jlm_taurus: (Default)
[personal profile] jlm_taurus
«”Товарищ Полетика будет нашим собственным корреспондентом из столиц Европы и США. Он будет писать корреспонденции, сидя в этой комнате с вами. Давайте ему все газеты и все журналы всех партий и направлений. Давайте ему темы, и сам он пусть выбирает темы”… Так началась моя первая фантастически неправдоподобная, сказочная авантюра в роли “собственного корреспондента” “Ленинградской правды” из Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Рима, Вашингтона и других столиц мира. В этом озорном амплуа я проработал почти пять лет»

Читая более 100 иностранных газет и журналов, кроме «белогвардейских,» я, можно сказать, имел в эти годы (1923-1928) настоящую монополию на газетно-журнальную информацию, был самым информированным человеком в Ленинграде по вопросам международной политики и зарубежной жизни. Я не мог писать обо всем, что происходило за границей – многое не пропускала цензура, но я читал и знал все, что печаталось в сотне иностранных журналов и газет. Вряд ли кто-нибудь в Ленинграде мог читать зарубежную прессу в больших размерах.

Писать статьи я научился довольно быстро. Я излагал действительно происходившие события, ничего не прибавляя, ничего не убавляя (кроме ругани по адресу советской власти), но излагал факты без «жестоких выражений» типа «акулы капитализма», «бешеные собаки империализма» и прочих словечек. Многие мои статьи и по содержанию и по тону вполне годились для публикации в буржуазных иностранных газетах, при освещении событий я пользовался слегка насмешливым, ироническим тоном человека, смотрящего на эти события издали, со стороны, и притом как бы приподнимаясь над ними.

Я старался писать без словесных красот, но так, чтобы сразу схватить читателя за шиворот и тянуть его по строчкам моей статьи настолько стремительно, чтобы он мог опомниться лишь на ее середине. Я избегал писать об «уклонах» в зарубежных компартиях (об этом писали «высокие» партийцы), о разногласиях и борьбе в среде зарубежных социалистических партий, о вопросах высокой международной политики, по которым у руководителей советской страны не было единого мнения.

Мои темы были гораздо проще. Они относились обычно, к «закату Европы». Я писал о распаде и разложении «умирающего капитализма» и капиталистической идеологии, об экономических кризисах, крупных забастовках, о парламентских выборах, о банкротствах, мошенничествах, хищениях и т.д., и т.п. Кто мог подумать в середине 20-х годов, что 50 лет спустя страна «победоносно строящегося социализма и коммунизма» будет выпрашивать у «разлагающейся» и «умирающей» Европы и США десятки миллионов тонн зерна и новую технику!

Редакция «Ленинградской правды» охотно печатала мои корреспонденции, и я не раз слышал от лиц, совершенно посторонних газете, партийных и беспартийных, об «интересных» корреспонденциях «собственных корреспондентов» из заграницы, печатающихся в «Ленинградской правде». Я молчал.

чтение газет и журналов, писание статей и корреспонденции, интервью с иностранцами постепенно, по мере того как я привыкал к ним, становились все более и более будничной работой. Только новости, которые я читал в свободной прессе Запада, вызывали у меня неугасающий интерес. Читая множество газет и журналов, я изучал и понимал Запад и, понятно, проходил в эти годы аспирантуру по «текущей истории» свободного мира.

Конечно, я не мог «болтать», рассказывать всем, что я вычитал в зарубежной печати, и это в редакции знали и понимали. К тридцати годам я все еще был упорно беспартийным: в редакции понимали, что я не карьерист, не лезу в партию, чтобы сделать карьеру. Баскаков говорил мне: «Мы даем вам читать все, так как вы для нас, для партии, пропащий, идейно развратившийся человек. Если мы посадим на ваше место какого-нибудь члена партии, то он тоже идейно развратится и к тому же не заменит вас. У вас знания, два факультета, дополнительная подготовка к профессуре, четыре языка, легкое перо газетчика. Вы думаете, легко достать вам замену? Все хотят сделать карьеру, все хотят „руководить“ и „управлять“ и для этого лезут в члены партии. А вы не хотите. Ну, тем хуже для нас: мы видим, что имеем дело с честным человеком».
*****

...Судьба моей книги «Сараевское убийство» была сложной, многострадальной и фантастической. Книга то умирала, то воскресала для рядового читателя, кочуя с книжных полок общего фонда в закрытый для читателя «спецфонд» и обратно, в зависимости от хода политических событий 30-60 годов.

Первой реакцией на выход книги и первой неофициальной рецензией на нее был телефонный звонок. Я подошел к телефону. «Это квартира товарища Полетики?» – спросил по-русски чей-то нерусский голос. – Ах, это вы сами! Я хотел бы встретиться и поговорить с вами о Сараевском убийстве".

На мой вопрос, с кем я имею честь говорить, голос ответил: «С вами говорит один из участников Сараевского убийства. Мое здешнее имя вам ничего не скажет, но я живу здесь по советскому паспорту. Я – югославский коммунист, эмигрировавший в вашу страну. Я увидел свое имя в вашей книге, но кто я, – сказать вам сейчас не могу».

Я растерянно слушал эти слова, слова человека, бывшего одним из героев моей книги. Словно она была заклинанием, вызвавшим из могилы злого духа. Я пригласил «голос» придти ко мне на следующий день. Шура, узнав о звонке, решительно заявила: «Я хочу быть при вашем разговоре!»

«Голос», явившийся ко мне, оказался пылким брюнетом моих лет, человеком невысокого роста, с густой копной черных курчавых волос. Я привел его в свою комнату и познакомил с Шурой. Он категорически отказался назвать имя, под которым он фигурирует в моей книге, и добавил: «А мое советское имя вам ничего не даст». По-русски он говорил свободно, но с ярко выраженным сербским произношением.

Мы уселись у письменного стола. Шура осталась у дверей. Незнакомец заявил, что он сам и его сербские друзья, которые живут и работают («под фальшивыми именами» – добавил он) в Москве, послали его в Ленинград сказать мне, что сербские эмигранты-революционеры недовольны моей книгой: «Вы слишком сурово и критично писали о нас». Я ответил, что писал книгу по опубликованным сербским материалам и иностранным источникам, и показал ему источники своих характеристик и утверждений.

Он очень заинтересовался только что вышедшей 9-томной публикацией австрийских дипломатических документов, в которых была опубликована масса протоколов австрийской полиции и расследований австрийских властей о борьбе южнославянской молодежи («омладины») против Австрии за создание «Великой Сербии». Незнакомец был взволнован и нервно оспаривал мое утверждение, что Гаврило Принцип и его друзья были членами организации «Черная рука» («Уедненье или смрт»), созданной полковником Димитриевичем.

У меня создалось впечатление, что незнакомец чегото боится и смотрит на меня с тревогой и беспокойством. Наш разговор продолжался почти два часа, и Шура, сидя здесь же около дверей, все время прислушивалась к нему. Наконец незнакомец собрался уходить и просил меня дать ему на несколько дней 8-й том австрийских документов и книжку деятеля хорватской революционной «омладины» Герцигоньи о хорватской «омладине», обязуясь честным словом вернуть их. Для меня это был нож в сердце. Я вообще не люблю давать свои книги, а разрознять восьмитомное издание уж совсем не хотелось. Но все же я в конце концов согласился и, скрепя сердце, дал ему эти книги.

Незнакомец встал, и я, согласно правилам вежливости, проводил его в переднюю. В передней, надевая пальто, он вынул из кармана пиджака маленький черный браунинг и переложил его в карман пальто. Дверь квартиры за ним захлопнулась, и я вернулся к Шуре.

– Знаешь что, – воскликнула Шура, как только я вошел в комнату, – мне кажется, что у него в кармане был револьвер!
– Совершенно верно. Ты права, – ответил я, – в передней он переложил браунинг из кармана пиджака в карман пальто.

Шура впала в истерику. Рыдая, она требовала, чтобы я пошел в милицию и к прокурору, подал заявление в ГПУ и пр. Я стал ее успокаивать: «Ведь он мне не угрожал. Пойми, он югославский коммунист, живет и работает в нашей стране под фальшивым именем и даже получил советский паспорт на это имя. Правительство и ГПУ это отлично знают, ибо именно они выдали ему фальшивый советский паспорт. Ведь это не какой-нибудь шпион, засланный в нашу страну, а „свой“ для Советского Союза человек. Кому же жаловаться и на что?»

В конце концов Шура утихла. «Но я непременно буду присутствовать при вашем разговоре, когда он вторично придет к тебе» – сказала она таким тоном, что я не посмел возражать.

Через несколько дней незнакомец снова позвонил ко мне, и мы условились о новой встрече. Шура, как и в первый раз, слушала наш разговор, сидя у двери.

Незнакомец на этот раз был воплощенный «Сахар Медович». Он вернул взятые у меня книги и рассыпался в уверениях, что после первого разговора со мной и после прочтения этих книг он убедился в том, что события сараевского убийства изложены в моей книге совершенно правильно, о чем он сообщит своим сербским друзьям в Москве. Он выражал радость по поводу знакомства со мной и благодарил за книги, которые я дал ему. Я проводил его, как и первый раз, в переднюю, но теперь револьвера из пиджака в пальто он не перекладывал.

Больше мне с ним не приходилось встречаться. Однако угроза револьвера за «Сараевское убийство» еще встретится на дальнейших страницах моих «Воспоминаний».

Кто же был этот таинственный незнакомец, встревоживший нас? Обсуждая его визит с Шурой, мы пришли к выводу, что он несомненно был участником заговора об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда, возможно членом омладинского кружка «Млада Босна», которым руководил Гачинович и членами которого были Гаврило Принцип, Трифко Грабеч и другие исполнители Сараевского убийства.

Как историк Сараевского убийства, я могу удостоверить, что незнакомец знал, и при том очень хорошо, в мельчайших подробностях и оттенках, о которых я не упоминал в своей книге, подготовку Сараевского убийства и его исполнителей. Повидимому, он боялся каких-то разоблачений. Он мог думать, что я имею какие-то компрометирующие организаторов Сараевского убийства, в том числе и его самого, материалы, и поэтому при первом разговоре со мной ухватился за книги, где могли быть, как ему казалось, напечатаны компрометирующие его материалы.

Но разговор со мной и просмотр документов показали ему, что никаких разоблачений, касающихся его лично, он может не бояться. Этим и объясняется его любезность при второй встрече, когда браунинг уже не демонстрировался. Незнакомец, несомненно, был видным деятелем югославского национального движения и, возможно, Сараевского убийства, но одновременно и австрийским шпионом.
****

Не менее любопытна «игра в прятки» с моей книгой. «Сараевское убийство» благополучно стояло на книжных полках общего фонда в библиотеках. Студенты читали и изучали ее. Она была рекомендована проф. Е.А.Адамовым слушателям Дипломатической школы Наркоминдела. Так было в 1930-1940 гг. Но после убийства Троцкого в Мексико-Сити в 1940 г. она была переведена в спецфонд.

Я пробовал узнать, почему. В библиотеках Москвы и Ленинграда библиотекари мне говорили, что в «Сараевском убийстве» цитируются отрывки из статьи Троцкого «Мальчики, которые вызвали войну» и что югославские коммунисты недовольны моим освещением событий.

Но после Второй мировой войны в жизни книги снова настала перемена. Когда Сталин рассорился с Тито, «Сараевское убийство», несмотря на цитаты «из Троцкого», снова появилось на книжных полках общего фонда, и я несколько лет показывал и рекомендовал ее студентам-историкам Белорусского Университета. К тому же в начале 50-х гг. Тито дал мощную рекламу моей книге.

Под давлением югославских националистов Тито опубликовал рапорт полковника Димитриевича принцу-регенту Сербии (а впоследствии королю Югославии) Александру, убитому хорватскими террористами в Марселе в 1934 г. В этом рапорте полковник Димитриевич признавался, что он организовал в 1914 г. убийство Франца-Фердинанда в Сараево и что русский военный агент в Белграде полковник Артаманов дал деньги на покупку револьверов для Принципа, Грабеча и других участников заговора и на поход их в Сараево, не зная (о, чудо!), на что он дает деньги.

Димитриевич в 1917 г. был арестован, судим военным судом в Салониках и расстрелян по ложному обвинению в подготовке убийства принца-регента Александра Сербского (по-моему мнению, он слишком много знал о тайнах Сараевского убийства, а много знать иногда бывает опасно). Димитриевич в начале 50-х годов был «реабилитирован», а опубликование с разрешения Тито рапорта-признания Димитриевича об организации им Сараевского убийства вызвало восторженные звонки моих бывших студентов и поздравления: «Николай Павлович! Ваша взяла! Вы оказались правы!»

Но после примирения правительств СССР с Тито моя книга «Сараевское убийство» снова была арестована и засажена в спецфонд. Я узнал об этом совершенно случайно. Как-то, когда я читал книги в библиотеке Ленина в Минске, мне понадобилась справка об одном факте, о котором я писал в «Сараевском убийстве». Я выписал свою книгу из общего фонда. Библиотекарь ответил, что она находится в спецфонде.

Я двинулся в спецфонд. Начальник спецфонда, бодрый полковник с сединой, посмотрев на меня, ответил: «Эта книга не выдается. А вы кто такой?» Я ответил:
«Моя фамилия – Полетика, я автор этой книги». «Ну, вам можно», – благодушно сказал полковник и приказал выдать мне мою книгу.

Еще один любопытный штрих. После Второй мировой войны я получил письмо от одного видного восточногерманского историка. Он писал мне, что узнал мой адрес от профессора А.С.Ерусалимского и выражал свою радость по поводу того, что я уцелел в войне. Он сообщил, что в его жизни моя книга «Сараевское убийство» («Я считаю ее лучшей в исторической литературе по данному вопросу и до сих пор») сыграла роковую роль. Будучи сам автором книги по истории австро-сербско-русских отношений накануне войны 1914-1918, он опубликовал о моей книге «Сараевское убийство» очень положительную рецензию. За восхваление советского историка он после прихода Гитлера к власти был посажен в концлагерь, откуда вышел лишь после разгрома гитлеровской Германии. Невольно приходят в голову слова бельгийского историка академика Пиренна, что дипломатические документы бывают иногда опаснее, чем динамит.

В Германии в годы гитлеровской диктатуры мои книги о мировой войне 1914-1918 годов – «Сараевское убийство» (1930) и «Возникновение мировой войны» (1935) были сожжены вместе с книгами других «опасных авторов». Сужу об этом по тому, что Институт истории Академии Наук в Берлине (ГДР), приступая к изданию трехтомной монографии о Первой мировой войне, обратился ко мне в шестидесятых годах с просьбой прислать мои книги ввиду «отсутствия их в библиотеках ГДР».

Из рецензий о «Сараевском убийстве» до меня дошло немного. Они были разноречивы и противоречивы. Вот самая выразительная из них: когда моя дочь Рена в 1970 году с советской туристской экскурсией посетила Сараево, один из гидов, услышав ее фамилию и узнав, что она является дочерью Полетики, вразумительно сказал: «Если ваш отец приедет сюда к нам, то, учитывая его преклонные годы, бить его не будем, но дожмем его другим способом».
****

..брат Юрий оставался в пересыльной тюрьме Ленинграда до весны и тепла, для того, чтобы часть «этапа» на Колыму (отрезок Охотск – Магадан) проехать морем с другими ссыльными, отправленными на Колыму. И тут, в ожидании весны и этапа, произошло нечто фантастическое и невообразимое: 3-го апреля 1937 года Ягода был арестован и присужден к смерти за соучастие в преступлениях Зиновьева, Каменева и др. Юрий, сам того не зная, оказался «провидцем».

По нашей просьбе адвокат, защищавший Юрия и Долматова в ленинградском суде, поехал в Москву, чтобы подать апелляцию в Верховный суд о пересмотре решения ленинградского суда по делу Юрия и Долматова: за что же карать их, если они сказали правду и Ягода действительно оказался соучастником «троцкистско-зиновьевского центра» и несет ответственность за его преступления?

Но недреманая советская Фемида не собиралась выпустить жертв из своих когтей. Верховный суд ответил на прошение об апелляции потрясающим юридическим «изыском». В Верховном суде адвокату заявили: «Да, ленинградский суд не знал, что Ягода был соучастником Зиновьева и Каменева, но и Юрий Полетика и Долматов также этого не знали, а Ягода в 1936 году еще был наркомом связи СССР, и осужденные оскорбили в его лице члена правительства СССР».

Исходя из этой аргументации, Верховный суд отказал в пересмотре решения этого дела и оставил в силе решение ленинградского суда.

В тридцатые годы я входил с верой в лучшее будущее для нашей страны, с верой в быстрое строительство социализма. Так думало и верило огромное большинство интеллигентной молодежи, родившейся перед Первой мировой войной и выросшее в годы гражданской войны. В двадцатые годы вся эта молодежь еще верила в революцию, в социализм, обещанный большевистской партией, как верит сейчас, в 60-70-е годы, в «еврокоммунизм с человеческим лицом» свихнувшаяся западноевропейская молодежь.
****

Когда осенью 1930 года я начал занятия в Ленинградском институте инженеров гражданского воздушного флота, профорганизация института посоветовала мне вступить в члены ВАРНИТСО.

«ВАРНИТСО» – это «Всесоюзная ассоциация работников науки и техники социалистического общества». Председателем ее был академик-биохимик А.Н.Бах, в молодости – участник революционного движения и автор революционной песни «Царь-голод». Председателем ленинградской организации был профессор физиологии Ленинградского Университета А.Немилов. Ее отделения имелись в республиках Советского Союза, в крупных городах, где были вузы, в каждом крупном вузе.

Создание этой ассоциации имело целью оторвать научную молодежь и «середняков» от влияния стариков-ученых, консерваторов и реакционеров по своему политическому прошлому, объединить идущую научную смену под лозунгом революционной науки.

В моем институте в ВАРНИТСО записались все преподаватели – члены ВКП (б) и кандидаты партии и почти весь беспартийный научный молодняк, в том числе и я.

Секретарь институтской ассоциации П.И.Краснов, типичный чекист (он не скрывал, что работал в «органах»), рассматривая анкеты кандидатов в ее члены, вел «задушевную беседу» с каждым кандидатом, выясняя его пригодность быть членом организации. Мне он сказал: «Вы, товарищ Полетика, человек искренний, не чета тем, кто притворяется. Но вы будете с нами (т.е.с партией), пока вы нам верите. А когда вы перестанете нам верить, вы станете нашим врагом».

Врагом я не стал. Но я потерял веру в социализм, проповедуемый ВКП (б), и в социалистическое строительство в СССР. Последний удар моей вере нанесла Вторая мировая война.
*******

Аполлон ДАВИДСОН, советский и российский историк-африканист, англовед: Николай Павлович Полетика (1896-1988) был прекрасным знатоком международных проблем конца Девятнадцатого и начала Двадцатого столетия. В послевоенные годы он заведовал кафедрой истории международных отношений Ленинградского университета. У него, на его кафедре, учились те, кто стали потом всемирно известными учеными. Те, о ком я уже писал: Рафаил Шоломович Ганелин, Александр Александрович Фурсенко, Борис Васильевич Ананьич. И многие другие.

А для меня первая встреча с ним определила если и не профессию, то во всяком случае выбор кафедры. Подавая заявление в Ленинградский университет, я пошел знакомиться с теми, у кого мне предстоит учиться. Полетики не было на кафедре, и я разговорился с двумя студентами-старшекурсниками. Они шутливо, а может быть, и не вполне, уговаривали меня не связываться с профессией международника - «не губить молодую жизнь».

Ждать пришлось долго, и чего только не наслушался я о Полетике. У него две книги – по тем временам большая редкость. Первая, изданная еще в 1930-м, "Сараевское убийство", была когда-то сенсацией. Вторая - "Возникновение мировой войны", вероятно, так и не увидела бы света, если бы не вмешался Максим Горький. Считали, что Полетика набит знаниями. У него два высших образования. Защитил диссертацию не только по истории, а и по экономике. Он – из обедневшей украинской ветви известного в России дворянского рода.

Все это было любопытно. Потом я прочитал у Пушкина в его дневнике за 2 июня 1834 года: «Я очень люблю Полетику». Это – о Петре Ивановиче Полетике, известном
дипломате, работавшем в русских посольствах в США, в Рио-де-Жанейро, в Мадриде, Лондоне. Друг Н.М. Карамзина, Д.П. Дашкова, братьев Николая и Александра Тургеневых, П.А. Вяземского, К.Н. Батюшкова. И.И. Козлова, В.А. Жуковского. Пушкин упоминал Полетику в своем дневнике не раз. Отрывки из книги П.И. Полетики о Соединенных Штатах опубликовал в 1831 году в «Литературной газете».

Идалия Полетика была любовницей Пушкина, а после разрыва их отношений стала его заклятым врагом. Говорили, что она содействовала ухаживаниям Дантеса за Натальей Николаевной. Дотошные студенты докопались и до многого другого. Например, что племянник Петра Ивановича, Александр Михайлович Полетика был председателем военного суда, назначенного Николаем I для разбора дела Лермонтова о дуэли с Эрнестом де Барантом, сыном французского посла. По уставу полагалось разжаловать Лермонтова в рядовые, но благодаря А.М. Полетике ему сохранили офицерский чин, с переводом на Кавказ.

Полетика пришел. Говорил со мной как-то шутливо. История международных отношений, мол, стала почти такой же модной профессией как балет. - Но ни одна, даже
самая красивая женщина не может дать больше того, что у нее есть. Такая простота разговора профессора с абитуриентом и вызвала мою симпатию. Лекции он начал нам читать только через год. Так что в следующий раз я увидел его только на том злосчастном заседании Ученого совета, где у Вениамина Яковлевича Голанта
отбирали уже присужденную степень.

Напомню, что новый декан, Корнатовский, заявил, что в диссертации обнаружена расистская терминология, и что вообще автор шел на поводу у империалистической пропаганды. Расизм - потому что автор называл африканцев "туземцами", в одном месте даже "чернокожими". А "на поводу" - потому что не разоблачил звериный оскал хищного облика американского империализма.

Большинство членов совета с первой же минуты поняли, что дело диссертанта безнадежно. Одни старались промолчать, другие даже подливали масла в огонь. Страх за собственную судьбу перевешивал остальные чувства. И вот: «как поленом по лицу, голосованьем!». Потом, и очень вскоре, я навидался того, что описал тот же Галич. Пусть другие кричат от отчаянья, От обиды, от боли, от голода! Мы-то знаем – доходней молчание, Потому что молчание – золото!

Защищать обреченное дело бросился лишь Полетика. Он был одним из официальных оппонентов и сказал, что не отказывается ни от одного слова в своем отзыве.
Напомнил, что роль Америки в Намибии была ничтожной. Что даже Маркс употреблял слово "чернокожие". Привел его высказывание, что Африка была "заповедным полем охоты на чернокожих". Сказал: - Если вам мало Маркса, то вот вам Вышинский, - и привел цитату Вышинского со словом "чернокожие". Действия это, разумеется, не возымело.

А мое уважение к Полетике только выросло. А на его участи это поведение, конечно, отозвалось. Дело происходило в начале весны 1949-го, в самый разгар борьбы с "космополитизмом" и "низкопоклонством перед Западом". На ближайшем партсобрании истфака Полетику назвали одним из носителей этих зол. Наверно, и без того выступления он был обречен. Беспартийный завкафедрой. Не талдычил на лекциях политические лозунги. Не изъяснялся словами из очередной передовицы газеты "Правда", как другие сотрудники его кафедры. Да они с ним и не особенно считались. Когда он сделал как-то замечания по диссертациям двух аспирантов, те ответили:
- Мы тут представляем партбюро.

А какой-то недобрый шутник сочинил:
Политика Полетики При тонкостях политики,
При знаньи дипломатии, Не выдержала критики.

Да и сам его упор на важность исторических документов для понимания истории Двадцатого века выбивался из общего тона. От нас, студентов-международников,
требовали знать только что вышедшую брошюру "Фальсификаторы истории". В ней "буржуазных" ученых Запада обвиняли в фальсификации всей истории, особенно же –
истории второй мировой войны. Брошюра была подготовлена – так говорили все – по заданию Сталина. На ней наши молодые борзые преподаватели строили свои лекции и
семинары.

Полетика против этого не выступал, старался держаться в стороне. Но порой не выдерживал – как на защите диссертации Голанта. Нам он читал лекции о международных отношениях и колониальной политике конца Девятнадцатого и начала Двадцатого столетий. Современности не касался, доводил события лишь до первой мировой войны. Аппелировал не к Ленину, Сталину и партии, а к тем многотомным публикациям документов, которые издавались в Германии, Франции, Великобритании. Каждая из этих стран, публикуя архивные документы, старалась обелить себя и обвинить другие страны в развязывании мировой войны. Полетика называл это «битвой документов».

На этом материале он учил нас, как работать с первоисточниками, сопоставлять их, видеть противоречия, выяснять невысказанное, недосказанное, искаженное, и доискиваться до истины, выявлять подлинную сущность событий. Само слово "документ" он произносил как бы подчеркивая, что это главное, с чем имеет дело историк. То-есть учил нас ремеслу историка – тому, что нам и было нужнее всего. Но начальству такой подход к новейшей политической истории не нравился, его считали аполитичным.
А ситуация ухудшалась. К "космополитизму" и "низкопоклонству перед Западом" прибавилось "Ленинградское дело".

Полетика чувствовал, как сгущаются тучи. Было ясно, что дни его на факультете сочтены. Что, несмотря на аристократических предков, и его еще могут зачислить в «безродные космополиты». И тогда он сделал шаг, которого никто не ожидал. Мы, студенты, слышали эту историю так. Он якобы встретил в Москве в Министерстве высшего образования только что назначенного нового ректора Ленинградского университета. Ректор был молодой, во все тонкости дел в ЛГУ его еще толком не посвятили. Тем более, в дела историков – он был по специальности математиком. Полетика дал ему на подпись заявление об увольнении из ЛГУ в связи с переходом в университет в Ташкенте.

Ректор, наверно, посчитал, что Полетика делает благородный шаг: уходит из второй столицы, чтобы помочь развитию образования на периферии, в Средней Азии. И подписал. Так Полетика, специалист по истории дипломатии, показал, что и сам может проявить дипломатические способности. Оказался в Ташкенте, правда, не надолго. Вскоре перешел в университет в Минске. Прожил там два десятилетия. Его враги в ЛГУ, должно быть, кусали себе локти - ушел от них даже без выговора и шельмования!

Но ушел он и от нас, студентов. На кафедре наступили зловещие времена. У студентов моего поколения память о Полетике осталась как о профессионале. Помнили его лекции, суховатые (могли они тогда быть другими?), но насыщенные богатым фактическим материалом.

Как человека, мы его знали мало. Он замыкался в себе. В откровенные разговоры не пускался. Но в отсутствии доброжелательства его не упрекнешь. Летом 1953-го я встретил его на улице (он наведывался в родной Ленинград) и пожаловался: кончаю истфак, рекомендация в аспирантуру есть, но надежд на поступление нет - неподходящие анкетные данные. Он сразу всё понял, пошел просить за меня к заведующему кафедрой Ленинградского пединститута. Полетика был уверен, что его ходатайство сработает: завкафедрой был когда-то его студентом. Но вернулся понурым...

Потом, в 1954-м, не попал в московскую аспирантуру мой друг Юра Соловьев, Я пожаловался Полетике Он знал Юру как очень способного студента. И взял его в
аспирантуру Минского университета (потом Юре предложили место в Ленинграде. В конце пятидесятых и в шестидесятых я встречался с Полетикой много раз. Его
книга о подготовке первой мировой войны переиздавалась в издательстве "Мысль". И он не раз приезжал в Москву. Бывал и у меня. По мелким редакционным поправкам я был связующим звеном между ним и его редактором, Ниной Ивановной Калашниковой.

В начале шестидесятых и я побывал у него, когда приезжал в Минск с лекциями. Держался Полетика теперь куда более раскованно, чем в Ленинграде. Но все же по-
настоящему раскрылся лишь через много лет, издав книгу воспоминаний "Виденное и пережитое".


Эту поразительно интересную книгу он написал в эмиграции, в Иерусалиме. В 1971 году, когда ему исполнилось 75 лет, он был вынужден уйти из Минского университета на
пенсию. Тогда же его падчерица Рена, которую он очень любил и называл дочерью, эмигрировала в Израиль. В 1973-м он вместе с женой последовал за ней. Жена предпочла потом переселиться в США, а Полетика остался в Иерусалиме.

Это его решение, очевидно, было вызвано давней симпатией к еврейскому народу, к тем, рядом с которыми прошли на Украине его детство и молодые годы. Его первая жена, которую он очень любил, принадлежала к довольно известному роду Пумпянских. Вторая, на которой он женился через много лет после смерти первой, тоже была еврейкой. "Еврейский вопрос" Полетика считал важной лакмусовой бумагой для понимания судеб России.

В предисловии к мемуарам он выразил то, что должен считать своей заповедью каждый мемуарист: «Воспоминания следует писать только тогда, когда автор может писать правду». Воспоминания кончаются тридцатыми годами, да и конец тридцатых дан только вскользь. А жизнь в Ленинграде – до 1951-го, недолгое время в Ташкенте, затем – до 1973- го в Минске, затем до 1988-го – в Израиле? Очень надеюсь, удастся что-то разыскать, услышать, найти.

"Виденное и пережитое", - замечательная книга. Исключительная память, наблюдательность. Полетика не сотворил себе кумира ни из белых, ни из красных, ни из
Запада, ни из Востока (ни из Израиля - страны, приютившей его, русского потомственного дворянина).

Как жаль, что эти почти 500-страничные воспоминания до сих пор не вышли на родине, в нашей стране. За рубежом они были изданы дважды, но до сих пор почти
неизвестны в России. Даже имени Полетики - нет в недавно изданном двухтомном биобиблиографическом словаре отечественных историков.

Кончить хочу словами Томаса Манна, которые Полетика дал эпиграфом к своей книге: «Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, и вот
оказывается, что из глубокой связи, инстинктивной общности с окружающим мы создали нечто сверхличное... вот это сверхличное... вот это сверхличное и есть лучшее, что содержится в нашем творчестве».

Памятью о нем мне остались письма из Минска (из эмиграции он не писал), его "Возникновение первой мировой войны" с надписью "Моему дорогому другу Аполлону
Борисовичу Давидсону" и то же - на "Хрестоматии по новой истории", которая издана с его участием в 1953 году. Признаюсь, мне было приятно получить в 1958-м от Полетики добрую оценку моей первой книги и слова: «Знайте, что для такого старого пса исторической науки, читавшего тысячи книг на своем веку, такое признание кой чего да стоит!»
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

jlm_taurus: (Default)
jlm_taurus

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819202122 2324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 04:32 pm
Powered by Dreamwidth Studios