jlm_taurus: (Default)
[personal profile] jlm_taurus
Советское правительство наградило меня за рационализаторское предложе­ние, которое позволило заводу экономить по 15 ты­сяч рублей в год на производственных издержках. Награду я принял с благодарностью: я заслужил ее своим трудом, и мне было приятно, что его оценили. В рус­ских и, к сожалению, в американских газетах снова появились статьи обо мне. Тон этих статей и отклик на них усилили то ложное впечатление, которое уже начинало формироваться обо мне дома.

После принятия советского гражданства: "...Мне пришлось сдать кар­точку иностранного специалиста, которая открывала передо мной двери особых магазинов, торговавших западными товарами. Теперь я обедал в более скром­ной столовой, обслуживающей лишь русский тех­нический персонал, где порции были небольшие, а еда - простая и невкусная. Ради некоей определен­ности я отказался от многих благ, но не жалел об этом, поскольку у меня никогда не хватало времени на удовольствия, доступные в Советском Союзе толь­ко иностранцам. Я надеялся, что более тесное обще­ние с русскими на работе, в столовой и в институте позволит мне лучше выучить язык.

Время от времени меня одолевали сомнения в правильности моего выбора. «Правда ли, что мне ничто не грозит?» - думал я. На заводе и в моем цеху исчезали русские и иностранцы. Может быть, их переводили на другие предприятия? Может быть, страшные слухи о ссылках и арестах справедливы? Тогда я еще не знал ответа на эти вопросы.

К весне 1936 года почти все молодые люди, по­лучившие среднее или высшее техническое обра­зование с 1927 по 1932 год, были арестованы. Та­ким образом, режим сначала создал целый класс специалистов, а потом, усмотрев в нем угрозу своей власти, уничтожил его. Прежде чем ликвидировать квалифицированную техническую элиту, партия и правительство подготовили ей смену. Иначе развитие промышленности могло зайти в тупик.

Новые специалисты получали образование в тех­нических вузах, которые назывались Промышленны­ми академиями. Только после того, как тысячи тщательно отоб­ранных студентов - коммунистов и комсомольцев в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет - прошли обучение в Промакадемии, чистка стала возможной. Промакадемия готовила инженеров по ускоренной программе - за два года. Молодым людям, получив­шим направление на учебу, выбирать не приходи­лось: в случае отказа их ждало строгое наказание. Около 75 процентов студентов принадлежали ко вто­рому поколению горожан. Остальные 25 процентов родились в Москве и Ленинграде, куда их родители, крестьяне-бедняки, приехали в поисках заработка.

Зачисленных в академию студентов разбивали по группам, в которых они оставались до окончания двухлетнего курса. Изучали ли они химию или фи­зику, электричество или гидравлику, им не нужно было проводить исследования, ставить опыты, экс­периментировать, работать в лабораториях. Ради экономии времени из группы выбирали одного, са­мого способного, студента, который сдавал за всех экзамены. На основании его ответов все остальные студенты группы получали дипломы инженеров-ме­хаников, химиков или электриков.

Закончивших академию за два года «вундеркин­дов» (так их называли на нашем заводе рабочие со стажем) назначали на руководящие должности, как только исчезали занимавшие их прежде специалис­ты. Эта явно спланированная и продуманная поли­тика проводилась открыто и жестоко на протяжении нескольких лет. С точки зрения социального плани­рования она, на первый взгляд, себя оправдывала.

Непосредственная задача создания класса «предан­ных партии, подлинно советских специалистов» (го­воря языком лозунгов того времени) была решена. Однако молодым руководителям не хватало ни опыта работы у станка, ни теоретических знаний, которые нельзя получить за два года учебы. Присутствие на заводе этих «вундеркиндов» плохо влияло на рабо­чих, втайне их презиравших.

Как только новые, с точки зрения партии - под­линно социалистические кадры пришли в промыш­ленность, а тысячи других - заполнили аудитории Промакадемий, началась широкомасштабная чистка опытных специалистов. В первую очередь под уда­ром оказались те, кто по направлению правительства учился за границей и потом пришел на смену ста­рым инженерам с дореволюционным образованием и иностранным специалистам. Теперь их считали за­пятнанными, зараженными буржуазным влиянием, безнадежно дискредитировавшими себя контактами с иностранцами. Фундамент, на котором строился технический прогресс в стране, начал быстро раз­рушаться.

Не заметить организованных правительством чис­ток было уже практически невозможно, ведь они захлестнули всю страну - и не только промышлен­ность, но и другие сферы. К 1936 году репрессиям подверглись девять бывших членов Политбюро ЦК партии, возглавляемого Сталиным. Промышлен­ность, министерства, армия лишились лучших из лучших - более половины умнейших людей страны. Главными жертвами чисток стали руководители низ­шего и среднего звена - те, кто осуществлял прак­тическое управление страной. Заводские стенгазеты, радио и пресса постоянно напоминали о необходи­мости «избавить Советский Союз от специалистов, отравленных ядом буржуазной идеологии».

В заводской стенгазете я прочел следующее разъ­яснение грандиозной задачи чисток: Вычистим все чуждые элементы, и в первую оче­редь - получивших образование при царском режи­ме и примазавшихся к советской власти. Их место должна занять кристально чистая молодежь из рабоче-крестьянской среды, свободная от гнилой ин­теллигентщины».

Задача заключалась в том, чтобы сформировать человека нового типа, который должен посвятить со­циализму всю свою жизнь и все свои мысли. Единст­венный смысл существования для него - служение делу социализма, как того требуют партия и прави­тельство. В результате многие талантливые, предан­ные родине молодые люди оказались вне системы: их не принимали в институты и не назначали на руководящие должности. Только из-за их социально­го происхождения к ним относились с подозрением и антипатией.

Одного рабочего-инструментальщика нашего цеха, талантливого молодого парня, жаждущего знаний, не приняли на вечернее отделение Технологического института потому только, что он был сыном право­славного священника. Не помогло ему и то, что он искренне верил в коммунизм. Десятерых русских инженеров, моих соседей по дому, уволили с работы и сослали. С точки зрения властей, они были безна­дежно развращены буржуазной идеологией, посколь­ку несколько лет назад учились в Германии, куда их направили сами же власти.

Репрессии тридцатых годов позднее дадут о себе знать, особенно в тяже­лые годы Второй мировой войны. Среднее звено уп­равления в промышленности, образовании и армии окажется особенно слабым именно из-за отсутствия опыта и таланта у новых кадров.
Чистки привели к деморализации и воцарению безразличия. Лозунги, призывавшие рабочих дог­нать и перегнать Соединенные Штаты за пятнад­цать лет, сменились другими: «Товарищи, сокру­шим врагов народа!»; «Будьте бдительны - враг повсюду!»

Люди исчезали ежедневно. Без суда и следствия их высылали в Сибирь, в тайгу за Полярный круг, и чаще всего никто больше о них не слышал. У нас в цеху работали 750 человек. Однажды утром на ра­боту не вышли девять из них: три мастера, четыре инструментальщика, техник и начальник цеха - ев­рей, получивший диплом инженера-механика в Гер­мании. Через два месяца его и главного инженера завода расстреляли.

С 1934 по 1936 год из нашего цеха бесследно ис­чезли более двадцати человек - инженеры, рабочие-инструментальщики, мастера, даже члены партии. Слухов больше не было, говорить стало слишком опасно. Все жили в постоянном страхе, каждую ночь ожидая услышать громкий стук в дверь, возвеща­ющий о приходе тайной полиции (НКВД, как она тогда называлась). Ни один человек не чувствовал себя в безопасности. Я был так же беззащитен, как и любой другой советский гражданин. Надеяться на то, что меня пощадят, как члена Моссовета, не приходилось.

Иностранцы автоматически попадали под подоз­рение. С приходом к власти Гитлера и Муссолини для немецких и итальянских рабочих с моего за­вода все было кончено. Советский Союз считал фа­шистские страны своими ненавистными врагами, Гитлера сатаной, а Муссолини - его подручным. Почти каждый день газеты сообщали о жестокостях фашистов. В Москве хорошо знали об откровенных нападках Гитлера на большевизм.

В конце тридцатых годов к нам на завод прибыла группа австрийских рабочих. Их называли шуш-бундовцами, по имени Шушнига, бывшего канцлера Австрии, выступившего в 1938 году против аншлю­са. Нацисты арестовали канцлера и заключили его в тюрьму. Такая же судьба ждала и тысячи его сторонников в Австрии, но некоторым из них удалось бежать и найти пристанище в Советском Союзе.

Австрийцам предоставили работу на нашем заводе и поселили - по четыре человека в комнате - в од­ном из домов для иностранцев. Но через несколько недель они затеяли драку: кровь лилась ручьями, было много пострадавших, большинство из них попа­ли в заводскую больницу. Заводская администрация и НКВД провели совместное расследование, показав­шее, что в группу австрийских рабочих втерлись на­цистские шпионы. Через несколько дней всех авст­рийцев уволили с завода. Куда их отправили - за границу или на другой завод, в ссылку или в моги­лу - неизвестно.

После этого инцидента начались аресты всех не­мецких специалистов без разбору, в том числе и коммунистов. Жены нескольких из арестованных пришли ко мне за помощью. Они попросили меня разузнать что-нибудь о судьбе близких. Я тогда еще был членом Моссовета, и они наивно полагали, что это может что-то значить. На самом же деле я ни­чем не мог им помочь. Я подозревал, что их мужей уже нет в живых, но как им об этом сказать? Когда женщины ушли, я разрыдался. Через две недели они тоже исчезли.

Я заметил, что рабочие, которые внимательно следили за обстоятельствами судебного процесса (над Ягодой), с каждым днем все больше мрачнели: их явно одолевали дурные предчувствия. Я ощущал, что и без того низкий моральный дух на заводе падает. Идеализм старых большевиков и воспитанной ими молодежи поддерживался успешным свержением царского режима и ленинскими обещаниями рав­ноправного общества. Однако надежды на будущее пошатнулись во время чисток и рухнули во время московских процессов. После того как на место Яго­ды пришел вчера еще никому неизвестный, низко­рослый, тщедушный человечек по фамилии Ежов, репрессии только усилились.

Ягоду и других подсудимых признали виновны­ми и приговорили к расстрелу. На следующий день после вынесения приговора весь завод погрузился в уныние. За сорок четыре года жизни в Советском Союзе я понял, что русские не только способны бес­конечно предаваться тяжелым думам, но и наделены сверхъестественной способностью предчувствовать опасность. Так было и в тот памятный день. Все ра­ботали кое-как: некоторые стояли у станков, словно зомби, другие расхаживали из стороны в сторону, сгорбившись и засунув руки глубоко -в карманы. Зрелище, надо сказать, гораздо более грустное, чем советские похороны. Не слышалось даже обычной болтовни о еде или погоде. Только станки гудели.

Не то чтобы рабочие скорбели о главе тайной по­лиции - другом им он явно не приходился. Скорее, они готовились к новым страданиям, предчувствуя их приближение. Они хорошо знали, что это такое, ведь страдание для них столь же естественно, как сон и еда. Что до меня, то не проходило и дня, чтобы я не задумывался о том, в какой ад я угодил. Потеряв американское гражданство, я потерял возможность вернуться домой.

Послом США по-прежнему оставался Буллит. Разумеется, ждать от него помощи не приходилось. Если бы случилось чудо и я вернулся домой, то там меня ждали бы все те же проблемы: я был черным, на меня навесили ярлык красного, и стране цари­ла депрессия, а меня могла удовлетворить лишь квалифицированная работа. Кроме того, в России я мог стать инженером, и отказаться от осущест­вления заветной мечты было невыносимо трудно. Итак, я просто продолжал жить сегодняшним днем. Думал только о том, как не впасть в уныние, как выжить.

В эти предвоенные годы одно стало для меня аб­солютно ясно. Я понял, что, хотя Америка далека от совершенства. Советский Союз - это не земля обето­ванная. В так называемом раю для угнетенных ца­рила страшная тирания, не имеющая ничего общего с идеалистической картиной, которую демонстриро­вали внешнему миру. Я знал многих идеалистов, приехавших в Россию из разных стран. Исполненные лучших намерений. они искренне верили, что им предстоит участвовать в созидании земного рая, обещанного Марксом и Лени­ным.

Такими идеалистами были, например, доктор Розенблиц и его жена. Они оставили в Калифорнии все, что приобрели благодаря успешной стоматоло­гической практике доктора Розенблица, - красивый дом, две машины, элегантную одежду. Родственни­ки и друзья пытались отговорить их от поездки в Россию, но они стояли на своем. Я познакомился с Розенблицами вскоре после их приезда в Совет­ский Союз: они были полны энтузиазма и готовы к любым приключениям. Доктор Розенблиц привез с собой в дар Советскому Союзу новейшее медицинское оборудование. Его установили в одной из московс­ких поликлиник, и американский врач обучал там секретам своей профессии русских студентов-стома­тологов. Меньше чем через год Розенблицев арестовали и отправили в разные лагеря на Крайнем Севере, где температура нередко опускается до пятидесяти гра­дусов ниже нуля. Оттуда они не вернулись.

Большую пользу принесли нашему заводу шесте­ро русских американцев, в 1931 году вернувшихся на родину, чтобы строить идеальное социалистичес­кое государство. Простые рабочие, они на-собственные сбережения закупили в Америке современные электроплиты, сами установили их в нашей завод­ской столовой на тысячу мест и научили русских ими пользоваться. Со дня открытия завода в марте 1932 года большинство рабочих обедали именно в этой столовой и были ею очень довольны. Как-то в 1937 году пятеро из шести русских аме­риканцев не явились на работу: ночью их арестовали. Шестой вскоре покончил жизнь самоубийством.

Трагический конец ждал на родине еще одну груп­пу русских американцев. Эти энтузиасты, которые привезли в Россию оборудование для современной прачечной и помогли установить его на нашем за­воде, сгинули во время чисток 1936-38 годов. На­сколько я знаю, никто их больше не видел.

С ужесточением репрессий стало ясно, что ника­кого закона вообще не существует. Чувство справед­ливости не могло устоять перед страхом услышать ночью громкий стук к дверь. На заводе ни один че­ловек не осмеливался жаловаться на что бы то ни было. Все знали: стоит только указать на допущен­ную кем-то несправедливость или попытаться само­стоятельно справедливость восстановить, и тебя от­правят в Сибирь.

Чистки - это ад в любом случае, но при Ежове они стали дикими, непредсказуемыми, безумными: уче­ные, артисты, государственные деятели, инженеры, учителя, врачи, рабочие, офицеры, дворники - всем грозил арест, все были потенциальной мишенью. Ежовщина продолжалась до начала 1939 года

С 1930 года, когда я приехал в Советский Союз, газеты и радио трубили о том, что коммунизм должен распростра­ниться на весь земной шар, и долг каждого советско­го гражданина - служить этой цели. Под названием всех газет и журналов красовался призыв: «Проле­тарии всех стран, соединяйтесь!».

Теперь же на передний план выступил патрио­тизм. Во всех цехах были развешаны гигантские лозунги, призывающие любить родину. Плакаты с такими же призыиами украшали вокзалы. Даже цветы вдоль железной дороги были высажены та­ким образом, что они составляли не яркие узоры, а лозунги. Русских заклинали: «Любите свою ве­ликую родину!» Дух интернационализма ушел в прошлое. Разумеется, меня никто не мог принять за русского, и это не замедлило сказаться. Знакомые, которые раньше относились ко мне по-дружески, теперь чурались меня. На улице прохожие пере­стали меня приветствовать, а нередко выказывали презрение.

В Москве на улицах стали попадаться немецкие военные. В основном они вели себя вполне друже­любно. Среди русских желания брататься с немцами я практически не заметил (правда. Красная армия переняла у нацистов строевой шаг). И дело было не только в том, что их любимыми продуктами теперь снабжали бывших врагов. Пропаганда разжигала патриотический пыл, отчего все иностранцы вызы­вали недоверие.

К середине июля 1941 года число иностранцев на нашем заводе резко сократилось. В 1932 году, когда я пришел на завод, нас было 362 человека. Из них остались лишь двое - один венгр и я.

....Немцы продолжали наступать, и чем ближе они подходили к Москве, тем больше ощущался недо­статок продуктов в городе. Черный хлеб, сушеная рыба и чай без сахара по тем временам считались роскошью. Однако, несмотря на скудный рацион, рабочие повышали производительность труда. Пока шла война, они были настроены патриотически н готовы на жертвы. Они вступали в соревнование друг с другом - кто больше часов проработает безвозмезд­но. Они все свои силы отдавали делу победы.

Из-за нехватки рабочих рук в военное время, на заводе произошли кое-какие кадровые перестановки. Главным инженером нашего цеха назначили некоего Громова, Скоро между нами пробежала черная кош­ка. Все началось с Завадского. Этот честолюбивый технолог обычно штудировал иностранные журна­лы в поисках новых идей, которые могли бы приго­диться для повышения производительности труда. И вот у американцев или англичан он такую идею нашел. Несколько недель он просидел за чертежной доской, после чего еще долго обдумывал свое усовер­шенствование. Наконец, Завадский отдал чертежи в цех. Все детали разработанной им пресс-формы пре­красно монтировались друг с другом, кроме одной. Гигантские усилия были потрачены на эту деталь.

Проектировали и изготовили три ее варианта - все тщетно. И тогда Громов попросил меня помочь Завадскому, дескать, Моссовет дал нам десять дней на решение этой задачи. «Пожалуйста, не отказывайтесь, - упрашивал он меня. - Я знаю, только вы один способны нам по­мочь. Сделайте ради всего нашего цеха, и я буду навек вашим должником». Никогда не видел, что­бы Громов так расчувствовался. Я пообещал попро­бовать.

Начал с того, что изучил чертеж Завадского, а потом, часа через четыре, спроектировал необходи­мую деталь. Громов дрожал от волнения, когда я протянул ему поправки к проекту Завадского и свой чертеж. Он приказал всем мастерам нашего цеха от­ложить остальные дела и заняться в первую очередь моей деталью.

Товарищ Робинсон будет руководить работой», -сказал Громов. На следующий день он получил то, что хотел. На этот раз пресс-форма Завадского дала результат. Производительность возросла в семьдесят два раза. Через неделю все, кто принимал участие в этом проекте, получили премии. Завадскому выпла­тили 2500 рублей. Другие, чей вклад был гораздо скромнее моего, получили от 150 до 1 500 рублей.

Когда кассирша протянула мне 75 руб­лей, я почувствовал себя оскорбленным. Попросил вернуть деньги Громову и передать ему, что я рабо­тал не ради вознаграждения, но чтобы помочь заводу. Мое поведение не могло не разозлить Громова. Он перестал со мной разговаривать. Однако вскоре я был вознагражден: к нам в цех пришел сам директор завода и при всех поблагодарил меня за то, что я спас проект Завадского.

****
Работа требовала физических сил, приходилось поднимать и переносить тяже­лые детали в неотапливаемом цеху. Из-за нехватки продовольствия нас кормили только один раз за всю двенадцатичасовую смену. Обед состоял из тарелки остывшей похлебки, в которой плавали несколько капустных листьев, кусочка мяса (меньше тридцати граммов), сваренного в той же похлебке, двух ложек пюре с топленым маслом и ломтика хлеба весом в пятьдесят граммов.

После того как мы приступили к работе, рацион нам не увеличили. Рабочие жаловались на голод, а им напоминали о том, что солдаты на фронте рискуют жизнью, защищая родину. Несмотря на героический труд рабочих, условия были невыноси­мыми. Я видел, как мужчины, стоявшие у станков с распухшими от холода руками и ногами, плака­ли от боли. Некоторые теряли сознание от голода и усталости. За две недели двое рабочих умерли прямо в цеху.

Только когда стала падать производительность труда, мастера участков попросили начальство уве­личить рацион. В свою очередь директор завода об­ратился с такой же просьбой в Совет министров, и через неделю после этого в столовой вместо двух ло­жек картофельного пюре стали выдавать по четыре. Рабочие, получив добавку, повеселели, и производи­тельность труда выросла. Однако на несколько сот рабочих (в том числе и на меня) увеличение рациона не распространялось. Причины никто объяснять не собирался. Но мы-то знали, что нас объединяет: мы были беспартийными. С каждым днем силы мои убывали.

Никогда в жизни мне так не хотелось есть. Присущее мне жиз­нелюбие пропало. Цех, куда я, бывало, приходил с таким же удовольствием, с каким ребенок приходит на площадку для игр, превратился для меня в пы­точную камеру. Я то и дело поглядывал на часы и считал минуты до окончания смены. Вялость, голо­вокружение и головные боли не проходили. Я только и думал, что о еде.

В цеху многие рабочие ослабли настолько, что с трудом могли контролировать свои физиологические потребности. То и дело кто-нибудь срывался с места и бежал в уборную. Там обычно всегда стояла оче­редь, и несчастные либо пытались найти укромный уголок, чтобы справить нужду, либо возвращались в цех в мокрых брюках. Случалось, рабочие мочи­лись прямо у станка. Даже мастер не обращал на это внимания. Такую же картину можно было увидеть на улице.

В разгар голода на заводе открыли столовую для элиты. В ней кормили директора и его заместителей, инженеров, партийных секретарей, начальников це­хов, некоторых из мастеров, а также особо пригла­шенных. Хотя рабочих это разозлило, у них не было сил, чтобы протестовать. Мое и без того тяжелое по­ложение намного ухудшилось, когда администрация решила по-новому организовать питание рабочих. По непонятной причине она открыла столовые рядом с цехами, вместо того чтобы кормить всех в большой общей столовой. В этих столовых действовал закон джунглей - побеждали сильнейшие.

Во-первых, еду теперь готовили рядом с рабочим местом. Запах пищи дразнил нас все утро. К обеду мы превращались в стаю диких зверей. Некоторые из рабочих останавливали станки за пятнадцать ми­нут до перерыва, подходили к столовой и не сводили глаз с дверей. Это была не обычная очередь, а толпа. Все в напряжении ждали момента, чтобы ворваться в столовую. Как только двери распахивались, люди бросались к еде, пихаясь, отталкивая друг друга, ру­гаясь- Они бежали, словно обезумевшие животные, готовые затоптать упавших.
Я не мог присоединиться к толпе по двум причи­нам: из-за слабости и отвращения. Итак, пришлось обходиться без обеда. В полдень я оставался сидеть за своим рабочим столом и довольствовался куском черного хлеба с солью.

***
Космос Придя утром на завод, я заметил что рабочие заметно повеселели. Трое коммунистов кинулись ко мне и громко, чтобы все вокруг могли услышать, заявили: «Товарищ Робинсон, как моргла Америка запустить в космос какой-то апельсин­чик и объявить на весь мир, что она нас догнала? Несмотря на эти уловки, нас, советских людей, не обмануть».

Эта резкая смена настроения застала меня врасп­лох. Еще накануне я сам пытался ободрить их, уве­ряя, что успех Америки ни в коей мере не умаляет достижения их родины. Прошло всего несколько часов, и они обращаются ко мне, как к противни­ку, ища основания для вновь обретенного чувства оптимизма. Я не выдержал: «Товарищи, мне кажет­ся, что вы несправедливы ко мне. Я живу здесь уже больше двадцати пяти лет. Во время войны я трудил­ся вместе с вами, голодал, ночевал в бараке. Только один раз за все это время я выехал из Советского Союза, чтобы навестить мать, в 1930-е годы. Почему я должен отвечать за то, что Америка совершила или не совершила?»

Поскольку они привыкли к моей уступчивости, моя тирада их озадачила, и они не знали, что отве­тить. «Вот вы, - продолжил я, - пытаетесь завязать со мной спор о космических достижениях США, а ведь многие из вас приехали в Москву из деревень и не были там по крайней мере двадцать пять лет. А что если я стану спрашивать с вас за то, что про­изошло в вашей деревне неделю назад? Это будет честно?» Более опытный из коммунистов, вступивших со мной в разговор, ответил: «Товарищ Робинсон, мы знаем, что вы с нами уже давно, но и мы, да и вы не забыли, что вы не русский и не родились Советском Союзе. Естественно, Америка вам бли­же»

Не важно, что я был гражданином их страны, платил налоги, был членом профсоюза, плохого сло­во не сказал про Советский Союз и не расхваливал США. Для них я не только оставался иностранцем, чужаком, которому традиция и врожденное чувство не позволяют доверять, но и представителем Соеди­ненных Штатов. Они завидовали Америке и пере­носили эту зависть на меня. Отвечать я не стал: в любом случае это было бы глупо, и я бы опоздал на рабочее место. А это дало бы повод секретарю партийной организации цеха написать в заводскую газету статью и обвинить меня в лентяйстве и от­сутствии дисциплины. Я поспешил уйти: для меня гораздо важнее было сохранить репутацию хорошего работника, чем одержать верх в споре.

В моем цеху настроение рабочих явно перемени­лось к лучшему. Стратегия Кремля давала результа­ты. Один из коммунистов подошел ко мне и сказал с издевкой в голосе: «Америка-то запустила в космос апельсинчик! Представляешь, его не только не вид­но, но и не слышно». Он пренебрежительно захихикал

Через пару дней на первой странице заводской газеты я прочел статью, которая все разъяснила. «Как могла такая высокоразвитая страна, как США, запустить в космос объект столь маленького разме­ра, да еще и надеяться, что весь мир примет его за настоящий спутник, тогда как это всего-навсего ма­кет?» - говорилось в статье. Поскольку представ­ление об американцах, как лживых, вероломных интриганах, давно было внедрено в сознание рабочих, новый пропагандистский трюк удался.

Жаль, что я не был у себя в цеху 21 июля 1969 го­да, когда пришло сообщение о высадке американс­ких астронавтов на Луне. 21 июля 1969 года стало днем расплаты за тще­славие. Я проводил отпуск в доме отдыха под Мос­квой. Было прекрасное солнечное утро. В девять часов, когда отдыхающие собрались на завтрак, в столовую вошел директор дома отдыха. Он громко прочистил горло и попросил минуту внимания. Вы­глядел он подавленным, и я приготовился услышать плохие новости. Наверное, умер кто-то из членов Политбюро.

«Товарищи, я должен сделать важное сообщение, - начал директор. - Двое американских космонавтов совершили посадку на Луну и до сих пор там находятся. В 10:30 в зимнем актовом зале будет демонстрироваться документальная хроника, переданная через специальный спутник на землю». Слезы навернулись ему на глаза. Не сказав больше ни слова, директор вышел из столовой.

Все двести семьдесят отдыхающих сидели молча, не шелохнувшись, словно громом пораженные. Ник­то не притронулся к завтраку (он состоял из тарелки каши, хлеба с маслом и стакана кофе). Три женщи­ны за моим столом всплакнули. Тишину прервал мужчина слева. *Черт бы их побрал!- прошептал он. «Как же так?» - донеслось из-за соседнего столи­ка. Мужчина, сидевший напротив меня, выругался. Потрясенные обрушившейся на них новостью, от­дыхающие разошлись по своим комнатам. Не было обычного для этого времени оживления. Я пришел в актовый зал пораньше, сел в углу и раскрыл книгу. Мне очень хотелось посмотреть хронику, но немножко побаивался - ведь я был единственным иностранцем, да еще и американцем.

пришли не только отдыхающие и работники дома дыха, но и колхозники из соседнего села. Что это было за зрелище! Затаив дыхание, мы мотрели, как Нил Армстронг и Базз Олдрин ступи­ли на поверхность Луны. Вместо естественных для такого момента аплодисментов послышались всхли­пывания, а кто-то не смог сдержать рыданий. Когда короткая хроника закончилась и зажегся свет, люди некоторое время оставались на своих местах, а по­том молча потянулись к выходу. У многих на глазах были слезы. Я вышел одним из последних - старал­ся не попадаться на глаза русским, пребывавшим в столь подавленном состоянии. На улице все муж­чины и почти все женщины медленно двинулись в одну сторону, образовав нечто вроде похоронной процессии.

Любопытство одержало верх над осто­рожностью, и я, держась на безопасном расстоянии, пошел вслед за ними. Оказалось, что отдыхающие направлялись в сельский магазин в двадцати мину­тах ходьбы от дома отдыха, чтобы там утопить свое горе в бутылке. Скоро перед магазином выстроилась очередь за водкой и солеными огурцами. Потом все расселись на траве и принялись молча пить и закусывать. Че­рез некоторое время поднялся на ноги какой-то ма­ленький лысый толстяк и произнес речь. Его при­меру последовали еще несколько человек. Главный смысл их выступлений состоял в том, что высадка американцев на Луне - это очковтирательство и что Советский Союз скоро перегонит Америку - если уже не перегнал. Примерно через час я вернулся в дом отдыха. Всю неделю никто не приставал ко мне, как к иностранцу, с расспросами, никто не произно­сил патриотических тирад о превосходстве русского народа и советского образа жизни.
****
Формально расовой проблемы в Со­ветском Союзе не существует, однако на самом деле это далеко не так. В первые дни в Сталинграде я не понимал, на­сколько силен здесь расизм, поскольку мне при­ходилось защищаться от своих соотечественников, американских рабочих-контрактников, которые воз­намерились меня выжить. Кроме того, в начале тридцатых годов советское правительство прини­мало иностранцев с, распростертыми объятиями; но всего лишь через несколько лет каждый иност­ранец оказался под подозрением, как потенциаль­ный враг или саботажник.

После войны офици­альная политика состояла в восхвалении русского народа - лучшего в мире. Со старых предрассудков смахнули пыль и пустили их в оборот. Быстро распространился антисемитизм; евреи - или, как их уничижительно называли, «жиды», - снова стали людьми второго сорта. Вступить в брак с евреем или еврейкой - значило уронить себя в глазах русcких друзей и родственников. Из-за постоянного социального давления смешанные браки зачастую заканчивались разводом. К концу пятидесятых го­дов евреев перестали принимать в ведущие учебные заведения страны, а большинство из тех, кто успел сделать партийную или военную карьеру, сместили с руководящих постов.

Из всех этнических групп и национальностей хуже всего русские относятся к черным и азиатам. Я узнал о фанатической нетерпимости русских к сво­им же советским гражданам из восточных регионов страны на второй год войны. К нам на завод прислали большую группу желтокожих мужчин из Узбе­кистана и Казахстана, чтобы заменить ушедших на фронт рабочих. В действующую армию азиатов ста­рались не брать, а направляли их в строительные батальоны: считалось, что им можно доверить разве что лопаты и кирки, но не оружие. Они ворочали камни, валили лес, строили дороги, как американ­ские каторжники.

Сообщение о том, что к нам едут рабочие из Сред­ней Азии, вызвало всеобщее неодобрение. Заводские относились к ним с брезгливостью; послушать их, так азиаты были и глупые, и ленивые, и злобные, и вероломные, да еще от них плохо пахло. Одна­ко, оказавшись в чужой среде, среди враждебно на­строенных людей, рабочие из Средней Азии, на мой взгляд, вели себя скромно и спокойно. Разумеется, были у них свои проблемы - плохое знание русского языка, недостаток технического опыта, неприспо­собленность к жизни в большом городе. В Москве жизнь их превратилась в настоящий ад. На работе русские осыпали их насмешками и оскорблениями. Какие бы неполадки ни случались, вину неизмен­но взваливали на кого-нибудь из азиатов. Мне было странно слышать, как издевались наши рабочие над узбеками и казахами, которые летом не снимали теплых халатов.

Им и в голову не могло прийти, что такая одежда служит прекрасным термоизолятором и азиаты, в отличие от них самих - краснолицых и потных, не страдают от жары. После нескольких месяцев издевательств рабочие из Средней Азии од­новременно, как по команде, снизили темп работы. Через несколько дней ни одного из них не осталось на заводе. Думаю, что их не расстреляли на месте, а отправили на родину только потому, что страна в военное время особенно нуждалась в рабочей силе.

Среди русских распространено мнение, что китай­цы, японцы и корейцы принадлежат к особой породе людей, отличающейся необыкновенной хитростью. Благоразумный русский и не подумает жениться на китаянке или кореянке. Я много раз замечал, с ка­ким предубеждением относятся русские к людям желтой расы. Свидетелем одного такого случая я стал летом 1953 года во второразрядном доме от­дыха. Северные корейцы тогда были на хорошем счету, ведь они сражались против американцев. Из Северной Кореи в Советский Союз стали приезжать молодые люди, чтобы получить техническое обра­зование, не доступное им на родине. Один из них, летчик по имени Чанг, участвовавший в воздушных боях с американцами, отдыхал в том же доме отды­ха, что и я.

В первый вечер, который, по традиции, был ве­чером знакомств, симпатичная девушка пригласила Чанга на танец. Он великолепно танцевал, легко и свободно, и в следующие несколько дней их мож­но было часто увидеть вместе: девушка занималась с Чангом русским языком, а по вечерам они тан­цевали. Однажды я невольно подслушал разговор двух отдыхающих, пришедших поглазеть на танцы. «Хорошо бы родители запретили девчонке путаться этим азиатом», — сказал один. «Я с ними погово­рю, иначе дело кончится желтокожим косоглазым младенцем. То, что мы помогли корейцам выиграть войну с Америкой, еще не значит, что нам нужны желтокожие дети. В конце концов, мы культурнее их», - согласился с ним его собеседник.

Чанг с девушкой сели возле меня. Было заметно, что они увлечены друг другом. Кореец наклонился к своей спутнице и прошептал ей на ухо что-то смеш­ное. Она засмеялась. Их близость не понравилась одному из сидевших за моей спиной. Он встал, подо­шел к девушке и сказал: «Валя, ты смотри, поосто­рожней, иначе настрогаешь нам маленьких чангов. Думай, что делаешь». Молодые люди не нашлись, что ответить. В следу­ющий момент Валя вскочила, взяла Чанга за руку, и они ушли с танцплощадки.

К концу пятидесятых годов усилиями советского руководства в сознании русских людей укоренился кичливый национализм, который я, чернокожий и не русский, едва мог выносить. К 1962 году расизм принял острую форму. На всех чернокожих смотре­ли, как на людей второго сорта. Казалось, навсегда ушла в прошлое та страна, в которой жили простые, радушные, дружелюбные русские люди. Такого от­кровенного расизма, по-моему, не было в Америке даже в двадцатые годы, не говоря уже о более позд­нем времени.

По крайней мере большинство американцев - не только черных, но и белых - сознают, что в Америке есть бытовой и институциональный расизм. Про­тив этого зла ведут борьбу различные политические группы, организации и отдельные лидеры. Что же касается Советского Союза, то русские категоричес­ки отрицают существование расовых, националь­ных и этнических предрассудков в стране.

Date: 2016-04-10 07:31 pm (UTC)
From: [identity profile] vitaly-il.livejournal.com
Прочитал с удовольствием! Не знал, что в 69-м собирали народ чтобы показать высадку на Луну.
Кстати, возможно вам будет интересно - на "Эхе Москвы" есть передача про Буллета - http://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/1736836-echo/.

Date: 2016-04-11 07:38 pm (UTC)
From: [identity profile] jlm-taurus.livejournal.com
Спасибо, послушаю.
Там еще много интересных моментов, как его не пускали в
Африку по приглашениям африканских послов в 60х-70х. Формулировки были примерно:
"Климат слишком жаркий для товарища Робинсона"
или "не исключен рецидив частнособственнических чувств"

Date: 2016-04-13 05:39 pm (UTC)
From: [identity profile] vitaly-il.livejournal.com
Люди работали творчески! :-)
Я почему-то был уверен, что всем писали что-то вроде "считаем нецелесообразным".

Date: 2016-04-11 08:12 pm (UTC)
From: [identity profile] igor-piterskiy.livejournal.com
Рассказы про голод - это в эвакуации в Куйбышеве. Моя мать тоже эвакуировалась с 1-м ГПЗ в Куйбышев, и тоже воспоминания у нее остались не самые приятные.

Date: 2016-04-11 10:10 pm (UTC)
From: [identity profile] jlm-taurus.livejournal.com
совершенно верно.
Он пишет, что было очень холодно, и он бы не выжил,
но ему удалось вернуться на ГПЗ в Москву, следуя советам добрых людей.

Там еще момент, как в ночь перед эвакуацией, 16 октября,
рабочим обещают выплатить деньги, они ждут много часов,
к ночи потихоньку звереют, и начинают бить стекла,
и тогда появляется кассир и начинает выдавать деньги

Date: 2016-04-12 05:57 am (UTC)
From: [identity profile] igor-piterskiy.livejournal.com
А есть где-нибудь полный текст? Что-то я не смог найти...

Date: 2016-04-13 02:22 pm (UTC)
From: [identity profile] jlm-taurus.livejournal.com
Нет, я не нашел, только отрывки. Надо книжку купить или ждать )))
Тираж был 3000 экземпляров в 2012 году

Date: 2016-10-22 08:08 pm (UTC)
From: [identity profile] jlm-taurus.livejournal.com
Появилась на флибусте

Profile

jlm_taurus: (Default)
jlm_taurus

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819202122 2324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 04:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios