jlm_taurus: (Default)
[personal profile] jlm_taurus
Первая заповедь. Столкновение с райкомовским начальством началось (вернее продолжалось) с первых дней уборочной. Приехал Булыгин: – Сколько хлеба будете сдавать сверх плана? – Два-три процента, – отвечаю. – Это почему же так мало? Ведь хороший ныне урожай…– А потому что колхозников тоже досыта кормить надобно. – Но патриотизм, патриотизм где? – А разве колхозники вне партии живут? Отправились по полям, где работали комбайны. – Почему не убираете пшеницу? – Не совсем дозрела. Надо ещё пару дней подождать. – Но нам же сводку надо передавать, а не демагогией отделываться. От нас «наверху» сводку ждут, по ней судят о нашей работе, а не по словам…– Да, но мы пока убираем овёс: он созрел раньше. Подъезжаем к буртам с овсом. Булыгин взял горсть, просыпая сквозь пальцы: – Да, овёс созрел. Это верно.

Поехали к пшеничному полю. Булыгин пробует колосья и – почти соглашается (в сельском хозяйстве хорошо разбирается): не совсем созрела… Едем дальше, снова мимо овсяного поля. – Но как же быть со сводкой? – возвращается пред-исполкома к своему вопросу (ради которого он и приехал), ожидая от меня какой-то «инициативы», какого-то рвения… – Сводка?.. По-моему, государству нужна не ежедневная сводка, а конечная, не сводка ради сводки. Государству нужен качественный хлеб – мы и сдадим чуть позже, зато добротное зерно и в полном количестве, согласно плану заготовок.

– Но нам уже надо передавать сводку. Обком ждёт её от нас, – Булыгин начинает прижимать на голос. – Уборочная началась, и обком судит о нашей работе как раз по ежедневным сводкам, а ЦК того же требует от обкома. Симакова уже вызывал по телефону Бутузов, а его – по вертушке – спрашивает ежедневно ЦК… Понимаешь? – он многозначительно косит глаза в стороны бурта с овсом. – Понимаю. Но сводка ведь не самоцель для государства: государству нужен настоящий хлеб, качество… – И количество! – Да, и количество. А мы выполним и его, но начнем через пару дней! – Но у тебя же есть овёс, – не выдержал, наконец, Булыгин. – Что? – Овес, овес. – ??

– Да, овес – это тоже хлеб. Можно сдавать пока овес, раз не поспела пшеница. – Но овес – это фураж. Овес мы сдавать не будем. – Почему же? – Потому что у нас достаточно пшеницы. Государству нужен для людей хороший хлеб, а не суррогат; овёс же нужен скоту. – Это демагогия. Самым умным себя считаешь! Забываешь о первой заповеди: первый хлеб – государству. Госпоставки – это первая заповедь коммуниста. Из овса тоже кашу варят – хорошую…– Но мы вот будем сдавать пшеницу в полном объеме, а овес оставим скоту. У нас много пшеницы и мало овса. Первая заповедь подлинного коммуниста, по-моему, – отказаться от бесхозяйственности, формалистики, очковтирательства, самообмана. Самообман – вот действительная демагогия.

– Вот и видно теперь, что мы зря пошли у тебя на поводу, не послав к тебе в колхоз уполномоченного. Ты обещал сам всё выполнять, требовал самостоятельности, а теперь подводишь район. Не допустим! – Но поймите же: овес нужен скоту на зиму. Вы же сами смеялись на пленуме райкома над теми колхозами, которые ранней весной снимали соломенные крыши, чтобы кормить скот.

Весной будете ругать, зачем мы сдали фураж, а сейчас ругаете, почему мы не сдаем фураж. Где же логика? – А логика в том, что с нас требуют выполнение первой заповеди. Вот и вся простая логика! Сводку надо! А не словоблудием заниматься. – Кормить зимой скот – это словоблудие? Ведь это нужно государству же, как и колхозу. Надо серьезно думать о животноводстве, а не о формальной сводке…– Ну, это уж слишком: назвать сводку формальностью – значит идти против линии партии.

– Вот это и есть настоящая демагогия. – Словом, так: если не начнёте сегодня же сдавать хлеб – либо овес, либо косить пшеницу; если сегодня же не будет сводки, то завтра положишь партбилет. Ясно? – Нет, не ясно. Партбилет выдавал мне не Булыгин, и Булыгин у меня его отнять не может. – Райком отнимет.
– Посмотрим. Он хлопнул дверкой автомобиля, и шофер укатил его восвояси.

Вечером, как я и ожидал, звонит Симаков: – Ты что же? Хлеб сверх плана сдавать не собираешься! Пшеницу не косишь! Овес тоже не сдаешь! Подводишь ведь меня, район…Я объяснил всё снова. – Но это уже пахнет саботажем, как скажет Бутузов… Глядя на тебя, и другие председатели начнут бунтовать, отсебятиной заниматься. – Неужели Бутузов – дурак, не понимает, что полезно, а что вредно для социализма, для советской власти? – Пойми же, в дураках всегда тот, кто ниже рангом…

Ночью меня вызвали на бюро райкома: такое у них обыкновение – брать измором. И всё же овёс мы так и не стали сдавать: пока шла «война» и сыпались угрозы, поспела пшеница. Буря несколько поутихла. Однако зарубка («пункт») в моем «досье» осталась и забыта не была: она легла в кучу других зарубок, которые мне припомнили, когда «пришло время» (о, у нас «ничто не забыто, никто не забыт»).

Вон с трибуны! В Пензе состоялось собрание облпартактива по итогам сельскохозяйственного года. Я решил: раз прямым путем пробраться к «сердцу» ЦК не удалось, то надо попробовать это сделать на облпартактиве.

К тому же Бутузов всё равно после партактива проведёт решение об отмене производимого «пиратским» путём (как он в обкоме выразился, и о чем мне рассказали) нашего эксперимента по новой системе оплаты. Поэтому, как бы Бутузов ни повел себя на самом партактиве, надо, подумал я, именно тут «давать бой». И стал тщательно готовить своё выступление.

Доклад же Бутузова лишь утвердил меня в моем намерении. Дойдя до нашего колхоза, он разразился таким пассажем: – А вот некоторые председатели полагают, значит-понимаете, что если их колхозы добились каких-то хороших результатов то они могут позволить себе творить произвол, отсебятину, не спросясь согласия, значит-понимаете, у нашей родной партии, значит-понимаете. Они допускают, значит-понимаете, кустарничество, наручая тем самым партийно-государственную дисциплину, значит-понимаете.

Зал притих: в кого же это «хозяин» метит? Но тут же наступила «разрядка»: – Вот, к примеру, – продолжал, всё больше возбуждаясь, первый секретать обкома, – председатель колхоза «Рассвет» Тамалинского района Игидэс, (он так и не научился правильно выговаривать мою фамилию) – то какие-то бюрократические приемные дни, видите ли, удумал – и где? В колхозе! Решил, значит-понимаете, отгородиться от колхозников, от трудящихся масс забором в виде приемных дней (в зале несколько подхалимов хихикнули…), то коммунистов, значит-понимаете, с руководящих постов выгонял, понимаете ли, ком-му-ни-стов! – и он потряс в воздухе своей волосатой рукой.

– То колхозников начал из колхоза исключать, то платить колхозникам-строителям, как шабашникам, большие деньги, значит-понимаете, в то время, как остальные колхозники столько получать не могут, а теперь дошел до того, что произвольно, самолично, стал проводить эксперимент по введению новой системы зарплаты – всё это в угоду, значит-понимаете, мелкобуржуазной, значит-понимаете, стихии. Дешевый авторитет себе у отсталой массы зарабатывает… А какой ценой? Ценой того, что замахнулся на руководящую роль партии, значит-понимаете, – и потряс снова своим кулачищем, но уже с таким остервенением, что у него даже золотые очки на переносице запрыгали.

Я тер себе висок: почему Бутузов решил всё это проговорить именно здесь, на партактиве? Очевидно, хочет основательно подготовить «удар» на бюро обкома – посмотреть, как на это прореагирует «партийная масса», чтобы показать затем членам бюро обкома и особенно председателю облиспокома Кулакову, который единственный позволял себе ему, «хозяину», оппонировать (и который, как мне потом поведал замзава сельхозотделом Огарёв, следил внимательно и с симпатией за тем, что мы делаем в нашем колхозе), что этого «профессора» гнать надо, вопреки тому, что колхоз оказался передовым.

Это последнее обстоятельство и было «ахиллесовой пятой» бутузовской атаки – и я решил уже твердо: всё обнажу первым я и тут же на партактиве раздену этого сатрапа догола (хотя он, конечно, и не подозревал, что подобное вообще в природе возможно). Я послал почти первый записку, требуя, чтобы мне дали слово. Но Бутузов давал слово другим, а мне всё нет и нет. Я понял, что он вообще может слова мне не дать: кто-то из его окружения предложит «подвести черту», «выступило уже столько-то человек, а записалось много, но время уже позднее»…

Кто-то из подхалимов подхватит и крикнет, как обычно: «Дать заключительное слово первому секретарю!» – и все зааплодируют: никому не охота слушать эту бесконечную тягомотину, всем охота послушать концерт…Зная из опыта все эти повадки, я поднял руку, когда кто-то кончил своё выступление. Бутузов проигнорировал мою поднятую руку, делая вид, что не видит.

Тогда я поднялся «явочным» путем и заявил с места: – Я послал записку вторым, а мне до сих пор не дали слова. Я же хочу сделать партактиву важное заявление и посему настаиваю, чтобы мне дали слово до того, как товарищ Бутузов (я не стал называть его по имени и отчеству, как это делали все в своих выступлениях) или кто-либо за него предложит, как обычно, «подвести черту»… Кое-кто рассмеялся. Раздались возгласы: – Дать! Дать!

Бутузов вынужден был дать мне слово. Но тут же предупредил: – Времени мало, поэтому покороче и поконкретнее. – Если не будете перебивать и мешать, то уложусь в отведенные по регламенту 10 минут. Буду говорить только о фактах. Начну с короткой справки. То, о чем говорил здесь товарищ Бутузов в адрес колхоза «Рассвет», делал не самочинно председатель его, а высший орган колхозной демократии – колхозное собрание.

Конечно, ряд предложений вносил председатель, но, подчеркиваю, его инициативы тщательно обсуждались собранием, над которым в колхозе не должно быть никого! Что же касается того, что колхозники повыгоняли кое-кого с руководящих постов, то это были не коммунисты, а лжекоммунисты – пьяницы и мародеры (или, как колхозники их называют, прохиндеи). Не понимаю, какой смысл товарищу Бутузову брать под защиту людей, позорящих имя коммуниста?

Далее. Мы не исключали из колхоза колхозников, как опять-таки, нежно говоря, неточно информировал товарищ Бутузов (я подчеркнуто говорил «товарищ Бутузов», а не «Сергей Иванович» или «первый секретарь обкома», как все выступающие его называли, желая этим показать, что он – обыкновенный член партии, как и все другие). Собрание исключило лишь одного колхозника за отказ ехать со всеми в лес, хотя я это предложение не поддерживал, а когда он в лес, наконец, приехал, его собрание же – кстати, по моему же предложению – восстановило. Непонятно, почему товарищ Бутузов забыл поведать партактиву эту «деталь».

Зал затих: никто ещё так никогда тут не говорил с «генерал-губернатором». И они чувствовали, что главное ещё впереди. – Точно так же, – продолжал я, – допустил логические передержки товарищ Бутузов и в отношении других фактов…– Это уже оскорбление в адрес первого секретаря! – крикнул какой-то подхалим из первого ряда. – Я предлагаю лишить товарища Игудэса слова. – Моя фамилия не Игудэс, а Егидес. Прошу запомнить это, товарищ…– Камов – моя фамилия. – Ну, вот: а как бы вам понравилось, если бы я вместо Камов назвал вас Хамов или Подхалимов? Зал прыснул от смеха.

– Теперь по существу дела, – поторопился я использовать ситуацию, чтобы сказать главное. – Я считаю (и мой опыт в колхозе подтверждает это), что сельское хозяйство будет у нас хронически хромать до тех пор, пока колхоз не станет колхозом, т. е. пока колхозы не станут кооперативными хозяйствами в соответствии со своей идеей, пока колхоз не получит права принимать или не принимать заказ…

Партактив буквально замер: чувствовалось, что председателям колхозов это абсолютно по душе, что они это где-то в дальних уголках души вынашивают, как какую-то далекую несбыточную мечту-фантазию. Бутузов же не сразу решил, как ему со мной поступить. – Первым же шагом на этом пути, продолжал я, стараясь не глядеть на президиум, – является осуществление права колхоза ввести ту систему оплаты труда, которую он считает нужной для подъема урожайности и животноводства. Так, все вы знаете, что при погектарной оплате работники заинтересованы в количестве гектаров, а не в качестве работы.

– Верно! Верно! – раздались голоса. – Так вот мы встали на путь замены этой оплаты оплатой за амбарный урожай. И положительные результаты уже налицо. – Но… – открыл рот Бутузов. – То же самое, – нажал я на свой голос, – со строительством: это же смешно, несправедливо да и, согласитесь, глупо, когда колхоз имеет право выплачивать за строительство огромные суммы денег чужим людям-шабашникам и не имеет права даже 50% этой суммы платить своим же колхозникам. Получается такая нелепость, что наемные шабашники эксплуатируют нанимателей-колхозников. Раздался новый смех.

– А вы бы хотели, чтобы эксплуататорами стали колхозники, чтобы они эксплуатировали наемников, чтобы колхоз превратился в кооперативного капиталиста! Вот это и есть Ваша тенденция потакать мелкобуржуазной стихии! – отыгрался Бутузов и встал, полупротянув вперед руку: мол, нечего смеяться.
– Вот! Вот! Верно! – подхватило несколько подхалимистых голосов. – Нет, не верно: мы ведь от шабашников начисто отказываемся – значит, ни нанимать, ни эксплуатировать никого не собираемся. Что же касается мелкобуржуазности, то это просто вздорный жупел: колхоз, как известно каждому грамотному человеку (даже пионерам, школьникам) – это одна из форм социалистической собственности. – Но низшая! – лицо Бутузова всё больше мрачнело и наливалось особой злобой.

– Низшая или высшая – не об этом сейчас речь. Важно, что это социалистическая форма. И поэтому называть то, что укладывается в эту форму и что принимается – не в обход законодательства, Конституции и Устава колхоза – на колхозном собрании, т. е. колхозной демократией, потаканием мелкобуржуазной стихии, по меньшей мере безграмотно…– Вон! Вон с трибуны! – вдруг, словно гром небесный, раздалось рычание Бутузова, сорвавшегося, наконец, с цепи. – Вон!!!

Он встал, опёрся волосатыми ручищами (точнее, кулачищами) о стол. Его глаза сверкали, лицо и лысина налились кровью. – Но я не кончил, – и я решил, что надо успеть громко бросить в зал ещё пару фраз. – Мне ещё надо было рассказать тут о том, как первый секретарь нашего обкома превратился в князя, потакающего очковтирательству во время своих поездок по районам и как по-барски относиться к бюджету времени председателей колхозов, которых считает париями!…

– Вон!!! У собрания наступил шок – у всех буквально отнялся язык: никто (даже прямые подхалимы) не выкрикнули ни одного слова в поддержку сатрапа, но – увы, увы, увы – никто не осмелился в этой «опасной» ситуации возразить «взбесившейся посредственности» в чине первого секретаря: сживет ведь тогда, чего доброго, со свету…

Я посмотрел с тоской на последнюю надежду – на Кулакова: «вмешайтесь же хоть вы», но … он сидел с опущенной головой… И я ушел с трибуны при гробовой тишине, но… не в зал, а за кулисы, а оттуда уже буквально выскочил на улицу, не оглядываясь на здание областного театра, где проходил партактив.
Мне потом сказывали, что вскоре поднялся Кулаков и тоже вышел за кулисы… Быть может, он меня-то и искал, но, как говориться, след мой простыл…Партактив уже «не клеился». Выступил второй секретарь обкома, старался увести собрание в другую сторону – в обычную тягомотину о «наших задачах»… И тут же «подвели черту».

От заключительного слова Бутузов отказался, сославшись на выступление второго секретаря, который, мол, «все подытожил», – люди переглядывались: явление всё же необычное. Затем зачитали текст резолюции, проголосовали «одностайно» и … остались на концерт.

Я шел по улицам, не ведая куда: я был ошеломлён, убит, но не не успехом (семена посеянные всё же запали присутствующим в души) и не просто садизмом сатрапа, а безнаказанностью его, тем, что такое возможно в нашей стране, тем, что собрание промолчало, допустило подобный садизм, что не нашлось никого, кто бы встал и одернул самодурство, кто бы пристыдил Бутузова, ну, хоть бы замечание сделать осмелился…

Правда, пытался я себя затем успокоить, хорошо уже то, что «распоясался», «зарвался» я, и он это-то, конечно, понял, что партактив не с ним… Но как это всё же мало, как это было бесконечно мало, чтобы сдвинуть с места запуганную, забитую, зачумленную, доведенную до летаргического сонного состояния Россию – Родину мою… Долго бродил я по улицам Пензы, не находя в голове ни одной цельной мысли: какие-то огрызки фраз роились в ней, выскакивали наружу, наскакивали друг на друга так, что не за что было уцепиться…

О, если бы выходка Бутузова была исключением! Так, увы, нет же: в жизни своей и до и после мне выпало сталкиваться с рядом первых и вторых секретарей обкомов – Иркутского, Брянского, Львовского, Киевского, Ростовского, каждый из которых – это гауляйтер, генерал-губернатор, «хозяин» огромной территории, равной такой стране, как, допустим, Дания или Швейцария. Словом, поведение Бутузова на областном партактиве не было ни исключением, ни случайностью: оно типично для того звена партийно-государственной иерархии, к которому он принадлежал.

Трагедия же в том, что уровень поведения и первого звена этой иерархии – т. е. членов Политбюро – ненамного выше в большинстве своем. Таков, к примеру, Гришин; таков был и Шелепин, хотя он казался более хитрым (его я знал со студенческой скамьи); об уровне Брежнева, Суслова, Кириленко, Алиева, Бодюла, Андропова и К можно судить по их бесцветным «историческим» речам на съездах, пленумах, перед избирателями (к сожалению, других прямых критериев их «гениальности» у нас нет).

Каким-то приятным исключением представлялся Кулаков. Об этом я давно догадывался, но убедился лишь тогда, когда он два дня спустя после злополучного облпартактива пригласил меня к себе в Пензенский облисполком: – Я давно слежу за вашей деятельность, знаю все ваши шаги, ценю вашу хватку и ум… Я хочу поговорить с вами серьёзно, так сказать по душам. – Он едва улыбнулся.

Прежде всего мне хотелось бы снять налет недоумения у вас по поводу того, что и я оказался таким, как все, и не вмешался в выходку Бутузова на партактиве: я надеюсь, что вы понимаете, что председатель облисполкома – не первый человек в области…– Понимаю, увы, не только это, но и то, что за этим скрывается: ведь если у нас действительно советская власть, т. е. власть Советов, то именно председатель Совета и должен быть первым человеком.

После тягостной паузы Кулаков вдруг сказал: – Вот видите, парадокс: советская власть без власти Советов… – А не лучше ли нам называть вещи своими именами… (Я хотел сказать: «Никакой советской власти у нас нет».) – Возможно, но не будем сейчас об этом… так вот: не мог я прилюдно «подорвать» авторитет первого секретаря обкома, ибо он-то и есть первый человек в области… – Гм… Всё, конечно, зависит от потолка, до которого человек – даже такой как вы – готов подняться в своей решительности.

– Вы можете, конечно, о моем потолке думать что угодно, но вы должны по крайней мере знать, что если Бутузов не осмелился ни самолично, ни через нажим на областного прокурора отменить ваш эксперимент по введению новой оплаты труда, и если он до сих пор не поставил вопрос об изгнании вас с председателей колхоза и исключении из партии, то лишь потому, что именно я ему возражаю, а некоторые члены обкома согласны со мной, полагая, что если я осмеливаюсь возражать, то за мной стоит в ЦК какая-то сила!

И как прореагирует ЦК, на чьей стороне он окажется, ни Бутузов, ни кто-либо иной в обкоме, не знает…Поймите же: в душе своей я целиком с вашей позицией в отношении сельского хозяйства. Если когда-нибудь появится у меня большая возможность (а я на это реально надеюсь), буду эту позицию отстаивать. Но пока – скажу прямо – лезть в открытый, прилюдный, публичный бой с Бутузовым не буду: я хочу попробовать выиграть. Пока я лишь сказал Бутузову, что он был не только не прав, согнав вас с трибуны, но что при этом его акции в глазах актива коммунистов области упали намного, и что прежде, чем отменять ваш эксперимент, нужно хорошенько всё взвесить.Он понимает, что это означает, что я – на вашей стороне.

Это был неожиданный для меня сюрприз, и я не мог, да и не хотел скрывать своего возбуждения: – Я, конечно, страшно рад, что у меня и такого человека, как вы, сходные взгляды по главным проблемам нашего социального бытия. Но… разрешите уж быть откровенным до конца: думаете ли вы, что если бы оказались в Политбюро (чем черт ни шутит, – улыбнулся я), то смогли бы повернуть дело? Кулаков криво усмехнулся: – О, это почти невозможно. – Что? – Оказаться в Политбюро: степень вероятности бесконечно мала. – Ну, а повернуть его?

– Оказавшись там, степень вероятности повернуть его несколько большая, но и риск бесконечно большой. Но тогда бы я уж на него вышел наверняка, правда, не сразу… Иначе ведь жизнь потеряла бы смысл: если человеку выпала бесконечно редкая большая судьба, то надо оказаться достойным её. Не попытаться максимально использовать её – это уже преступление.
– И вы не боитесь мне это говорить? – Вам – нет: ведь, судя по тому, как вы бьётесь, это смысл вашей жизни: не станете же вы предавать смысл своей жизни, предавать самого себя.

«Да, он, оказывается, очень умен – этот номенклатурщик», – подумал я. Таких я ни до того, ни после никогда больше не встречал, к великому сожалению. Он был исключением, которое подтверждает правило. Я согласился с его предложением, что он попытается устроить так, чтобы в наш колхоз была прислана комиссия во главе с замзавом сельхозотдела обкома партии О-вым, который близок к нему, Кулакову, и разделяет его позицию. И эта комиссия, проведя объективное расследование, поможет утвердить наш эксперимент. Где это еще есть?

Но об отношении ко мне Кулакова Симаков и райкомовцы не знали, а если бы и знали, продолжали бы всё делать в угоду Бутузову, ибо «хозяином» области всё равно считался первый секретарь обкома, а не председатель облисполкома, равно как «хозяином» района – первый секретарь райкома, а не председатель райисполкома (иначе дело обстояло и обстоит лишь на самом низу – в хозяйственных, производственных единицах: на заводах, в колхозах, равно как в учебных заведениях, т. е. в «первичных коллективах», тут первым человеком был – и есть – директор завода, школы или председатель колхоза, а не секретарь парторганизации, равно как и не председатель сельсовета и месткома. Так менялась субординация между партийными, хозяйственными и советскими звеньями в иерархической лестнице. Так обстоит дело и по сей день. Сложилась традиция спонтанно, но в зависимости от исходной посылки – от принципа однопартийности: диктатуру Политбюро именно такая субординация устраивает).

И вот когда я глубокой осенью, перед самой зимой, обратился к Симакову с нашим новым предложением, он, ещё не дослушав до конца, тут же взорвался (наши предложения – особенно после облпартактива – стали действовать на него, как красное полотно на быка): – А где это ещё есть?? – пустил он в ход свой обычный в таких случаях вопрос.

Предложение же было совершенно «безобидное»: надвигается зима; зимой колхозные тракторы с санными прицепами и цистернами на них едут за 30 (!) километров (наш колхоз был самым дальним в районе) по снежным перекатам в Тамалу – брать жом на свеклопункте и барду на спиртзаводе для скота; причем туда они идут порожняком (без груза), обратно же – даже при добросовестном отношении трактористов – часть барды по дороге расплескивается (в зависимости от величины образовавшихся после поземок перекатов), а жом, конечно, замерзает, пока его везут. Да и привозить тракторами столько, чтобы хватило всем фермам, нет возможности.

Ввиду этого правление колхоза поддержало следующий план: построить в райцентре, на территории спирт-завода (а она огромная и заливается без толку бардой) две фермы нашего колхоза – коровник и свинарник, благо лес у нас для этого есть, имеется и в достаточном количестве и цемент, и шифер.

С директором спиртзавода мы договорились легко: «Мне что? Территории не жалко. У нас её хоть отбавляй. Но всё же с райкомом согласовать надо». Договорились мы и с молодыми комсомольцами – они охотно согласились провести зиму в райцентре: и деньги заработают, и в кино, и на танцы в райцентре ходить будут (наш новый клуб ещё построен не был). Вот это всё я и изложил спокойно Симакову. На его взрывной вопрос: «А где это ещё есть?!» – я тихо ответил: «Нигде. Нигде, Федор Васильевич, этого ещё, очевидно, нет. Но если мы это сделаем, то польза от этого будет большая и государству, и колхозу, и «сводкам» – всем».

– Но земля на спиртзаводе ведь государственная… – Ну и что? Я договорился с директором завода… – «Договорился, договорился…» А он что, хозяин, что ли? – Но вы же заинтересованы в «сводках» – ведь надой увеличится, и мяса будет больше. – Возможно. Возможно. Но без обкома больше ни шагу!..

Мы бы, конечно, свои фермы могли построить явочным порядком (т. е. без разрешения «свыше»), но я знал, что директор завода без согласия райкома строить их не позволит, а райком не позволит без обкома. И хотя колхозники – особенно бабоньки – меня утешали: «Мы своего председателя в обиду не дадим» (они после скандала на партактиве уже учуяли, что надвигается беда, гроза), но я всё полнее осознал, что ничего больше того, что мы успели сделать в нашем колхозе, в этих условиях – в условиях наличного в стране режима – уже достичь невозможно. И мне становилось всё более и более ощутимо, что дело не в личности Бутузова или Симакова, а во всём стиле жизни, выработанном при системе данного режима, в социально-психологических установках, адекватных этой системе.

И хуже того: съездив вскоре после облпартактива в Москву, пронюхав подробно расстановку сил там, Бутузов определил, что Кулаков – по крайней мере «пока что» – не выражает «мнение ЦК» (даже если у него и есть там «рука»), что там не готовы поддержать новую систему оплаты и «всякие выверты» и «отсебятину». И Бутузов обозвал себя (про себя, конечно) дураком, что зря сразу не запретил эту «чертовщину». В душе он чертыхался на Хрущева за то, что трудно было при нем «потрафить в точку»: то ли дело было при Сталине, когда всё было так ясно.

Чертыхался он сильно потому, что опасался, как бы ему теперь не попало за то, что он так долго «не реагировал» на «вывихи», миндальничал и не запретил сразу «вредные эксперименты» – и всё из-за этого «фигляра» Кулакова, которого «гнать надо быстрее», а то он «способствует разложению дисциплины среди председателей колхозов». Словом, была спущена нам предельно ясная директива: эксперименты с амбарной системой оплаты отменить, равно как отменить доплату строителям-колхозникам вне системы оплаты по трудодням, как явления, «не соответствующие социалистическому принципу распределения и разжигающие мелкобуржуазные поползновения».

Всё это ввергло колхозников в уныние. Но они продолжали работать добросовестно (хотя и без прежнего энтузиазма): во-первых, знали, что пока есть «этот» председатель, обмана не будет (у них уже возродилось определенное доверие к тому, что работа даром не пропадает, оплачивается); во-вторых, понимали, что если работа пойдёт плохо, то либо меня уберут, либо я сам уеду, а этого они не хотели: реставрации власти «прохиндеев» им – ой как! – не улыбалась. К этому времени жена моя, Галина Титова, забеременела. Друзья посмеивались: «Прямо по поговорке: врозь спали, а дети были…» Когда Симаков узнал о «случившимся», он совсем распыхтелся: – Вот те и на! Председатель колхоза… рожать! Где это еще есть? Это безответственно». Мы еще раз предложили «дать» нам два колхоза рядом (но уже не мне дать колхоз рядом с ее, а ей – рядом с моим). Но теперь райком еще больше противился любому нашему предложению, предпочитая делать все наоборот. Тогда Титовой пришлось оставить вовсе деятельность председателя, и Облоно назначил её директором Мачинской семилетней школы по указанию Кулакова.

Мы решили: поскольку ничего больше в хозяйственном отношении при этом режиме уже сделать невозможно (и поскольку материально колхозники всё-таки стали жить немного легче), то надо взяться за духовное развитие личности колхозника, надо подогнать культурный уровень, который оказался ещё ниже материального. Надо взяться за культуру мышления и культуру чувств. Культура мышления, умение всесторонне мыслить, умение не давать манипулировать своим сознанием – вот что, полагал я тогда, в конце концов решит все проблемы.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

jlm_taurus: (Default)
jlm_taurus

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819202122 2324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 04:27 pm
Powered by Dreamwidth Studios