали Красного Креста - и все БЕСПЛАТНЫЕ. А наш нормальная платная поликлиника и больница. За каждый визит, за каждый укол плати. Когда мы снимали регистратуру, то старались, чтобы в кадр не попали кассовые аппараты - все равно вырежут. На приеме у педиатра я видел, как пришла молодая мать с дитятей, и наша советская врачиха сказала, что ребенку нужно двадцать уколов. Сколько это стоит? Столько-то. Услышав сумму, мать запеленала младенца и понуро ушла. Денег у нее на уколы не было. "Что же с дитем будет?" Врач пожала плечами, умывая руки (в прямом и переносном смысле): "Ребенок умрет. Но у них их много - одним больше, одним меньше..."

В регистратуре щелкают аппараты, больные протягивают деньги в окошко... Огромный штат бухгалтерии: считают, сортируют, пакуют деньги, пишут отчетности и радуются доходам - будет премия! И диктор скажет: "Советская страна построила первый на африканском континенте госпиталь Красного Креста, адрес которого хорошо знают жители Эфиопии". О плате - молчок. Скажи я об этом, заказчик - советский Красный Крест - просто спустит меня с четвертого этажа, где у него просмотровый зал.

В архиве хранилась пожелтевшая фотография 1943 года - привал комедиантов. Артисты фронтовой концертной бригады - и среди них моя мама - ночуют на сеновале. Позади два концерта на грузовике с откинутыми бортами, переезд, ужин в землянке... А рядом с фотографией лежит документ - разрешение цензуры. У руководителя бригады среди пропусков, удостоверений и справок оно - самое важное. Цензура была не только на печать, но и на пение. Даже на такое безобидное, как цыганский романс. В 30-40-е годы мама работала на эстраде, исполняла эти самые романсы. Так вот, прежде чем выйти на сцену и спеть нечто трогательно-печальное или зажигательно-веселое, она должна была получить "Разрешение к исполнению".

А чтобы ей не вздумалось в конце романса спеть что-нибудь крамольное "из головы", так сказать, приплюсовать еще куплет, то штамп ставили впритык после последней строчки романса. Смотришь сейчас дикий этот документ, еще одно свидетельство страха и глупости, - только диву даешься... В самом деле, читаю эти самые что ни на есть мирные, вечные слова: "Я не люблю вас, я люблю другого...", "Чем покорил ты меня?", "Он уехал!", "Снился мне сад"... А подо всем этим штампы, подписи, будто ордер на арест, и печати круглые и квадратные:

"Главное управление по контролю за репертуаром и зрелищами при Всесоюзной комиссии по делам искусств разрешает к исполнению произведения репертуара артистки Г. Катанян в пределах СССР сроком по 30 апр. 40 г. Твердый текст в количестве стр... пронумерован, прошнурован и зарегистрирован в Главном управлении за № 730 25 окт. 1939 г. Начальник главного управления по контролю за репертуаром и зрелищами".
Подпись и гербовая печать!

Без такого "Разрешения" исполнитель не имел права выйти на сцену. И куда бы ни приезжали артисты, его было нужно регистрировать - и в прифронтовом Белгороде, и в освобожденном Севастополе. А где же это делать среди руин? Не надо забывать, что всегда существовал политотдел, где зорко следили, чтоб (не дай Бог!) не спели чего-нибудь вместо "Увядших хризантем"... Кстати, трудно поверить - но "Очи черные" были запрещены, их начали исполнять только после оттепели.
Итак, листаю прошнурованные листы, читаю тексты романсов, а под ними грозное: "ПРОВЕРЕНО ГУРК". Как недалеко от этого ГУРК пресловутое Постановление ЦК ВКП(б) о Прокофьеве и Шостаковиче!

Так вот, приезжает фронтовая бригада в часть. Бойцы приводят себя в порядок, радуясь предстоящему концерту. Артисты где-то за перегородкой в тесноте переодеваются, а руководитель бригады спешит к политруку с бумагой. Тот, вздев очки, читает:
Не пережить своей любви, нет...
Проверено ГУРК.
Нам встречаться чаще надо возле леса, у реки...
Проверено ГУРК.
Под окном стою я с гитарою...
Проверено ГУРК.
Чем покорил ты меня? Я пред тобою без слов.
Проверено ГУРК.
Как вспомнишь, так сердце трепещет, и тихо струится слеза!
Вот и вправду.

...Поскольку нас было 26 человек (8 семей), то с уборной были вечные приключения. Начиная с пламенного призыва: «Граждане! Ведите себя по-человечески!!!» — и кончая унитазными сиденьями. Каждая семья завела себе отдельное сиденье, и персонаж, направляясь в уборную, брал его с собою. Очень гигиенично и благородно. Кто сшил чехол, кто просто приделал ручку. «В свободное от работы время» они лежали за сундуками, которые громоздились в коридоре. Одна знакомая, гостившая у нас, утром, в халате, надевала сиденье на руку и с сигаретой в той же руке, дефилируя по коридору, кокетливо просила у Императрицы прикурить.

Теперь этот дом снесли с лица земли. Я как-то проезжал на студийном автобусе мимо Разгуляя, и шофер говорит: «Здесь жил один наш режиссер, квартира была такая населенная, что утром каждый ходил в уборную со своим унитазом». Великая вещь — фольклор! Я живо представил себе Титова, как он несет унитаз, словно грудного ребенка.

...Через два года Кармен пригласил меня ассистентом по монтажу на фильм «Советская Грузия» (названием себя в те годы не утруждали). Это была картина красочная и помпезная, как сама Грузия. Негатив монтировали в Ленинграде, и, пока там ковырялись, от Большакова, тогдашнего министра, пришла тревожная весть. Кто-то из секретарей ЦК Грузии был на даче Сталина, на Рице (какое забытое ныне название!).

Речь зашла о фильме, мол, снято то-то и то-то. «А есть ли там эта прекрасная песня?» — и великий вождь что-то промурлыкал. «Разумеется», — ответили ему трепеща и бросились к Большакову. Тот — к Кармену: «Не вздумайте без песни выпустить картину!» В Ленинград срочно выслали ноты, вызвали хор и оркестр, отменили все перезаписи и дали нам смену. Тбилисского маэстро из аэропорта привезли прямо в павильон, где сидел оркестр и наизготове стояли хористы с открытыми ртами. Любимую песню отца народов громко спели, записали, перезаписали и тут же вставили в негатив. Картина была спасена, а прошло всего три дня после разговора у Сталина. Кармен был очень оперативен.

«В Детском театре поставили «Сказку о царе Салтане», и там шмель жалил сватью бабу Бабариху, как вы, надеюсь, помните. И у той вскакивал под глазом огромный волдырь. Делалось это так: под глазом приклеивался презерватив, загримировывался и к нему протягивался тоненький шланг, на конце которого была резиновая груша. Шланг был спрятан в рукаве, и, когда шмель кусал Бабариху, она с криком начинала незаметно накачивать грушу, презерватив-волдырь раздувался, и дети были в полном восторге.

Так вот, в начале сезона посылают в аптеку ассистента режиссера запасти презервативов на все спектакли. Тот — ни в какую! И все оглядывается по сторонам, кого бы послать вместо себя, поручить эту неприятную работу. Понятно? (Пауза. Многозначительный взгляд Кармена в мою сторону.) Времена были крутые, ему пригрозили увольнением, и он, проклиная судьбу, отправился в аптеку.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Презервативы есть?
— Пожалуйста.
— Много?
— А сколько вам нужно?
— Сто штук.
— Господи, помилуй! Ну, платите в кассу.
Ему заворачивают большую коробку, и он просит выписать счет.
— Выписать счет? Кому же?
— Центральному детскому театру!...

Date: 2016-11-10 08:17 am (UTC)
From: [identity profile] vitaly-il.livejournal.com
Да, Катанян здорово пишет!

Date: 2016-11-10 08:34 pm (UTC)
From: [identity profile] jlm-taurus.livejournal.com
Отлично насчет фольклора как со временем в пересказе стульчак превращается в в целый унитаз.

момент с песней для фильма "Советская Грузия" перекликается с
аналогичным эпизодом у Соломона Волкова в Testimony: "Как-то Сталин позвонил руководству Радиокомитета и спросил, есть ли у них запись 23-го фортепьянного концерта Моцарта, который слышал по радио днем раньше. «Играла Юдина» — добавил он. Сталину сказали, что, конечно, есть. На самом деле не было никакой записи — концерт передавался вживую. Но Сталину боялись сказать: «Нет», — никто не знал, какие могли быть последствия. Человеческая жизнь для него ничего не стоила. Все, что можно было, это — соглашаться, кивать, поддакивать, пресмыкаться перед сумасшедшим.

Сталин потребовал, чтобы к нему на дачу прислали запись исполнения Моцарта Юдиной. Комитет запаниковал, но надо было что-то сделать. Позвонили Юдиной и оркестру и сделали запись той же ночью. Все дрожали от страха. За исключением Юдиной, естественно. Но она — особый случай, ей было море по колено.

Юдина позже рассказывала мне, что дирижера пришлось отослать домой, так как он от страха ничего не соображал. Вызвали другого дирижера, который дрожал, все путал и только мешал оркестру. Наконец третий дирижер оказался в состоянии закончить запись.

Думаю, это — уникальный случай в истории звукозаписи: я имею в виду то, что трижды за одну ночь пришлось менять дирижера. Так или иначе, запись к утру была готова. Сделали одну-единственную копию и послали ее Сталину. Да, это была рекордная запись. Рекорд по подхалимажу...."

Но это легенда.


Date: 2016-11-12 04:51 pm (UTC)
From: [identity profile] vitaly-il.livejournal.com
Даже если легенда, то поверить в нее совсем нетрудно

Date: 2016-12-21 09:21 am (UTC)
From: [identity profile] banguerski-alex.livejournal.com
==Озерская по-прежнему красива.

Рассказала, что с нею в 1953 году заключили договор на перевод "Унесенных ветром", а напечатали только в 1983 году, через тридцать лет! И продавали только в валютном магазине. А на валюту имеют право покупать только иностранцы - а зачем она им на русском языке? Очередной кретинизм.==

1. Теоретически могли покупать только иностранцы, а практически - любой, у кого была валюта и знакомый продавец или охранник "Березки".

2. Даже и валюту иметь было не обязательно, если был знакомый иностранец с валютой. Таким образом, потенциальными покупателями становились все, кто работал с иностранцами - от переводчиков и гидов "Интуриста" до валютных проституток. Т.е. контингент очень даже заинтересованный в "Унесенных ветром".

Катанян не мог этого не знать!

Profile

jlm_taurus: (Default)
jlm_taurus

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819202122 2324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 06:16 pm
Powered by Dreamwidth Studios