jlm_taurus: (Default)
[personal profile] jlm_taurus
...Но вот об одном периоде в моей жизни, ...я обязан уже сейчас поведать – это период жизни в колхозе: ведь именно здесь, как в фокусе, высвечивается вся наша система, называемая очень емко… «реальным социализмом», – и поэтому я не жалею о годах, проведенных в деревне. Думаю, что мне повезло тогда: я очутился в самом типичном колхозе самого глубинного района самой центральной области Российской «Федерации» – Пензенской (которую издавна называли лаптежной, а её жителей – толстопятыми пензяками) и провел тут ряд лет... (колхоз «Рассвет» , Тамалинского района Пензенской области)

И поэтому мне не надо, как другим философам и социологам, высасывать из пальца картины образа жизни в нашем обществе или вымучивать из головы его дефиниции: достаточно лишь голого описания того, что было.

При этом я не стану описывать никаких ужасов (хотя я за свою жизнь видел их немало), дабы никто не мог сказать, что «это надо ещё доказать», … я расскажу лишь об обыденной жизни, о буднях обыкновенной советской деревни лучших лет колхозной действительности – хрущевских.

С чего же всё началось? Я решил на своей шкуре испытать колхозную жизнь из самого нутра (что, как я потом узнал, у современных социологов называется методом вживания) в качестве бригадира. Можно сказать, что бригадир – центральная фигура в колхозе, ибо он, а не председатель, имеет прямую связь с колхозниками, непосредственно общается с ними. Я видел, что бригадиры работают старыми, не демократическими, а самоуправскими методами, и хотел на деле испробовать другие методы.

Но тут я столкнулся с огромным противоречием: в стране колхозники ни в чем экономически не были заинтересованы, а уговоры, доброе слово на многих не действует. Вот несколько семей категорически и систематически нарушали трудовую дисциплину: то вовсе не выходят на работу, то приходят после всех, то уходят, когда вздумают… Что делать? Обычно бригадиры поступают так: – Лошадь на базар не получишь. – Ну и … с тобой, поеду с соседом. – А, вот так! Тогда завтра же, … вашу мать, выгоню вашу корову из стада!

Что сие значит? А вот что: каждая колхозная семья не может сама пасти одну свою корову весь день, да и негде, а колхоз выделяет для коров всех колхозников данного села пастуха (которого, конечно, оплачивают сами колхозники) и пастбище.

Если же выгоняют корову из стада, то семья обречена на голод: корова – главный кормилец. Я видел однажды, как бригадир Виктор Зябликов изгонял чью-то корову из стада. Это была потрясающая картина. Корова не уходила, как он её ни гнал батогом. Тогда он привязал её за рога к своей телеге и приволок к дому наказанной. Женщина выбежала в слезах, и проклятия сыпались на голову бригадира…Корова снова прибежала в стадо. Тогда Виктор увел её на колхозный двор и привязал к столбу… Мог ли я действовать такими методами – методами внеэкономического насилия? Мог ли позволить себе это я – сторонник самоуправления, желающий быть гуманистом? Что же было делать?

Чтобы заинтересовать колхозников высокой оплатой, надо, чтобы они хорошо работали (иначе откуда возьмутся деньги в колхозе?), а чтобы они хорошо работали, надо их заинтересовать оплатой. Но оплата будет лишь в конце года, и то неизвестно какая, и колхозники уже никому не верят (у них опыт многих жутких лет), никаким посулам. Вот и получается заколдованный круг.

Выход? Только один: платить ежемесячные гарантированные авансы, а окончательный расчет проводить не за погектарную работу, а за конечную продукцию – амбарный урожай. Но где взять средства для ежемесячного авансирования (ведь государство почти ничего колхозу не оставляет из его дохода)? И как ввести новую систему оплаты? Это можно сделать только в пределах всего колхоза – и то явочным порядком, т. е. не спросясь райкома партии… А это слишком рискованно.

Поэтому для меня оставались только паллиативные средства: честность бригадира, справедливость, одинаковое отношение ко всем, прекращение взяток, вымогательства у вдов поллитровок и платы «натурой». Кроме того, мы создали совет бригады (нечто вроде самоуправления): решал всё не бригадир единолично, а совет и собрание бригады. К тому же я поставил вопрос об избрании бригадира вместо назначения. Но все это было не то, мало… Я чувствовал, знал, верил, был убежден, что можно с колхозниками горы свернуть, но при одном условии – е с л и радикально изменить весь экономический стиль жизни колхоза…

И я понял: только самому стать председателем, только самому! Я хорошо знал, что всего сделать все равно не дадут, но многое все же можно успеть я в о ч н ы м порядком, а потом пусть выгоняют, исключают, сажают – чёрт с ними. Но надо пробовать, испытать, чего можно добиться с нашими людьми, можно ли с ними соорудить настоящий (а не фальшивый) социализм, – вот что я должен был сделать ясным для себя. Но для этого – чтобы заиметь возможность экспериментировать в качестве председателя – надо было вступить в партию, в ту самую партию, которая взялась родить социализм, а породила лишь сталинскую опричнину…

Объявлен всеобщий колоссальный Реабилитанс миллионов заключенных. И дана была команда сверху: реабилитированные могут быть восстановлены или приняты в партию. Меня вызвал Симаков: – Открою вам теперь тайну: поскольку мы вами заинтересовались, то через наш райотдел КГБ установили, что вы были в заключении, но реабилитированы… Так вот, есть указание ЦК в отношении реабилитированных… Мы можем вас теперь рекомендовать председателем колхоза, если вы станете членом партии…В течение недели я был «оформлен» кандидатом в члены партии. А через месяц рекомендован председателем колхоза.

...Вилы прохиндеям! Мы с Симаковым подъехали к Мачинскому клубу, когда там уже было полно людей. Люди ждали перевыборного собрания заинтересованно: во-первых, бывшей председатель Бывшев их зело допек; а во-вторых, я был для них не совсем кот в мешке: слух обо мне как бригадире–учителе, как «ученом-чудаке», защищающем женщин от притеснителей, дошел и до этого села – через родственников, через колхозный базар. Вдовы уже ждали меня с надеждой, механизаторы – с опаской, а коммунисты – с явной настороженностью, с почти неприкрытым неудовольствием; всё, что они обо мне пронюхали, не сулило им ничего хорошего – и что я почти не пью, и что не иду на коррупцию, и что «ученый», и что фамилия какая-то нерусская…

.....– А кто такие прохиндея? – поинтересовался я. – Ну бригадиры наши, да завы ферм, да вот этот – секретарь партии, Жирный! Он же – председатель сельсовета…Жирный – это, как оказалось, прозвище, а фамилия его была Серебряков (как уже упоминалось выше). Он, действительно, был жирный, толстый, мордастый, красный, мог выпить литр водки без всякой закуски и не быть пьяным (это было его, кажется, единственное преимущество, чем он очень гордился).

– Ну, а позвольте поинтересоваться всё-ткась, вы сельское хозяйство знаете хорошо? – спросил снова мужской голос (то был комбайнер Гордеев. Гордеевы была распространенная фамилия в Маче, втором крупном селе колхоза «Рассвет»). – Плохо. Очень плохо. Даже лошадь запрягать не умею… – А у нас председатели ноне на машинах ездят, – раздался снова женский голос. – Так ведь Бывшев машину-то доконал, – вставил новый голос. – А нам надобно одно: чтобы прохиндеям вилы в руки и чтобы… – И чтобы председатель честность блюл! – А сельское хозяйство мы и сами знаем, – подхватили многие голоса.

Я понял, что здесь ещё больше, чем в Варварино, шла «классовая борьба» между новыми социальными слоями – мужчинами и женщинами, прохиндеями-коммунистами и некоммунистами, механизаторами и немеханизаторами…– Вот у меня какой вопрос: пущай новый председатель расскажет, кто он и что он. – Вот это уже дело, – одобрительно покачал головой Симаков. Я рассказал: воспитывался в детском доме… окончил университет … философ … был на фронте – воевал … сидел … реабилитирован…

Кто-то крикнул:– О, это нам гоже. – Особливо что ученый! – И городской, культурный! – А эти наши пьянчуги замордовали нас туточки. – А за что сидел-то? – это снова голос из угла «прохиндеев». Симаков встал: – Сейчас это уже не имеет значения: есть указание ЦК партии – раз реабилитирован, значит, был невиновен…Он явно не хотел, чтоб я рассказывал подробности об этом: стыдно ведь за партию, за режим, да и мало ли что скажут «наверху»: зачем-де допустил разговоры, которые могут «развратить» колхозников?

Закончилось это не совсем обычное собрание голосованием. За меня голосовали не все: ряд мужиков голосовали против. Но подавляющее большинство – за. «За» голосовал угнетенный «класс» – прежде всего, бабоньки; против голосовал угнетающий «класс» – все бывшие председатели (их было десяток), некоторые бригадиры и завы ферм, часть механизаторов, значительная часть партийцев (они всё те же – бригадиры, бывшие председатели и их шлейф).

Коротышка. Меня приглашали к себе жить именно эти самые прохиндеи: у них хорошие дома, большие хоромы, мясо, сало, самогон, водка, красивые сестры или дочери, которые подмигивали мне…Но я предпочел поселиться у Коротышки. Его прозвали так за низкий рост, и изба у него была приземистая, в приземистом месте. Кроме него в семье были старуха – его жена, добродушная, худенькая, бледная (почти воскового цвета), две взрослые дочери (одну звали Таня, а другую…забыл) и внучонок (дочь родила без законного мужа).

Жила эта семья не в Маче, где находилось правление колхоза, а в Телках. Хотя село Телки было гораздо больше Мачи, но правление почему то было не тут – видимо, потому что Мача была более зажиточным селом. Я предложил перенести правление в Телки, где жило большинство. Предложение это колхозникам понравилось. В начале правление поместилось в ту комнатку, в которой жил я, у Коротышки. Прохиндеи бесились: ведь они должны были приходить на заседание правления в избу к тому самому «парию», которого изгнали из партии. Масса же колхозников это восприняла как хорошее знамение – как вызов силам Зла…

Мои первые – «странные» – шаги колхозники восприняли одобрительно, в их наболевших сердцах вспыхивали искорки надежды: – Председатель этот ест нашу пищу, не стал жить у прохиндеев… – Он, знамо, наш человек. А пища у коротышкиной старухи была такая: утром варенная картошка, «в мундире» или печенная в золе, и молоко; в обед «похлебка» опять с картошкой или крупой, а раз или два в неделю – с кусочками сала или кусками мяса.

Эти куски вареного мяса вынимали, разрезали и клали в миску вместе с солёными огурцами и квашенной капустой – это считалось вторым блюдом. Вечером ели то, что осталось от обеда…Так было во всех колхозных семьях пензенщины (да и всей центральной России). Так питалась «господствующая» в империи нация. Что такое котлеты, гуляш и прочие блюда, здесь не ведали.

«Прохиндейские» семьи отличались лишь тем, что сало и мясо клали в похлебку каждый день да в большом количестве, да и самогон стоял на столе в изобилии: и избы у них были добротные, бревенчатые, а не из брикетов, сделанных из смеси глины с навозом, как у остальных сельских пензяков. В последние годы – после смерти Сталина – появился у тамалинских колхозников на столе и белый хлеб: хотя часть Пензенской области – черноземная степь, то есть край пшеницы, но так как при жизни Сталина всю пшеницу у колхозов забирало государство (это раньше называлось «госпоставка», а потом «обязательная продажа хлеба государству»), то колхозники ели только ржаной хлеб и запивали молоком (которое давала им собственная корова) – ни белого хлеба, ни мяса тогда они вовсе не имели на столах.

«Лишь Маленков, – говорили они .., – дал (!) нам белый хлеб»… Осенью, когда поспевали помидоры и огурцы на приусадебных участках (они была размером с четверть гектара – 25 «соток»), ели и их. Вот, пожалуй, и всё (да, забыл: употребляли лук и чеснок). Фруктов – никаких. Ягод – никаких: в степи нет ведь диких ягод, как в лесу. Грибы – тоже редкость. Да и деревья – редкость: по берегам речушки, которая летом почти пересыхала, росли редкие кустарники и ива – больше ничего. Это, можно сказать, ивовый край.

Когда-то в каждом доме были сады, но во время коллективизации всё запустело, засохло. Перед самой войной попробовали вновь завести сады, но в ходе войны всё замерзло, запустело и деревья порубили на дрова. Больше уже сады разводить не пробовали (да и не только в Пензенской области – был я уже в 70-е годы в новгородской деревне, так там сады тоже пересохли, в магазинах тоже одни слипшиеся конфеты-«подушечки», как и в 30-е, и в 50-е годы, да и по улицам часто наткнёшься на полудебильных людей, уродливых женщин: всё умное, красивое, мало мальски способное сбежало в город; поэтому не только отдельные избы заколочены досками, а целые деревни запустели, стоят без жителей, лишь валяются кое-где в избах книги, тетради, пожитки, как после нашествия иностранных полчищ).

При помещике, до революции, в Телках был большой пруд и мельница – от всего этого осталась только насыпь с двух сторон речки, а вместо плотины – в том месте где её прорвало – сделали деревянный помост, «временный», который так и остался на целые десятилетия и латается время от времени. В пруду этом когда-то водилась рыба, а сейчас колхозники даже её вкуса не знают.

Я спросил коротышкинскую старуху: – Почему из того же мяса не пробуют хозяйки сделать котлеты или пельмени? – А что это такое «котлеты»? У нас тут этого сроду не едали. Нешто нам, бабам, есть когда это делать, вымудрять? Встаем в 4 часа утра, доим корову, потом ставим в печь тяжелые горшки рогачами и – на усадьбу свою подаемся, полоть, поливать…Потом, намаявшись на усадьбе, плетемся еле-еле на работу в колхоз… А вечером мы уже без сил – кормим семью (в селе говорят не «семью», а «семью», не «стаканы», а «стаканы»), быстро стираем белье и штопаем одежду и заваливаемся спать. А среди ночи молодых баб ещё и мужики донимают, своё требуют.

Вот так кажинный день… – вся наша бабья жизня так и проходит… Ну, а ежели ещё из сырого мяса энти котлеты делать, то когда? Да и то ещё: чем же тогда похлёбку заправлять, если не мясом – хоть раз-два в неделю? А на то и другое мясо-то не хватит… – Ну, а до колхоза тоже похлёбку варили?
– Знамо… И тогда разваривать всякие блюда некогда было: сейчас на работу в колхоз ходим, а тогда – на своё поле ходили, его же обрабатывать надо было…Но тогда – в годах двадцатых – хоть мяса много больше было, да сала, да и яйца ели, а нонича, когда собирем немного яиц от своих нескольких кур, везем их на базар: надо же что-то купить из обувки, да одёжу кой-какую… Да и пряники с базара везли до колхозов – и бедняки когда-никогда…– А сейчас разве нет на базаре пряников? – Есть, хотя и не такие, как тогда… Но у нас денег же нет: на трудодни денег почти не дают, а один только хлеб – и то еле-еле хватает до нового урожая.

И я решил посмотреть, все ли так живут. А может, всё же лучше?.. И решил обойти все избы (все «дворы»), поговорить с каждой семьёй в отдельности, выяснить настроение: ведь на собрании они стесняются друг друга да начальства… И пошел. Ходил вечерами. И куда бы ни пришел, всюду, кроме семей коммунистов-начальников и некоторых механизаторов (комбайнеров, трактористов), говорили почти одно и тоже: «вилы им в руки», «замучили, затерзали они честной народ», «хотим, чтобы колхоз был нашенским, а не райкомским, чтобы мы сами, кто работает, были в нём хозяева».

– А что значит «хозяева в своем колхозе»? – А чтобы, – подхватил 10-летний сын тётки Матрены-свинарки, которая возилась рогачами у печки, одновременно разговаривая со мной, – чтобы мы могли брать в колхозе что хотим, не спрашивая ни у кого, коль это наше. Тетка Матрена рассмеялась: – Нет, наше детка, это значит общее, а коль это общее добро, то спрашивать надо, но не у прохиндеев и не у Симакова и Бутузова, а у общины – у самих себя, знамо, у артели, у собрания колхозников…

В жерле печи я обратил внимание на то, что там было много горшков и ведер с водой, а тётка Матрена запихивала ещё одно ведро…– А для чего столько воды греете? – Как же, сегодня суббота – купаться будем. – Где? – Как где? Знамо тут, в печи. – Как в печи? – А просто: залезают в печь и шпарятся вениками.
– А бани у вас нет? – Бань тутачки ни у кого отродясь не было.

Оказалось, почти все топили по черному и купались в жерлах печей (кроме некоторых семей, у которых были уже голландские печи – с лабиринтными дымоходами), как в Полесье, где я учительствовал в 30-е годы… А ведь это был уже конец 50-х годов… Думаю, что и поныне бань в степной пензенской деревне нет. – Ну а как я буду? – подумал я, улыбнувшись про себя. Нет, в печь не полезу, буду отмываться около печи – из лоханки. Обойти всех я так и не сумел, подсчитал, что на это должны уйти многие месяцы: ведь с каждой семьей поговорить надо, а не просто «здрасьте – до свидания»… Но обошел я все-таки многих.

Картина в целом всё же для меня прорисовывалась: хотя жизнь у всех тут тягомотная, почти скотская, беспросветная, но неверно, что они не ощущают этой беспросветности, как полагают иные мыслители: они тяготятся этим. Ведь грамотность всё же в какой-то мере открывает им глаза на свое существование (и я вспомнил, как Толстой в своё время полагал, что несчастному мужику впору оставаться неграмотным, дабы не осознавать своего несчастья: когда я это у него читал, воспринимал лишь абстрактно эту мысль, как некое чудачество графа).

Здесь прояснилась для меня уже совершенно отчетливо схема нового социального расслоения на селе: вместо старого – намного раздутого сталинскими опричниками – расслоения «доколхозного периода» на кулаков, середняков, бедняков-безлошадников и батраков (на самом деле кулаков настоящих на Пензенщине и не было: в них зачисляли зажиточных, крепких середняков для выполнения плана-разнарядки по раскулачиванию, а когда для этого и их не хватало, то в списки вставляли и просто середняков, и тех, кто был не то середняком, не то бедняком, чем-то «между»), сейчас сельское население делится так: коммунисты и масса не коммунистов, механизаторы (плюс учителя, фельдшеры) и масса не механизаторов, мужчины и женщины, жены и вдовы.

Коммунисты, механизаторы, сельские интеллигенты (учителя, врачи, агрономы, зоотехники, ветеринары) – это была элита, остальные были в роли илотов. ....Коммунисты-начальники и механизаторы (т. е. процентов десять всех колхозников) жили в деревянных домах (на хороших возвышенных местах) с голландским отоплением; остальные жили в мазанках, сделанных из плиток (размером в два кирпича), смешанных из глины и кизяков (лошадиного навоза). Кизяки эти сушили на солнце и употребляли зимой так же в виде топлива – вместе с соломой (дров тут нет).

Механизаторы жили намного лучше остальной массы колхозников главным образом потому, что получали оплату не из колхоза, членами которого считались, а от МТС (от колхоза же они получали только усадьбу да участвовали в колхозных собраниях), и поэтому могли председателя колхоза и правление послать на…, когда от них требовали сделать работу качественно или вообще что-то сделать: по работе они подчинялись только МТС. Учительницы, как правило, выходили замуж за механизаторов. Главным образом, это были браки по расчету и по престижности.

Ниже механизаторов в социальной иерархии села стояли остальные мужчины: они были ездовыми (возили зимой корма к фермам из стогов, которые находились в степи), конюхами, прицепщиками, работали в столярной мастерской, караульными (сторожами) ночью.

Самую же тяжелую, ручную физическую работу – в поле, в животноводстве – выполняли женщины: они пололи, выкапывали и чистили от ботвы сахарную свёклу, сгибаясь в три погибели, сидя на сырой земле (часто до самой зимы, ибо работы по сбору свёклы затягивались до глубокой осени, а то и до выпадения снега); перелопачивали зерно на токах, в зернохранилищах, пололи кукурузу, картошку, грузили лопатами хлеб на грузовики, собирали сено и солому в стога (это уже вместе с мужчинами).

Особенно все это доставалось делать вдовам (а их долгие годы после войны осталось много), ибо замужних женщин всё же защищали мужья (хотя и лупцевали их время от времени, так сказать, от любви). Вдовы же были на селе самым низшим сословием, они стояли на самой низкой ступеньке социальной лестницы, их было в колхозе процентов 30. Эмансипация женщин, их равенство с мужчинами, разрешение женского вопроса в селе (да и в стране в целом) выглядели так: девочки учились в школе наравне с мальчиками; но и работы тяжелые женщины должны были делать наравне с мужчинами, а на самом деле делали их вместо мужчин.

Все черные работы делали женщины (да и по сей день это так и остается)....то, что за низкую оплату или почти бесплатно не хотят делать мужчины, можно заставить делать женщин, ибо они, мол, податливы, как скот: так же, как во время войны заменяли лошадей коровами, впрягая их в хомуты, так и женщин «впрягают в хомуты», когда не хватает мужчин, или когда мужчины предпочитают в них не лезть…

Поднять с колен вдов – вот первая задача, как стало мне ясно, как сформулировал я её себе. Дать им вздохнуть: освободить от бригадиров – мародеров, построить им силами колхоза хорошие деревянные избы с большими окнами вместо покосившихся темных мазанок (с крохотными оконцами), в которых, между прочим, зимой вместе с людьми находились и теленок, и поросенок, ибо в хлеву они бы замерзли и подохли.

Иногда, если хлев был совсем ветхий, то и корову держали в избе – особенно в морозные дни. Словом картина была такая: в одном углу корова и теленок, в другом – поросенок, а третьем – дети делали уроки или играли в тряпки, которые назывались куклами, а у печки ворочала рогачами кувшины и горшки мать… Темно, неуютно, холодно, сыро. Работа, работа, тоска, морока – и никаких положительных эмоций.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

jlm_taurus: (Default)
jlm_taurus

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819202122 2324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 04:26 pm
Powered by Dreamwidth Studios